Помоги проекту - поделись книгой:
Анастасия Татулова рассказывает:
— Кто-то надоумил нас, что мебель очень хорошо покупать в Китае. И мы поехали в мебельный город. Целый город, который производит и продает мебель. Сказочное, причудливое место. В Китае есть такие города. Есть даже город одноразовой посуды. Есть город пластиковых тазиков. Мы поехали на четыре дня и ничего не делали, только покупали. Пользовались при этом оглушительным успехом. За нами всюду бегали китайцы и кричали: «Белые волосы, синие глаза, можно сфотографироваться?» Потом кричали: «Белые волосы, круглые глаза». Наверное, у нас глаза округлились от многообразия столов и стульев. В общем, это были такие «Каникулы Бонифация». Очень клевая поездка, мы довольные вернулись назад. Стали ждать контейнер.
Ну, во-первых, вместо обещанных полутора месяцев он плыл к нам три месяца. Во-вторых, когда он приплыл (а это было ровно накануне открытия кафе) и мы его распаковали… Классический пост в сетях: «Девчонки, никогда не покупайте платья из Китая по интернету!»
В общем, то, что приехало, оно совпадало с тем, что мы заказывали, но не слишком. Не по всем параметрам. Скажем, ты заказал стол одного размера и цвета, а приехал стол. Это да, стол. Но другого цвета и размера. Это был какой-то треш. Мы стали что-то перекрашивать. Надо было за склад платить. Диваны мы нелепые купили. Очень низкие, на них было неудобно сидеть.
К тому моменту я еще не понимала, что Лена — она про атмосферу, а не про бизнес, не про деньги и тем более не про мебель. Поэтому она все покупала, что видела. Мы потом три года, если не четыре, продавали эту ахинею. Стаканы пластиковые из этой поездки только недавно закончились, слава богу.
Елена Подвысоцкая:
— Но задумки-то были правильные.
Анастасия Татулова:
— Ну да, ну да. Что-то в этом роде.
Мои ошибки
В Италии, в живописном местечке возле озера Гарда (а в Италии не бывает неживописных местечек), Анастасия с сотрудниками «АндерСона», приехав на выставку, посетили сначала знаменитую винодельню, а потом обнаружили кофейню и «немыслимо вкусную кондитерскую», которую держала та же, что и винодельню, семья.
— Прямо судьба, — говорит Анастасия. — Я таких пирожных не видела нигде. И, конечно, стала проситься сразу на кухню. Мы разговаривали через переводчика, но тот парень, который работал там шеф-кондитером, он улыбался, говорил по-английски и все время повторял: «Это же очень просто!» Я потом привозила его в Москву, к нам на фабрику, и когда его спрашивали: «Вот как получается, например, такое ваше безе?» — он все говорил: «Это очень просто. Я беру сахар, беру белки, все перемешиваю…» Мы потом много раз все это обговаривали со своими, как так выходит. Просто сахар, просто белки, просто я ответственно отношусь к своей работе, просто я стою у окна в полстены и перемешиваю белки с сахаром и смотрю на озеро. Прямо за окнами озеро. И я все вспоминала эту картину: солнце падает в окна, створки распахнуты, озеро блестит, и все это перемешивается в миске, это солнце, сахар, белки, воздух. Безе — пирожное воздушное. Воздух важен.
И потому, когда мы подросли и нужно было помещение для большого производства, для нашей «Фабрики счастья», я искала место с окнами и видом. Но какие виды в промзонах, где как раз и располагаются чаще всего сдаваемые в аренду корпуса? А наше первое маленькое производство, оно вообще было в полуподвале и без окон.
Так я наткнулась на это вот здание. Не мегакрутое. Не идеальное. Но с огромными окнами, высокими потолками и видом на сквер. И я взяла его в аренду, не до конца разобравшись, а у кого, собственно, я его арендую. Это была ошибка. Теперь я плачу за воздух, который был мне так нужен, свою цену. Вообще мне была важна мечта, идея. Но за этим зданием стоял конкретный человек, и мы с ним из перпендикулярных вселенных.
Далее — истории про три ошибки, которые чуть не стоили «АндерСону» жизни: история про яйца, брачный контракт и дырочку в углу.
— Вообще, самые мои болезненные ошибки в бизнесе связаны с людьми, все до одной, — рассказывает Анастасия. — Когда начинаешь размышлять об этом, то приходит аналогия с браком. И брак, и бизнес — это не про материальное, это строительство чего бы то ни было из людей.
Ошибка первая: многие энтузиасты, начинающие бизнес, пускают в дело «дружеские деньги», не оговорив при этом права и обязанности сторон, не подписав документы, не заключив корпоративный договор. Кто-то это делает, чтобы не сглазить (как с брачным контрактом), кто-то — просто не считая это важным, а кто-то, как я, просто откладывая формальности на потом.
Здесь я все сделала вроде бы как не надо. У меня были средства, которые я заработала в найме. Я вложила их, и у меня была подруга со стажем дружбы двадцать лет. Которая вложила часть своих денег в мой бизнес. Разница случилась в том, что для меня она вложила в МОЙ бизнес, а для нее — в НАШ бизнес. Это классическая проблема — чужие деньги в деле. Изначальная договоренность заключалась в том, что она хочет участвовать в «клевой идее» деньгами. Но скоро мы оказались в ситуации, когда она подумала и сказала: «Не, ну я тут тоже не последний человек. Давай рулить вместе!» А потом предложила продать бизнес, потому что ей стали нужны деньги. А затем, испугавшись того, что начало происходить с рублем и нефтью, захотела вернуть залог, который мы использовали в кредите. Ну и пошло-поехало.
Это довольно болезненная история. В тот момент я остановила развитие компании и каждое утро просыпалась с мыслью, что этот день может быть для моего бизнеса последним. На самом деле это было самое тяжелое время для «АндерСона» за все восемь лет нашего существования.
Это очень страшно — каждый день понимать, что компания висит на волоске от гибели, и все-таки заставлять себя идти на работу.
Мы потратили год на то, чтобы договориться о цене выкупа доли подруги, а когда договорились, подписали рассрочку, и я только в 2016 году закончила выплачивать ей деньги за выкуп этой доли в уже немаленькой компании и мы смогли более-менее мирно расстаться. Лишь после этого моя компания стала моей компанией.
В общем, мы не то чтобы не сошлись с ней характером — дело было в разном отношении к жизни. Ну и в неподписанных бумагах…
Вторая ошибка: лучше быть одному, чем с кем попало.
Это когда при формировании рабочей команды кажется, что тот или иной работник, который не дотягивает или устал, перегорел, может исправиться и начать работать по-другому — так, как тебе нужно. И поэтому расставаться с ним пока рано. Особенно если у него были заслуги перед компанией.
Вот тут сложный вопрос. Как в супружестве: можно ли воспитать мужа? Можно ли воспитать начальника производства? И да, и нет. В молодых коллективах люди растут, меняются, расцветают или разочаровываются, находят свое место или, напротив того, видят, что эта сфера деятельности им не по душе. И коллектив «АндерСона» имеет немало примеров блестящих кадровых прорывов и примеров воспитания чувств.
Анастасия говорит:
— У нас много хороших случаев, когда человек на определенной позиции просто не мог себя проявить, не подходил, а потом мы находили то, от чего его реально прет и таращит. Он на новом месте горы сворачивает. Это самая классная штука. Надо просто, чтобы человек хотел искать. И чтобы компания была готова этим заниматься, потому что процесс сложный.
Но тут нужно различать: помочь человеку найти себя и начать работать более смело, раскованно, мощно — можно; изменить самого человека — нельзя. Нельзя изменить что-то главное — характер и обусловленный характером взгляд на вещи. Так что в своем коллективе воспитать начальника производства вполне возможно, а воспитать конкретного человека — никак.
В 2016-м же в «АндерСоне» случилась большая, настоящая неприятность — эпидемия сальмонеллы. Поставщик яиц привез партию, зараженную сальмонеллой. А надо понимать, что яйца в кондитерском цеху — это ключевой ингредиент: все заказные торты, все пирожные, все десерты — везде есть либо белок, либо желток, либо и то и другое. Когда источник заражения нашли и все выяснилось, поставщика выявили и подали в суд, который компания выиграла, но это уже другая история. Про то, как удержаться от убийства людей, которые не несут никакой ответственности за производимый и поставляемый ими продукт. К слову, после этой истории в «АндерСоне» появилась постоянная лаборатория, где проверяют безопасность продуктов, а куриные яйца и курица, переносчики того самого злополучного сальмонеллеза, вообще ушли из «АндерСона» навсегда. Теперь только перепелиные в кухне, а в кондитерской продукции полностью безопасный пастеризованный белок и желток.
Но в тот ужасный момент казалось, что рушится все — все, что создавалось эти пять лет. Анастасия говорит, что необходимость выйти и вести переговоры с семьями, в которых заболели дети, была одним из самых нелегких в ее жизни испытаний. Но на передней линии рядом с ней и даже впереди нее была все это время Катя Волкова, первый помощник, вернувшаяся как раз за месяц до этого в компанию из декрета и вышедшая на новую для нее должность руководителя службы по работе с гостями. «То есть прямо в пекло попала», — смеется сейчас Анастасия.
Компания оплатила лечение, выплачивала деньги за проведенные праздники, потеряв в общей сложности больше пяти миллионов рублей. И все это время не переставая искала причину. Был остановлен выпуск тортов, проверены повторно все до единого сотрудники, чтобы понять, откуда взялся вирус сальмонеллы. И самое страшное, что ни одна проверка ничего не дала — источника не было. Дошли до мыслей о диверсии даже. Компания несколько недель жила в жесточайшем стрессе. А потом наконец-то выявили эту злосчастную партию яиц, но ужас оказался в том, что заметить ее могли куда раньше, на второй день эпидемии, если бы руководитель фабрики просто сказала правду…
В таких инцидентах не бывает виноват кто-то один — это всегда совокупность ошибок разных людей, а в конечном счете — первого лица. И свой просчет Анастасия четко зафиксировала уже позже: она недооценила опасность, которую таит в себе компромисс в вопросах, не терпящих компромиссов.
Компания стремительно шла вперед, объемы росли, и это требовало перемен во всех ее подразделениях, в том числе и на фабрике. Но директор фабрики никаких перемен не хотела и в какой-то момент встала в оппозицию к компании. Было понятно, что дальше нам не по пути.
— Увольнять ее, не найдя замену, было страшно, казалось, что лучше хоть с каким-то руководителем на фабрике, чем без него, и я продолжала тянуть эту историю дальше и дальше, — вспоминает Анастасия. — Я точно чувствовала неправильность происходящего, но что случилось, то случилось.
Вообще, оппозиция к компании — это чрезвычайно интересная рабочая ситуация, в которой есть что-то от феодальной раздробленности. Это когда начальник подразделения, казалось бы, чрезвычайный патриот своего отдела (что — разве нехорошо?), начинает как бы защищать свой феод от вмешательства собственника компании. Это его вотчина, она правильно выстроена, там все зашибись, а если где-то недоработки, то виноваты поставщики, гости, критиканы, и вообще «я не могу работать в атмосфере травли со стороны завистников».
— Вся история кончилась тем, что мы уволили наконец-то директора фабрики и ввели такой контроль, который позволяет надеяться, что компания никогда больше не столкнется с подобной проблемой, — говорит Анастасия. — Но осталась наука: если у руководителя начинает расти инстинкт самосохранения, а не инстинкт защиты компании, с ним нужно немедленно расставаться.
И расставаться нужно в один день, сразу, как решил, не тянуть, не ждать, не искать замену. Лучше быть одному, чем с кем попало. Это вообще про брак сказано, но сюда тоже сильно подходит.
Третья ошибка: вера в магию идей. Иллюзия, что хорошая и правильная идея сама все обустроит.
Это когда мечта стала важнее реальности. В случае с «АндерСоном» мечта сделать фабрику с большими окнами почти в центре города задвинула соображения элементарной безопасности и стала актуальнее знания, кому же этот корпус на самом деле принадлежит.
Бизнес таких романтических порывов не прощает и больно бьет таких романтичных натур по носу или лбу.
Не будем зацикливаться на конкретных людях. Просто возьмем за основу некий типаж, бренд. Представьте себе тип крепкого имперца, мужчину шестьдесят пять плюс, женатого третьим браком на своей секретарше. На стене у него висит портрет президента и триколор. Телефон играет мелодией из фильма «Офицеры». С женщинами бизнесмены такого типа в равноправные деловые отношения не вступают, потому что, во-первых, она женщина в пятницу вечером, во-вторых, трезвая.
— Они сдали нам помещение, которое, как потом выяснилось, было в аварийном состоянии, — говорит Татулова. — Им об этом было известно, у них все исследования на руках были, но нам они ничего не сказали. Просто сдали цеха, в которых пол в любой момент мог провалиться, потому что нагрузка на перекрытия невозможная. Мы выяснили это, когда были уже глубоко в ремонте, вложили уйму денег и пора было переезжать. Конечно, составили претензию, вели переговоры, нам удалось продлить арендные каникулы, но это мелочь по сравнению с тем, сколько мы на этой лжи потеряли. К концу стройки мы находились в конфликте и личном, и судебном, мы вынуждены были вместо ремонта провести полную реконструкцию здания, которое нам не принадлежало.
Несколько месяцев ежедневного мотания нервов, позиция той стороны была: не нравится — уматывайте. Но на тот момент в здание мы вложили уже сорок миллионов рублей, взятых в кредит под залог имущества и личного, и компании. Ежедневные переговоры с юристами, без юристов — ничего не помогало, тупик. Это был еще один момент, когда история «АндерСона» могла закончиться. Анастасия уже готова была съезжать, и если бы это случилось, то на вторую попытку у нее не осталось бы ресурсов.
«Чем вы отличаетесь от тех предпринимателей, которые не достигли успеха?» — спросили однажды Билла Гейтса. «Только одним, — ответил основатель Microsoft. — Каждый раз, когда мне становилось невыносимо и хотелось все бросить к чертям, я принимал решение остаться в бизнесе».
— То, что мы привыкли называть «безвыходной ситуацией», — это иллюзия, — считает Анастасия. — «Безвыходная ситуация» — внутреннее состояние человека, а не объективное свойство реальности. Решение любой проблемы есть всегда. Не всегда бывает лишь желание его найти. Одно из главных правил в бизнесе звучит так: никогда не сдавайся. Ищи. Если тебя загнали в угол, проковыряй там дырочку и посмотри, что за стеной, — может, там клад.
— И я позвонила своему другу Грише, с которым мы когда-то вместе работали.
Он здоровый харизматичный мужик, большой, очень эмоциональный. И он может! Прям может произвести нужное впечатление. Мы его одели шикарно, он взял с собой Vertu. Я наняла лимузин и двух охранников, одетых как в кино. В костюмах и с оружием. И Гриша пошел к ним на встречу. А арендодателям я сказала: «К вам придет человек, который держит наш бизнес, вот с ним и разговаривайте».
Короче, он подписал у них все мои документы.
Харизматичный друг говорил все то же, что говорила им я. Но он был с охраной, с оружием, с пафосом, с Vertu и крепкий мужчина ростом сто девяносто. Все. Моим арендодателям этого было достаточно. Битва была выиграна, дополнительное соглашение со всеми нашими условиями было подписано. После этого на долгое время, до тех пор пока с той стороны не сменился собственник, мы с ними перешли к состоянию нейтралитета.
Понимаете, их раздражало все, что мы собой олицетворяем. У нас есть дворик, и там до нас была клоака, все разломано. Мы изначально договаривались, что облагородим территорию: сделаем забор, посадим деревья. Когда мы принесли им макет забора (а отношения наши уже были далеки от прекрасных к тому времени), наш арендодатель сказал: забор должен быть серый, как у нас. И добавил легендарную фразу: «Зачем вы в нашем говне рай устраиваете?»
То есть они удивительные люди. Их бесило, что мы сирень сажаем, потому что на контрасте всё, что рядом с этой сиренью, выглядело еще грустнее. Если бы я эти слова не слышала своими ушами, я решила бы, что это кто-то выдумал, как живую литературную деталь. А главное, их это не подвигало к мысли навести порядок самим. У них на дворе по-прежнему грязь. Они хотят, чтобы мы жили в такой же грязи. И я никогда не видела, чтобы человек в этом прямым текстом признавался. Нам с такими людьми сложно. И им, мне кажется, с нами сложно. Ценности разные.
Мои ценности
А какие они, ценности?
Анастасия Татулова:
— В семейном строительстве есть один классический закон. Ты не можешь требовать от ребенка соблюдения тех правил, которые не выполняешь сам. Потому что все, это беда. Ты воспитаешь безобразие какое-нибудь. Ханжу с протестными настроениями.
И в бизнесе точно так же. Ты не можешь транслировать людям «не свои» ценности, те, по которым сам не живешь. Я, например, не могу требовать от людей пунктуальности. Потому что я непунктуальна.
Но есть свод моих правил, моих ценностей, которые я имею право распространять в компании. И я его сформулировала, этот свод.
Я мегатрепетно отношусь к деньгам. У меня никогда не было дедушки Рокфеллера. Я гуляю на свои.
Но это не история про жадность. Это значит, что, если я вижу нерационально потраченные деньги, у меня начинает болеть пятка. Меня бесит, когда люди не понимают ценности денег.
Сейчас модно искать инвестиции и открывать стартапы. Или собирать деньги на краудфандинговых платформах. Я вообще считаю, что это вредно. Потому что ты, начиная дело, как бы не ищешь никаких решений. Мы получили столько-то денег. Можно купить вот это, это и это. И деньги кончатся. Миллион историй таких «как мы промотали миллион».
У меня не так. Мне нужно на открытие нового кафе двадцать миллионов. У меня есть тринадцать. Семь не хватает. Поэтому семь надо где-то взять. Где взять? Надо позвонить, договориться с поставщиками, что мы вам сейчас, смотрите, платить не будем, потому что мы строимся. Зато мы вот сейчас построимся, и вы будете гораздо больше нам продавать. Надо договориться о поставке оборудования. Мы сейчас даем десять процентов, потом еще десять процентов, а потом полгода в рассрочку отдаем все остальное. То есть ты выстраиваешь систему договоренностей и взаимозачетов. Ищешь и используешь финансовые инструменты: оборудование в лизинг, в банке овердрафт, чтобы перекрыть кассовый разрыв во время стройки.
А можно взять кредит или попросить на платформе у добрых людей двадцать миллионов и на них открыться. Но в чем тогда твоя ценность? На двадцать миллионов можно было три кафе открыть!
Я конкретная. Я не про процесс, я про результат. Вот я спрашиваю: «Работа сделана?» А мне отвечают: «Сделана! На девяносто шесть процентов!»
Это как? Результат в процентах не измеряется, он либо есть, либо его нет. В таких случаях сравнения со спортом очень помогают. Это как если б вы сказали: «Мяч влетел в корзину на девяносто шесть процентов». Гол забит? А гол не забит. Вопросов больше не имею.
Есть такой философ и психолог Оскар Бренифье. Он практикующий бизнес-тренер, ведет семинары и часто бывает в Москве.
Тренинги у него меганеприятные. Его называют мастером неудобных вопросов. Ты должен себя прямо вывернуть наизнанку, чтобы остаться на его тренинге. Я знаю много взрослых людей, однокашников, которые ушли через пятнадцать минут. Но если ты отрешишься от своего эго и посидишь-послушаешь, то он научит очень простой вещи. Он научит задавать вопросы. Ты спрашиваешь у коллеги: «Как дела?» Он тебе говорит: «Хорошо». Это не равно вопросу: «Ну как, у тебя работа сделана?»
У меня такая история была с младшим сыном — недаром Бренифье считает вопросы родительства и выстраивания бизнес-процессов смежными областями. Я Тиме — он тогда учился во втором классе — задавала вопрос: «Как дела?» Приходила с работы и спрашивала. Он говорил: «Хорошо». На следующий день: «Как дела?» — «Хорошо». «Как дела?» — «Хорошо». И тут пришло время идти на родительское собрание, и я на этом собрании журнал посмотрела, а там — мама дорогая! — одни двойки. Выслушала все, что в школе думают про меня и моего ребенка. Я прихожу домой и говорю: «Как же ты мне говорил, что все хорошо? Я же у тебя спрашивала!» А он мне отвечает: «Ты не спрашивала, какие у меня оценки. Ты спрашивала, как у меня дела. А дела у меня хорошо!» И все.
Так вот, Бренифье учит, что в девяноста процентах случаев мы получаем ответ, который начинается со слов «Понимаешь…». А ты должен научиться ставить правильные вопросы и просить людей отвечать односложно. Только «да» или «нет». Просто ответь, ты забил этот гол?
Я очень результативная. Сейчас появился термин «фоллоуапер», то есть человек, который может довести любое дело до конца. Это я.
У меня написан список дел, и, если я не успеваю выполнить хотя бы один пункт, это источник глубочайшего душевного дискомфорта. Когда я поняла, что таким образом загоняю себя в угол, стала серьезнее структурировать этот список, не впихивать туда все, что я хочу сделать в один день. Потому что не впихнется. И я лягу в три часа ночи с ощущением зря прожитой жизни, потому что, блин, есть еще шесть пунктов. Самая беда начинается перед отпуском и Новым годом. Особенно перед Новым годом. В полночь надо, чтобы был пустой список. Я упорная, то есть я буду работать, если надо, по двадцать четыре часа в сутки — надо так надо, значит, такой период у меня. Я не могу все бросить и сказать: «Я устала, пойду отдохну». Не пойду я никуда. Сделаю, и тогда пойду отдыхать.
Трудолюбие. Я тот человек, который считает, что ничего невозможно добиться без труда. Я не могу отрицать фактор удачи в жизни. Но мне кажется, что даже если человеку повезло, то дальше должен быть только труд, и тяжелый. Это важная для меня ценность. Человек, который не умеет трудиться, не мой. Наверное, это выросло из семьи. Папа у меня адмирал. Он всю жизнь работал именно так — постоянно. Он в шесть утра уходил, в десять вечера приходил. Он говорил: «Вы что, не понимаете — я Родине служу!» Он мегатрудолюбивый человек. Мое отношение к труду во многом от него. Надо делать что-то осязаемое. Сейчас, когда моя компания приняла именно осязаемые очертания, мне часто задают вопрос: «Как и почему у вас получилось?» Я думала, как отвечать. Сейчас мой ответ таков: «Потому что сразу у меня ничего не получалось. Это все были вещи, которые стопятьсот раз не выходили, но их просто надо было сделать стошестьсот раз, и тогда на сто тыщ шестьсот первый что-то начинало складываться».
Все, что построено или придумано, — производственный процесс, подразделение, компания в целом — все нужно постоянно дошлифовывать. Как вещь. Как деталь на станке. Это процесс непрерывного улучшения. Для меня нет понятия «озарение». Любое озарение — это результат тяжелого труда по выпиливанию лобзиком и начало нового этапа, когда придется сделать еще больше.
Мне не нравится «идеальное». Я не люблю штамповки. Мне нравится все «кривенькое». По крайней мере, в компании мы именно это слово употребляем, когда формулируем свое отношение к совершенному. Я не люблю правильного, канонического сочетания цветов. Всегда можно придумать что-то свое. Я не люблю гладкие, идеальные пирожные, в которые можно смотреться, как в зеркало. Мне всегда кажется, что, если человек с таким бесконечным педантизмом относится к форме, он что-то важное пропускает в содержании. Я не верю в глянцевое совершенство. Мне не нравятся одинаковые стулья или одинаковые кресла вокруг стола. И дома. И в кафе. Мне нужно, чтобы разновысокое было. Чтобы что-то выбивалось из общего ряда. Как выбивается все, что мы делаем. Я хочу, чтобы видна была индивидуальность. И жизнь дышала.
Я прямая. Очень. Я не боюсь критики и не боюсь критиковать. Я считаю, что критика — это двигатель.
Когда я разговариваю с людьми, у которых что-то не получается по работе, я не смягчаю свои слова. Я честно говорю: «Вот там-то и там-то не получается. Смотри сам — сможешь ли ты это исправить?» Тут важно, чтобы человек отвечал за свое решение. Это важно для каждого этажа управления. Когда компания стала расширяться, мы запретили слова «администрация» и «руководство». Потому что, если оно есть, можно сказать: «Администрация приняла решение уволить тебя». Это слово, за которым нет личности, за которым скрывается неведомая сила, на которую можно свалить все. Все то, что ты хочешь сказать своему сотруднику, не желая при этом брать на себя личную ответственность.
Есть широко известная формула руководителя среднего звена, которая звучит так: «Они приняли решение, я вам сейчас его донесу, я с ним вообще-то не согласен, но защитить вас не смог». Когда человек говорит такого рода вещи — это все, это провал. Потому что, если ты считаешь «решение компании» неправильным, у тебя есть право уволиться, уйти. Но если ты остаешься, то ты часть компании, это решение становится твоим тоже. Ты идешь и говоришь: «Мы так решили. Я так решил».
Я знаю, что каждым своим словом и действием должна доказывать людям, что я имею право учить их жить. Имею право, потому что сама придерживаюсь тех правил игры, которые мы установили для всех. Там, где я отступаю от них, там я никого ничему не учу. И в конце концов, как сказал мне один важный для меня человек, хорошие люди — это те, за которыми интересно идти дальше.
Съедобное и несъедобное
Первый «АндерСон» на улице Островитянова открылся, производство поднималось, но сбыта пока не хватало, и компания использовала любую возможность заработать на стороне. Началась эпоха разового кейтеринга. Выездного, то есть обслуживания мероприятий.
— Первый же выезд был феерическим, — вспоминает Анастасия. — Потому что пришла Ленка и говорит: «Я познакомилась с мужиком».
Ну что тут скажешь?
«Не, — говорит, — ты не поняла. Он Городецкое гульбище делает».
А это что такое? Подвысоцкая объясняет: это рыцари какие-то, в какую-то тьмутаракань едут и что-то там интересное делают. Городецкое гульбище.
«У них там костюмированный бал, то есть бой, им нужно палатку с едой поставить. А я им уже сказала, что мы абсолютно подходим».
Я только спросила: «Лен, на чем поедем-то?»
Елена Подвысоцкая:
— В общем, наша машина с продуктами уехала на гульбище в пять утра. Наемная, заказанная в транспортной компании — своих еще не было. Она в пять утра загрузилась на производстве и в семь должна была быть на месте. А я с прошлого вечера там живу, палатку мы красивую сделали, баранки развесили в этнодухе. Стою я возле этих баранок, жду продукты.
Анастасия Татулова:
— В общем, звонит в десять утра мне Ленка и говорит: «А где машина?» Я вроде и не знаю, вовремя уехала. Мы звоним в транспортную компанию, они связываются с водителем. А водитель говорит: «У меня пробило колесо. И что-то в машине сломалось. Я стою где-то в Зеленом Раздолище и не знаю, что делать, наверное, не доеду никуда». А там всё, вся еда, весь лед. Лето, жара сорок градусов, и всё там в этой машине. Холодильная установка в машине тоже не работает. Потому что кондиционер не работает. Да и мотор не работает. «Очень, — говорит мужик, — жарко мне!» Жалуется. Мы компании предъявляем: «Делайте что хотите, давайте вторую машину». А в этот момент уже встает пробка на шоссе, потому что все, выходной. Ленка трезвонит и рассказывает: «Я тут, короче, очень красивая стою. Есть шатер, надпись „АндерСон“, а больше ни хрена нет. Сделайте что-нибудь!»
Мы подорвались и поехали на своих легковых автомобилях, потому что транспортная компания ответила нам, что не знает, что в такой ситуации она может сделать. Погрузили на себя все, что сумели, как-то довезли до места.
Это «гульбище» само по себе было поучительным — оказывается, количество людей не всегда пропорционально количеству выручки. Потому как исторические реконструкторы увлечены своим делом, но эти люди — они немного не про деньги. А мы подготовились, всю ночь пирожки пекли, у нас полный фургон пирожков. Короче, они там почти ничего не покупали. Но зато у нас было полмашины льда.
Елена Подвысоцкая:
— Было очень жарко. Главное, на чем мы заработали в тот день, — это был лед. И его ни у кого не было. Мы клали его во всё. Приходили люди и говорили: «Продайте лед!» А мы: «Не-е-е, мы лед не продаем. Мы можем вам что-нибудь со льдом продать, выковыривайте!» И потом уже, в завершение этой дневной эпопеи, когда мы, уставшие, сидели у шатра, подходит к нам такая маленькая девочка, маленькая-маленькая, и говорит: «Тетя, можно баранку?»
А у нас, если помните, шатер в сельском стиле, с баранками. Я на выдохе: «Возьми, конечно». Девочка молча, не говоря ни слова, берет баранку и уходит. Мы — что ж. Невежливая девочка, бог с ней. Через пять минут, как в мультфильме, молча налетели сорок детей, снесли нас, шатер, расхватали баранки и волной унеслись к ряженым родителям. Мы сидим такие, смотрим друг на друга, и тут мальчик какой-то отставший подбегает: «А вон она пришла и сказала, что вы баранки бесплатно раздаете!»
Поделиться книгой: