Как разбудить в себе Шекспира. Драмтренировка для первой пьесы

Травили даже Флобера, блестящего стилиста! «Впечатление, остающееся после чтения романа Флобера [“Мадам Бовари“], не есть обыкновенное впечатление: это какая-то смесь отвращения и презрения, чего-то гнетущего, как кошмар, и томящего, как знойный день без капли воды для утоления жажды, чего-то оскорбляющего душу и пугающего воображение. <…> Крепок тот, кого не возмутит он до дна души!» – писала Евгения Тур. Впрочем, не одну Тур задел роман – вскоре после публикации Флобер и редактор журнала «Ревю де Пари» были привлечены к судебной ответственности за «оскорбление морали».

Вы боитесь негативных отзывов на ваш текст, но представьте себя на месте писателя, которого травит огромная государственная машина. Отвратительная грубая критика, клевета, издевательский тон публичных выступлений и выступлений в прессе, суды, отлучение от материальных ресурсов, от работы и заказов, невозможность опубликовать новые тексты – все это переживали Зощенко, Пастернак, Ахматова, Булгаков, Мандельштам, Бродский и многие другие.

И даже такие популярные и вроде бы признанные властью поэты, как Маяковский, получали от публики не только любовь. Например, сохранились записки, которые Маяковский получал на концертах. «Все ли поэты влюблены в себя вот так, как вы, ишь ты “солнце” ну и гвозданул». «Голос ваш сочен/Только противен на вкус/Потому-то я в Сочи/Вами не увлекусь», «Почему вы пишете такие хуевые вещи, как “Баня”?»

Огрести можно даже от брата-литератора, и не только при жизни. Помните, как называл Набоков Достоевского? «Дешевым любителем сенсаций, вульгарным и невоспитанным». А о лауреате Нобелевской премии по литературе Хемингуэе: «Я впервые прочел его в начале сороковых годов, что-то о колоколах, яйцах и быках, отвратительно» (в оригинале: bells, balls and bulls).

В общем, критиковать будут, иногда даже жестко. Но мир – не наша добрая мамочка, он не обязан нас целовать в попку и нежить. Примите это как неизбежную ступень на пути взросления.

Я перфекционист, моя планка установлена высоко

Видели таких людей, которые годами и десятилетиями пишут одну пьесу, снимают один фильм, сочиняют один роман и никому не показывают? Можно назвать это красивым словом «перфекционизм», но по сути за ним скрывается обыкновенная трусость. Человек боится все той же критики, негативной оценки – боится, что рухнет его корона грандиозности. Тут же спрятана лень – человек не хочет трудиться, работать над языком, героями, сюжетом. Он хочет, чтобы сразу все было идеально, без усилий. Но так не бывает, поэтому он продолжает мечтать и ничего не делать. Если ничего нет, то ты недосягаем для критики и можешь важно раздувать щеки и жестко троллить тех, кто посмел что-то сделать. Но ты сидишь на трибуне, в то время как настоящая жизнь разворачивается на футбольном поле.

Я написал пьесу, потому что мне было любопытно. Это разве серьезная мотивация?

В конце жизни Ингмар Бергман оглядывался назад и старался понять, что такое искусство и в чем заключались лично его мотивы. «И если я, несмотря на всю эту скуку, несмотря ни на что, утверждаю, что хочу заниматься искусством, то делаю это по одной простой причине. (Я отбрасываю чисто материальные соображения.) Причина – любопытство. Безграничное, неутоляемое, постоянно обновляющееся, нестерпимое любопытство толкает меня вперед, ни на минуту не оставляя в покое, полностью заменяя жажду общности, которую я испытывал в былые времена. Чувствую себя осужденным на длительный срок узником, внезапно выброшенным в грохот и вой жизни. Меня охватывает неуемное любопытство. Я отмечаю, наблюдаю, у меня ушки на макушке, все нереально, фантастично, пугающе или смешно. Я ловлю летящую пылинку, возможно, это фильм – какое это имеет значение, да никакого, но мне эта пылинка кажется интересной, посему я утверждаю, что это фильм».

Ну уж если Бергман создал столько шедевров из чистого любопытства, то нам с вами грех не воспользоваться таким прекрасным импульсом. Кстати, возможно, что жизнь на земле тоже возникла просто из любопытства.

Я – бездарность: моя пьеса не победила на конкурсе и не поставлена в театре

Что такое конкурсы? Это группа продвинутых читателей – театроведов, драматургов, режиссеров, завлитов, актеров, – которые ищут хорошие пьесы. Но представление о том, какая пьеса хорошая, а какая плохая, у всех может быть разным – «кому и кобыла невеста». Бывает, что новый экспериментальный текст оказывается непонятым жюри или, наоборот, в угоду эксперименту задвигается хорошо сделанная пьеса. Бывает, что на конкурс прислано очень много текстов, и среди этих сотен пьеса еще неизвестного автора может остаться незамеченной. А может быть, вашему тексту уделили достаточно внимания – просто действительно он менее талантливый, чем остальные. Что делать в такой ситуации? Писать следующую пьесу. А потом следующую. И следующую. Если вы написали пять больших серьезных пьес, и ни одна из них не была замечена, то… пишите шестую. Потому что только на практике вы имеете возможность повысить художественную ценность ваших текстов. У каждого свой путь, и ваш путь, возможно, длиннее, чем у кого-то другого. Учитесь, читайте современную драматургию, ходите на семинары, курсы и снова пытайтесь.

У меня нет времени и условий, чтобы писать

Никогда нет времени и условий для того, что неважно. И всегда есть время делать то, от чего зависит сегодня наша жизнь, здоровье, счастье. Все остальное отодвигается на задний план, в туманную область «неплохо было бы», и постепенно жизнь устаканивается до ритуалов, привычных паттернов – до колеи, о которой мы то и дело здесь вспоминаем. В какой-то момент эта колея перестает быть лучшим способом выжить, наоборот – становится самой большой преградой между вами и жизнью, вами и счастьем. И наступает точка бифуркации: вы хотите сделать рывок к переменам, но боитесь, старая оболочка трещит, но не лопается. Вам как будто не хватает сил, уверенности, гарантий, вы ждете, что вдруг из ничего возникнет какая-то особая поддержка, создадутся самые лучшие условия, появится бездна времени. Этого никогда не будет.

Уже больше года Гарсиа Маркес стучал по клавишам печатной машинки посреди бедной квартиры, семья задолжала кругленькую сумму мяснику, машина была заложена, детям то и дело было что-то нужно, жена нудила: «Не хватало еще, чтобы твой роман оказался плохим». До триумфа «Ста лет одиночества» оставалось совсем немного, но нужно было немного денег, чтобы разослать рукопись по издательствам. Тогда они заложили миксер и фен.

Нет времени и условий? Расскажите это Франсуа Рабле, который успевал быть врачом, философом, богословом, юристом, математиком, музыкантом, астрономом, кулинаром, переводчиком и писателем. Папа и мама сдали маленького Франсуа в монастырь, где он и учился вопреки всему – дедовщине и постоянным службам, которые прерывали его учебу и занятия литературой. А еще Рабле могли сжечь за «ересь», как его друга Этьена Доле.

Расскажите это Михаилу Бахтину, сосланному в Северный Казахстан и по ночам сочиняющему свою великую монографию о Рабле.

Знаете, как рождался сценарий фильма «Персона»? «Решение показать светлую жизнь присутствует изначально, – признается Бергман, – и принято оно в тот момент, когда жизнь представлялась мне поистине невыносимой». Бергман переживал глубокий кризис, был недоволен собой. Времени совершенно не было: руководство театром, в котором все плохо, съемки на телевидении. И тогда он установил строгое расписание: завтрак в 7:30, прогулка и изнурительная работа в кабинете, без чтения газет и журналов, без телефонных разговоров, без контактов с кем бы то ни было. «Чувствую, что приближается решающая битва. Нельзя больше ее откладывать. Я должен прийти к какой-то ясности. В противном случае с Бергманом будет покончено навсегда». Слава богу, Бергман победил.

Теперь задумайтесь, ради каких синиц в руках вы предаете своих журавлей? Вы делаете массу мелких дел, их делать привычно, несложно, но это отнимает силы, время, энергию. А журавлей в небе вы не ловите, предаете их. Это отнимает последнюю энергию и радость жизни. У вас складывается ощущение, что вы не родились, не воплотились. Что часть вашей личности так и осталась нереализованной, спрятанной, преданной. Каждый раз, занимаясь мелкими делами, вы бросаете камень в своего журавля.

Эта ситуация хорошо знакома всем людям искусства. Художник Покрас Лампас работает каждый день, независимо от того, есть заказы или нет, – он работает для себя и постоянно пробует новое. Время, здоровье, деньги – все это стояло на кону в начале его пути. Перед первым крупным заказом для Ламборгини он весь год отказывался от более мелких коллабораций с другими брендами.

Хотите родиться? Хотите состояться на 100 %? Значит, найдете время и создадите условия. Агата Кристи писала между делом, в дороге, ночью на кухне, когда уложит детей, – всегда, когда выдавалась свободная минута. Кто-то пишет утром до работы. Кто-то увольняется и ставит все на кон. Кто-то берет отпуск. Кто-то пишет час посреди дня или на выходных. Можно писать даже во сне, если поставить такую задачу.

Я пишу-пишу, а потом мне становится неинтересно

Потеря интереса может быть симптомом сразу нескольких состояний. 1) Это может быть боязнь критики, страх ошибиться, сделать неидеально. 2) Отсутствие положительных эмоций: ты пишешь, мучаешься, у тебя вскипает мозг, а вознаграждения никакого – только призрачное в далекой перспективе. 3) Та самая ситуация синиц в руках: вот же они, а эти журавли, ну их, отложим на потом. 4) Перегрузка, перетрен: мозг устал, он хочет передышки.

Потеря интереса подстерегает всех начинающих приседать, бегать, кататься – трудно, скучно, плохо получается, тело не слушается, мышцы слабые. Что с этим делать? Можно переждать этот момент на силе воли – просто продолжить. Найти свое маленькое крошечное удовольствие от процесса, свое предвкушение будущих побед, призов, постановок, фестивалей, гонораров, будущих прорывов и восхищения читателей. Маленький шаг для человека и гигантский шаг для человечества, да – незаметное усилие, а на самом деле ты делаешь свою судьбу.

Если речь идет о перегрузке – то есть вы действительно до этого хорошо поработали, – то нужен отдых. Отложите текст на неделю-две-месяц и не думайте о нем. Вы удивитесь, как легко и продуктивно вернетесь к нему спустя короткое время.

Вообще, скука – это золотое состояние, которое нужно тщательно культивировать. Давайте разделим человечество на две половины: обыватели и художники (подразумеваем: производители культурного контента). Что делает обыватель? Лежит на диване и потребляет контент: фильмы, сериалы, книги, лекции. Иногда он идет куда-то ради потребления: в кино или в театр, в филармонию. Он чувствует себя в безопасности: никто не может покритиковать его, потому что обыватель ничего не производит. Наоборот, сам обыватель вправе критиковать то, что он потребляет, – и тогда он выглядит значительно и умно. Другое дело художник – этот вечно подставляется: каждый может дать негативный фидбэк, плюнуть в душу, высмеять, высокомерно указать. В чем бонусы? Острое ощущение жизни, приливы энергии, счастье, эндорфины. Не всегда, конечно, но в среднем такая жизнь – это повышенные обороты, а не тление, в которое часто превращается повседневность обывателя.

Так вот, вернемся к скуке: это такое состояние мозга, когда он вынужден производить образы из ничего, чтобы не зависнуть. Вы не даете ему ничего родить, если непрерывно толкаете в себя чужие истории, звуки, образы. Незаметный труд вашей души, эта тонкая паутинка, этот нежный сталактит моментально разрушится, если вы постоянно вторгаетесь. Представьте, что семечко упало в плодородную почву и стало прорастать, но вы каждый день выкапываете его, чтобы проверить, как там корни. Поэтому подружитесь со скукой. Вам должно быть скучно, не развлекайте себя. Побудьте в диалоге с собой, с чем-то невысказанным в вас, не до конца осознанным.

Чем занимается драматург, так это непрерывно ест красную таблетку. «Съешь красную таблетку, Нео, и ты узнаешь, как все на самом деле». Поэтому тренироваться писать пьесы бывает так нелегко. Приятно жить в иллюзиях, а без иллюзий – нужна смелость. Но мы должны дать людям именно ясность, в этом наше предназначение или, если скромнее, работа. И совершенствование мастерства – это тоже процесс очищения от иллюзий, это утомляет, конечно. Но, как мы помним, Нео остался доволен. В конце фильма он звонит по телефону: обещает, что покажет людям, запертым в Матрице, что они на самом деле живут в мире, где нет правил и границ, – в мире, где «возможно все», после чего взмывает в небо.

Ну и помните, что в нашем деле побеждают не спринтеры, а стайеры. У нас не забеги на короткие дистанции, а длинный марафон, 42 километра 195 метров. Вообще, удалось что-то или нет, часто определяется тем, хватило ли настойчивости, упорства, терпения, характера. Хочешь быть писателем – качай ягодичную мышцу, потому что железная задница тебе явно пригодится.

Уязвимость

Следующий уровень настройки – настройка уязвимости. «Жизнь – это так больно, – говорил Энди Уорхолл. – Если бы мы могли стать механистичнее, мы бы испытывали меньше боли. Было бы хорошо, если бы нас удалось запрограммировать так, чтобы мы делали свою работу эффективно и радостно». Но сам Энди не торопился стать механистичнее, иначе бы он перестал быть художником. Похоже, Уорхолл знал секрет: уязвимость – необходимое для писательской работы состояние, позволяющее работать с болью, своей и чужой. Об этом же говорит документалист, режиссер и преподаватель Марина Разбежкина: «Первый опыт работы художника – снять колдовство с личной травмы. Научиться работать со своей болью. Только потом можно начинать работать с другими».

Снова разделим человечество на две категории: обыватель и художник. Обыватель отращивает толстую кожу, потому что это естественно – никто не хочет, чтобы его ранила жизнь и другие люди. С возрастом мы все превращаемся в терминаторов: нам не больно, не страшно, у нас жесткий панцирь. Мы как будто надеваем огромный толстый тулуп, в котором не чувствуем грубых прикосновений, холода, жары.

К сожалению, из состояния терминатора ничего ценного не напишешь. Художнику необходимо чувствовать других людей и себя, и панцирь/металлические доспехи этому мешают. Нужно входить в продуктивное состояние, а для этого уметь разоружаться, истончать кожу. В работе писателя ценятся обнаженные рецепторы.

Обыватель только пользуется тем, что открыл ему художник, пережевывает вторичное, ест крошки со стола художника. Художник же – первопроходец, Христофор Колумб, открывающий новые земли, новые перспективы, возможности. И он понимает свою уязвимость.

Дидактика

Многие начинающие писатели формулируют свою художественную задачу так: я хочу повлиять на мир, сделать так, чтобы добро победило зло. Для этого я напишу пьесу о добре, научу людей, как надо. Не буду описывать ужасы, а сразу перейду к светлому.

К сожалению, такая стратегия не работает. Изображение добра не приведет к тому, что люди автоматически станут хорошими. И обратная ситуация – зло, к счастью, не станет для нас более привлекательно, если мы прочтем о нем в пьесе. Об этом писал еще Лотман: «Искусство – не учебная книга и никогда не было каким-то практикумом по морали. Мы говорим, что современное искусство очень опасно – там очень много пороков. Возьмем Шекспира. Что мы читаем в его трагедиях? Убийства, преступления, кровосмесительство, ужасные действия на сцене. В одной трагедии вырывают глаза (это “Король Лир”), в другой – вырезают язык и обрубают руки изнасилованной героине – все это чудовищно. Но в искусстве почему-то все это оказывается возможным, и никто у нас никогда не обвинит Шекспира в безнравственности». Думаю, многие рады были бы обвинить Шекспира в безнравственности, но чтут иерархию – а в ней есть те, кого критиковать нельзя, и есть современные авторы – вот их можно пинать сколько угодно.

Что плохого, спросите вы, если литература поучает? И если задать вопрос шире – разве задача искусства не учить и воспитывать, разве не берет оно на себя такую вполне утилитарную функцию? Берет. Да, искусство может все это делать, даже пропагандировать, убивать – мы помним, как много хорошего для распространения фашизма сделали талантливые фильмы Лени Рифеншталь и как помогало воевать стихотворение Константина Симонова «Убей его!». Искусство много чего может, даже быть абсолютным злом. Но дидактика – это тот вектор, который уводит ваш текст от художественности. Сравните назидательные сказки для крестьянских детей Льва Толстого и его же художественные тексты, например «Детство».

Это произошло с литературой эпохи Сталина: только сверхталант отдельных писателей мог уберечь их от создания плохой литературы, которую требовало государство. «В сущности, литературные вкусы и пристрастия Ленина были типично обывательскими, буржуазными, – пишет Набоков, – и с самого начала советский режим заложил основы для примитивной, провинциальной, насквозь политизированной, полицейской, чрезвычайно консервативной и трафаретной литературы».

В тоже время, если разбираться в этой плохой литературе, то по сравнению с мировой она будет проникнута высоким идеализмом, глубокой гуманностью, твердой моралью. «Мало того: никогда ни в одной стране литература так не славила добро и знание, смирение и благочестие, так не ратовала за нравственность, как это делает с начала своего существования советская литература, – пишет Набоков. – Советская литература несколько напоминает те отборные елейные библиотеки, которые бывают при тюрьмах и исправительных домах для просвещения и умиротворения заключенных».

Такие лошадиные дозы дидактики возникли сразу по нескольким причинам. Во-первых, выстраивание вертикали: власть – это родитель, а народ – это ребенок. Если Сталин – отец народов, то он вроде как может и повоспитывать. Такой вектор, конечно, способствует тотальной инфантилизации людей, формированию выученной беспомощности, невозможности повзрослеть – и как эхо мы имеем искусство застоя, в котором слабый герой мается по жизни («Утиная охота», «Полеты во сне и наяву» и т. д.).

При этом еще до эпохи Сталина был русский авангард с его идеей утилитарного искусства, которое прямо воздействует на зрителя. Поэты, художники, кинематографисты сознательно работали на территории образования зрителя, существовали даже санитарно-просветительские театры с пропагандой гигиены. Художники хотели создать нового человека, изменить кардинально народ, выдавить из каждого раба, растворить рабство. Вместо этого растворились сами – в той диктатуре и пошлости, которые наступили совсем скоро.

Вывод один: ни в коем случае не поучайте. Не надо изображать тотальное добро без его противоположности, не надо указывать читателю на высокие образцы и требовать восхищения – представьте разные точки зрения, и читатель сам сделает выводы (так читатель превратится в зрителя – то есть появится спектакль). Не превращайте текст в плакат, иначе его никогда не поставят в театре.

Берите пример с Чехова. «Вместо того чтобы сделать из персонажа средство для поучения и добиваться того, что Горькому и любому советскому писателю показалось бы общественной правдой, то есть выставить его образцом добродетелей (как в пошлом буржуазном рассказе, где герой не может быть плохим человеком, если он любит мать или собаку), – пишет Набоков, – вместо всего этого Чехов изображает живого человека, не заботясь о политической назидательности и литературных традициях». Открыто признавал превосходство стиля перед моралью и Флобер.

И пусть вас напугает пример Гоголя, который закончился как писатель в тот момент, когда решил, что должен всех поучать. Он хотел вселять гармонию и покой прямым способом, писал письма с проповедями друзьям, но, как и всегда бывает с дидактикой, это оказалось неубедительно и пошло. Он не смог написать продолжение «Мертвых душ» и погиб сам.

Да, можно написать роман с лучшими намерениями, а он спровоцирует в мире совсем другое действие, потому что плохо написан. Поэтому стоит концентрироваться на том, чтобы писать хорошо, не стремясь к проповеди.

Не путайте дидактику и месседж (что автор хотел сказать своим текстом, какая основная идея, смысл, послание) – первая запрещена, второй необходим. Тут нужна точная пропорция, как с солью: пересолил – дидактика. Например, послание сказки Гофмана «Крошка Цахес»: если тебе дали чудесную способность, привилегию, но ты не воспользовался ею, чтобы стать лучше, то у тебя ее заберут. Это напоминает притчу о талантах, рассказанную в Библии: хозяин имения перед длинным путешествием раздал таланты (деньги) рабам своим: двое пустили их в дело и приумножили, а один просто зарыл в землю, не приумножив, и хозяин был недоволен им. Но при этом Гофман не поучает нас и ничего не навязывает, его месседж рождается органично, из всей структуры произведения.

Очки заготовленных представлений

А теперь речь пойдет о тренировке такого навыка, как наблюдательность. Флобер сравнил писателя с насосом, который спускается в недра предметов, в глубинные слои, и выпускает на солнечный свет гигантскими снопами то, что было придавлено землей и никому не видно. Да, писатель должен вникать в самую глубину происходящего, в глубину человека, времени, ситуации, и при этом он должен видеть, слышать, обонять, осязать и чувствовать кожей лучше, чем обыватель, – об этом говорил еще Иван Бунин, в совершенстве развивший свои способности.

«До появления Гоголя и Пушкина», – говорит Набоков, – «русская литература была подслеповатой. Формы, которые она замечала, были лишь очертаниями, подсказанными рассудком; цвета как такового она не видела <…>. Небо было голубым, заря алой, листва зеленой, глаза красавицы черными, тучи серыми и т. д.» Потом пришли писатели и увидели, что небо на восходе солнца может быть бледно-зеленым, снег в безоблачный день густо-синим, река лиловой и желтой, если отражает закатное небо, а на листьях может качаться узор света и тени.

Почему так важно замечать детали? Потому что только такое усилие приближает нас к жизни и удаляет от иллюзии. Самое мертвое, что может быть в искусстве, – это когда мы подменяем описание жизни нашими теоретическими представлениями о ней. Представления вторичны, мы получили их из других книжек, они уже пережеваны и переварены, они шаблонны. Тогда как живая жизнь противоречива, она наполнена огромным количеством неописанных никем, а значит, невидимых и незамеченных обывателем красок, звуков, вкусов, ощущений, запахов. Единственный способ действительно увидеть реальность – это снять очки заготовленных представлений. Ваша задача – обнулиться как наблюдателю, увидеть, услышать и почувствовать впервые, как будто вы сегодня родились. Непредвзятость, свежесть восприятия – это путь художника.

Набоков писал: «В чем же суть этих иррациональных норм? Она – в превосходстве детали над обобщением, в превосходстве части, которая живее целого, в превосходстве мелочи, которую человек толпы, влекомой неким общим стремлением к некой общей цели, замечает и приветствует дружеским кивком. <…> Я вспоминаю рисунок, где падающий с крыши высокого здания трубочист успевает заметить ошибку на вывеске и удивляется в своем стремительном полете, отчего никто не удосужился ее исправить. В известном смысле мы все низвергаемся к смерти – с чердака рождения и до плиток погоста – и вместе с бессмертной Алисой в Стране чудес дивимся узорам на проносящейся мимо стене».

Марина Разбежкина рассказывала про одного своего ученика, который в рамках учебы снял короткий фильм о пенсионерке. Он вооружился «знанием жизни», его представления о проблемах пенсионеров были весьма определенны – то есть на нем были те самые очки заготовленных представлений. Он не обнулился, а значит, не заметил, что интервьюированная им женщина – бывшая балерина, и ее судьба прошла мимо него. Он обобщил, не увидев ее уникальность, которая была выражена в деталях: через постановку ступней, положение кистей рук, осанку, манеру держать подбородок. Его фильм остался банальностью.

Кроме того, часто именно деталь воздействует сильнее всего. Чем бы стали фильмы Сергея Эйзенштейна, если бы не его умение увидеть что-то, казалось бы, неглавное. Вспомните коляску на Потемкинской лестнице из фильма «Броненосец “Потемкин”», волосы убитой женщины и мертвую лошадь, повисших над водой при разведении моста – в фильме «Октябрь».

Именно внимание к детали позволяет нам создать новые миры. «Удел среднего писателя, – писал Набоков, – раскрашивать клише: он не замахивается на то, чтобы заново изобрести мир – он лишь пытается выжать все лучшее из заведенного порядка вещей, из опробованных другими шаблонов вымысла. <…> Но настоящий писатель, который заставляет планеты вертеться, лепит человека и, пока тот спит, нещадно мнет его ребро, – такой писатель готовыми ценностями не располагает: он должен сам их создать».

Деталь – это способ создать подтекст. Меньше всего хорошая пьеса должна быть похожа на собрание общих мест, где автор прямо называет чувства и мысли своих персонажей, без загадывания зрителю загадок, без подтекста, не давая нам возможности самим что-то понять. Вот Гуров из «Дамы с собачкой» приезжает в город, где живет его любимая и где он надеется ее встретить. Плохой писатель дал бы нам бегущую строку мыслей Гурова, где сообщил бы, что боится старости, смерти, боится того, что Анна разлюбила его, что ему стыдно перед женой и его преследует чувство вины. Плохой драматург составил бы монолог, где Гуров нам все это откровенно рассказывает. Но Чехов описывает душевное состояние героя так: Гуров замечает серый ковер, сделанный из солдатского сукна, и чернильницу, тоже серую от пыли, с всадником со шляпой в поднятой руке и отбитой головой. Мы понимаем состояние героя, чувствуем его – и это угадывание доставляет нам удовольствие.

Вербатим – это способ натренировать свое ухо. Вы собираете устный текст – то, как люди говорят на самом деле. Обычно люди говорят неправильно, используют слова-сорняки, повторы, не договаривают фразу, ошибаются. И если мы не вмешиваемся в этот процесс, а просто записываем на диктофон, то начинаем слышать, как на самом деле звучит устная речь, – а значит, учимся эту устную речь передавать, а потом и создавать. Очень важно в этот момент снять очки заготовленных представлений – не модерировать ответы и быть готовым услышать то, чего не ожидаешь.

Техники, близкие к вербатиму, возникли в России еще в 20-е годы XX века; они использовались «Левым фронтом искусств», но потом были забыты, как и многие достижения авангарда. И возродился вербатим в 1970-е в ленинградском театре-клубе «Суббота», сделавшем в то время имя своими документальными спектаклями и хеппенингами. Следующий всплеск интереса случился уже у англичан – театр Royal Court широко использовал этот метод для создания спектаклей, и так вербатим пришел в Россию, так возник Театр. doc. Сырая, необработанная речь героев – это по сути документ, зритель понимает, что текст не выдуман драматургом, а подслушан, и поэтому к нему много доверия.

Писатель, тренирующий свою способность слышать живую речь, увеличивает, как ни странно, художественность своего текста, будь то пьеса, рассказ, сценарий, роман – везде говорят люди, и надо, чтобы говорили они правдоподобно. Даже если писатель конструирует сложный язык, как, например, Платонов, этот язык создан на базе услышанного, документально подмеченного. У хорошего писателя устная речь персонажей свободна от шаблонов и непредсказуема.

– В котором часу вас будили в лагере?

– В половине, – она подавила новый зевок. – Седьмого, – дозевнула до конца с содроганием всего тела. – Седьмого, – повторила она, и горло у нее снова стало наполняться.

Владимир Набоков, «Лолита».

Противоречие и контраст

Наша следующая настройка – настройка контраста наших художественных текстов, или, другими словами, умение видеть и воспроизводить противоречие.

Самое контрастное из известных произведений живописи – «Черный квадрат» Казимира Малевича. Малевич как великий теоретик авангарда высказался этой картиной (и не только ею) в том числе о принципе контраста: чтобы сделать белое белее, нужно разместить рядом черное, которое и нужно сделать черным, даже если изначально оба эти цвета – неопределенно серые.

«Искусство обладает великим свойством: противоречием, – писал Лотман. – Своих внушительных дам Рубенс как бы вешает в воздухе – они не стоят на земле, они плывут <…> они – в противоречии со всем миром – летят. У Веласкеса <…> нарисован прекрасный стройный человек, умное, почти рыцарское лицо, но он – карлик, то есть шут. Это показано тем, что рядом с ним поставлена собака, которая почти с него ростом. Веласкес вводит нас в прекрасный ужасный мир, который прекрасен – и ужасен, который красив – и отвратителен, он вводит нас в мир противоречий».

Что было бы, если бы дамы Рубенса сутуло оплывали на корявых табуретках? Что было бы, если бы Веласкес изображал только красивых собак? Мы бы не узнали ни о Рубенсе, ни о Веласкесе, наше сердце бы не замирало. Но жизнь противоречива – и мы как потребители искусства ценим тех художников, которые говорят нам об этом.

«В “Шинели” и в “Превращении” герой, наделенный определенной чувствительностью, окружен гротескными бессердечными персонажами, смешными или жуткими фигурами, ослами, покрасившимися под зебру, гибридами кроликов с крысами, – пишет Набоков. – <…> Абсурдный герой обитает в абсурдном мире, но трогательно и трагически бьется, пытаясь выбраться из него в мир человеческих существ – и умирает в отчаянии».

Если бы Гоголь окружил Акакия Акакиевича такими же, как он, то никакой трагедии бы не родилось: деликатные люди помогали бы друг другу и нежно распивали чай по вечерам. Если бы Грегор Замза встретил настоящую любовь со стороны своей семьи, то прожил бы долгую жизнь избалованного домашнего любимца. Но в обоих случаях произошла трагедия, которая многое сообщает о нас и об устройстве нашего мира. Изображение этой трагедии дает нам возможность не превратиться в сослуживцев Башмачкина или в семью Замза.

«Мастерство Кафки, – пишет Набоков, – проявляется в том, как он накапливает, с одной стороны, энтомологические черты Грегора, все печальные подробности облика насекомого, а с другой – прозрачно и живо раскрывает перед читателем его нежную, тонкую человеческую душу».

Из автоматической жизни Грегор был выброшен в жизнь насекомого, чтобы как можно ярче обнаружить его человеческие черты, которые были не так заметны, когда он был человеком. Он стал больше похож на человека, когда стал насекомым, – вот парадокс, сочетание противоречий, контраст черного и белого. И он стал больше похож на человека, обнаружив свою уязвимость – хорошая подсказка всем нам, тренирующим собственную способность чувствовать боль.

Контраст – это принцип, существующий на всех уровнях текста, даже в диалоге. В сериале «Kidding» герой Джима Керри (Джефф), пережив потерю сына, приходит в больницу для онкобольных. Он – знаменитость, ведущий детской передачи, такой бесполый добрый волшебник с перчаточной куклой, от имени которой разговаривает с пациентами, как бы веселя их. И вот салон красоты при онкоцентре, пациентки наводят красоту, и среди них еле живая лысая девушка (Вивиан). Он подходит к ней.

ВИВИАН. Через шесть недель я умру. Иди помоги тому, кому не все равно.

ДЖЕФФ. Значит, тебе уже все равно?

ВИВИАН. Да.

ДЖЕФФ. Тогда зачем ты делаешь педикюр?

Она улыбается – контакт налажен, они (спойлер) довольно скоро займутся сексом. Что произошло в этом коротком диалоге? Джефф заметил противоречие между тем, что говорит Вивиан и что делает. Она собирается умирать, но делает педикюр, а дела всегда убедительнее слов. Очевидно, что в Вивиан не умерла надежда жить, а значит, Джефф может повеселить ее.

Все не то, чем кажется – этот принцип тоже вписывается в категорию «Противоречия». Например, глыба льда, торчащая над поверхностью воды в океане или море, это только 10 % от того, что скрыто под водой, политики врут, Версаль – это на самом деле вонь, дохлые кошки, экскременты на улицах, а также скучная и изматывающая борьба за то, чтобы быть поближе к королю. Духи – это не приятное дополнение к чистому телу, а изначально способ замаскировать неприятный запах немытого тела. «Делу время, а потехе час» – это не про то, что надо много работать и только часок веселиться: «час» и «время» были абсолютными синонимами тогда, когда возникла эта поговорка, теперь в переводе на современный русский она должна звучать как «делу время, потехе время». Гигантская клубника может быть абсолютно безвкусной, Голиаф не был самым эффективным воином, прекрасное растение может быть плотоядным, милый человек – маньяком, роскошный театр – убогим по качеству спектаклей. На приеме «все не то, чем кажется» построены детективы, комедии и драмы, и разгадывать ребус – «а как же на самом деле?» – нам как зрителям никогда не надоедает.

Трансформация

Иногда начинающему писателю трудно принять необходимость трансформации – вроде бы придуман интересный герой, так пусть же он не меняется. Но ему придется.

Если в тексте нет трансформации, значит, в тексте нет драматургии. Драматургия – это изменение персонажа либо изменение мира вокруг. Это изменение читательской оценки происходящего.

Вы задумали некий сюжет: ваш герой движется к своей цели, преодолевая препятствия. Что он должен преодолеть в себе, чтобы прийти к своей цели? Этот вопрос – ключевой, и ответить на него бывает непросто. Но именно в нем вся суть драматургии и суть термина «арка». Арка героя – процесс изменения героя в ходе истории.

Итак, наш персонаж должен что-то преодолеть в себе, чтобы прийти туда, куда он хочет, – к своей цели. Но меняться он не хочет, как и мы с вами. Разве вы смирились с необходимостью перемен? Даже если вы понимаете эту необходимость, начать действовать в нужном направлении очень трудно – колея засасывает, мы ежедневно наматываем по ней круги, и вырваться очень страшно, а находиться там часто уже невозможно. Но мы находимся – и это кризис, неминуемый этап трансформации, признание ее необходимости. Когда-то у греков была такая казнь-пытка: человека заживо зажаривали в медной статуе быка. Так же и мы живем в статуях, в которых нас как будто зажаривают. И мы не в силах выйти из этой оболочки.

Философ Мераб Мамардашвили, говоря о совсем другом, описал универсальный принцип застревания человека, который можно увидеть в разных произведениях искусства: «Ложь будет бесконечно повторяться в виде одних и тех же несчастий. Если мы не принимаем смертельный предел человеческого существования <…>, мы вечно прожевываем один и тот же непрожеванный кусок. Вечно с нами будут случаться те же события, которые случались, и будет в нас та же немогота <…>. Это настоящая картина ада!» Очевидно, этот же сюжет мы встречаем в фильме «День сурка».

Метеоролог Фил Коннорс попадает во временную петлю в маленьком городе Панксатони. Его цель – выбраться из города и из 2 февраля, но цель эта недостижима, пока Фил не примет необходимость внутренних изменений: он должен сбросить старую оболочку – потерявшего интерес к жизни самоуверенного циника. Фил не способен к искренним близким отношениям, закован в оболочку своего невроза, он раб своей колеи, сбежать из которой возможно только одним способом – через внутреннюю трансформацию.

Поначалу Фил отрицает необходимость внутренних изменений – он пытается выбраться из города не меняясь. У него не получается, тревога Фила нарастает, а между тем окружающие снова и снова показывают ему честное отражение, в котором он выглядит неприглядно. Наступает стадия принятия: Фил понимает, что ему не выбраться из города, и пускается во все тяжкие, но это не приносит ему счастья и не приближает к цели. Он влюбляется в Риту, но и она не дается ему – Рита тоже служит прибором, измеряющим степень трансформации Фила, и пока степень все еще недостаточна. Фил оказывается на самом дне – он хочет умереть, но и покончить с собой в его персональном аду невозможно. Признав свое бессилие, отказавшись от масок, Фил приобретает надежду на спасение. Снова и снова он хочет спасти бомжа, и снова и снова не может сделать это: старик все равно умирает. И это начало пути Фила-альтруиста: через помощь окружающим и раскрытие своих новых способностей, развитие своих талантов Фил рождается заново и выходит из временной петли.

По сути трансформация – это цикл «смерть-рождение». Мы состоим из клеток, которые непрерывно обновляются: умирают и рождаются заново. Точно также должны обновляться наши паттерны поведения и мышления. Подробнее цикл «смерть-рождение» мы рассмотрим в главе про дионисийское искусство.

Мераб Мамардашвили: «Возможный человек – не какой-то определенный, наличный, а тот возможный человек, который может сверкнуть, промелькнуть, установиться в пространстве некоторого совершаемого им усилия, которое ставит его "на предел" самого себя, где прямо в лицо ему глядит облик смерти. Возможный человек символизирует способность или готовность индивида расстаться с самим собой, таким привычным и любезным, каким он был к моменту события, то есть изменить самого себя, поскольку только в измененном состоянии сознания может пройти ток реальности, и некое целое, некая реальность, как она есть сама по себе, может воссоздаться в тех состояниях, перед лицом которых человек оказался способным изменить самого себя, расстаться со слепившейся с ним скорлупой».

То есть, выработав некий шаблон, мы должны вырабатывать следующий и следующий, и быть гибкими, чтобы менять их в соответствии с тем, что требует жизнь. «Парк» паттернов должен быть настолько широк, чтобы в какой-то момент их не стало совсем.

Все истории непройденной трансформации – трагические. «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда» – застревание в облике Хайда. «Нелюбовь» Звягинцева – отказ героев меняться, возвращение к началу, которое наверняка приведет к новым жертвам, новым потерянным детям.

Гедонизм

Святой Августин сказал: «Люби – и делай что хочешь». Один из путей добиться свежести восприятия лежит через любовь, которая и есть портал к пониманию. Можно подключиться к пониманию через боль и страх, мы еще об этом поговорим ниже, а можно – через любовь. Именно так делал Энди Уорхол: он любил суп Campbell и много лет его ел, любил кока-колу, Мэрилин Монро, доллары, мыло Brillo, бананы, цветы, Трумэна Капоте, себя – и все это рисовал и тиражировал.

Гедонизм (от др. – греч. ἡδονή – «наслаждение, удовольствие»). Учение, согласно которому удовольствие является высшим благом и смыслом жизни. Гедонизм – это то, что всех нас может спасти: если случилось что-то неприятное и даже страшное, то именно умение зацепиться за реальность, увидеть в такой момент красивую ветку с цветами, солнечный блик, кобальт тучи, поймать аромат хороших духов на бульваре, три секунды любимой песни – это способно удержать тебя в земном, в здравом. Чем больше ты натренирован наслаждаться жизнью, тем, что можно увидеть, потрогать, облизать, понюхать здесь и сейчас, тем больше ты натренирован в принципе замечать, а замечать – это часть ремесла писателя. И тем в большей ты безопасности с точки зрения присутствия духа.

Гедонизм помещает нас в настоящее. Приближает к телу, к чувственному восприятию жизни, растворяет тревогу. Можно побыть другим: не таким контролирующим, прагматичным и разумным, более интуитивным, бесцельным и свободным. Жизнь в ощущениях может дать новых героев, новые образы, истории, новый язык.

Чёрная краска

Проблема многих начинающих писателей – желание творить добро наивным способом, просто создавая тексты о добре. Такой писатель рассуждает так: в мире уже много плохого, трудно жить, и лучше я буду писать хорошие добрые вещи, буду нести людям свет. К сожалению, этот способ не канает: тексты, созданные с такой точки зрения, получаются слабыми, вторичными, малохудожественными, наполненными дидактикой и клише.

И вообще, неумение автора работать с категорией уязвимости, касаться болевых точек, страхов похоже на отказ художника от черной краски: мол, я буду использовать только пастельные тона. Вы должны уметь пользоваться всей палитрой, даже если иногда ваша картина будет написана только голубым и розовым. Отказываясь работать с болью и страхом, вы уподобляетесь плохому врачу, к которому приходит пациент с гнойником: такой врач советует привязывать подорожник, вместо того чтобы взять скальпель и вскрыть абсцесс – в результате пациент погибает. Так вот, драматург – это тот, кто не боится сделать больно, тот, кто может взять скальпель, чтобы спасти весь организм.

В отказе от черной краски скрыто много трусости, против которой восставал еще Казимир Малевич. Трусливое сознание, которое неспособно создать ничего ценного, кроме как копировать природу, и не видит свободу вокруг. Трусость и искусство – антонимы, давайте первое оставим обывателю, а займемся вторым. И посмотрим на смелость Дюшана, который принес в музей фонтан-писсуар, на Пьеро Мандзони, с его калом в консервных банках, посмотрим на перформансы Марины Абрамович, в которых ее резали, били или она проводила сутки в неудобных и опасных для здоровья и жизни положениях. Что мы как художники готовы поставить на кон? Рискуем ли мы репутацией, уважением, деньгами, здоровьем? Можем ли показаться смешными, вызвать осуждение и презрение? Готовы ли нарушить табу?