Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого крестового похода

Глава 5. Смута на Востоке

Хотя они и посылали дары к народам, но скоро Я соберу их, и они начнут страдать от бремени царя князей.

Книга пророка Осии, 8: 10

Битва при Манцикерте стала самой сокрушительной катастрофой в истории Византии. Сами византийцы не испытывали по ее поводу никаких иллюзий. Снова и снова их историки возвращались к этому страшному дню. Крестоносцам последующих эпох казалось, что на этом поле боя византийцы потеряли право называться защитниками христианства. Манцикерт оправдал вмешательство Запада[19].

Тюрки не воспользовались прямыми плодами своего успеха. Алп-Арслан достиг своей цели. Теперь он был защищен с фланга, а кроме того, устранил угрозу византийско-фатимидского союза. От плененного императора он потребовал только уйти из Армении и выплатить огромный выкуп за освобождение. Затем Алп-Арслан ушел вести кампанию в Трансоксиане, где и умер в 1072 году. Также и его сын и преемник Маликшах, чья империя протянется от Средиземноморья до китайских границ, сам никогда не возглавлял походов в Малую Азию. Но подданных ему туркменов уже было не остановить. Он не желал, чтобы они поселились на древних землях халифата, однако центральные равнины Анатолии, опустевшие и превращенные в пастбища самими византийскими магнатами, прекрасно для них годились. И он поставил перед своим двоюродным братом Сулейманом ибн Кутулмышем задачу завоевать страну для тюркского народа.

Выполнение этой задачи ему облегчили сами византийцы. Следующие двадцать лет своей истории они провели в неразрешимом клубке интриг и восстаний. Когда новости о катастрофе и пленении императора достигли Константинополя, его пасынок Михаил Дука объявил себя совершеннолетним и взял власть в свои руки. Когда в столицу прибыл его родственник Андроник с остатками армии, это укрепило его положение. Михаил VII был неглупым образованным юношей, который, будь времена подобрее, мог бы стать достойным правителем. Однако стоявшие перед ним проблемы требовали для решения куда более великого человека. Роман Диоген вернулся из плена и оказался отстраненным от престола. Он попытался силой вернуть себе прежние позиции, но был легко побежден и доставлен пленником в Константинополь. Там ему выкололи глаза таким варварским образом, что несколько дней спустя он скончался. Михаил не мог позволить ему остаться в живых, однако влиятельные родственники Романа и друзья, которых он приобрел благодаря своей отваге, пришли в ужас и гнев от столь ужасного конца. Их негодование вскоре нашло выход в измене.

Всерьез нашествия тюрок в Малую Азию начались в 1073 году. Они не были ни сплоченными, ни однородными. Сам Сулейман хотел только основать себе приличный султанат, которым он правил бы при верховной власти Малик-шаха. Но среди тюрок были вожди рангом пониже, вроде Данишменда, Чаки или Менгучека, чьей целью было захватить город или крепость, откуда они господствовали бы над местным населением как главари разбойных кланов. За ними, придавая вторжению полную силу, шли легковооруженные туркменские кочевники со своими табунами, шатрами и семьями, направляясь в степи нагорья. Христиане бежали от них, бросая деревни и стада, деревни захватчики сжигали, а стада забирали. Туркмены обходили города стороной, но их присутствие и причиняемые ими разрушения прерывали сообщение по всей стране, так что губернаторы провинций оказывались в изоляции, позволяя тюркам творить, что им вздумается. Они образовали тот элемент, который в дальнейшем лишит Византию всякой возможности отвоевать захваченное.

Император Михаил пытался противостоять наступлению тюрок. Благоразумное предательство Русселя де Байоля позволило франко-нормандскому полку пережить катастрофу при Манцикерте. Хотя Руссель показал себя человеком ненадежным, Михаилу пришлось воспользоваться его услугами. К силам Русселя он присовокупил небольшую местную армию под началом молодого Исаака Комнина, племянника прежнего императора. Выбрав его, Михаил поступил мудро. Исаак и его брат Алексей, сопровождавший его, принадлежали к семейству, которое питало самую жгучую ненависть к клану Дука; но, несмотря на уговоры матери, они оставались верны Михаилу на протяжении всего его правления, и оба доказали свой полководческий талант. Однако верность Исаака свело на нет вероломство Русселя. Прежде чем византийская армия встретилась с тюрками, Руссель и его войска забыли про свою присягу. Исаак, атакованный одновременно тюрками и франками, безнадежно уступая противникам в численности, был уведен сельджуками в плен.

Тогда намерения Русселя стали ясны. Распаленный примером соотечественников в Южной Италии, он собирался сам основать нормандское государство в Анатолии. С ним было всего три тысячи человек; но все это были преданные люди, хорошо экипированные и обученные. Один на один они могли одолеть любого византийского или тюркского воина. Теперь Руссель казался императору опаснее самих тюрок. Собрав все войска, которые смог наскрести, он поставил их под начало своего дяди, кесаря Иоанна Дуки. Руссель встретил их у Амория и легко одолел, а кесаря захватил в плен. Ради того, чтобы иметь благовидный предлог, он провозгласил своего пленника императором против его же воли и выступил на Константинополь. Он без помех достиг азиатского берега Босфора, сжег пригород Хрисополь и раскинул лагерь среди его развалин. В отчаянии Михаил обратился к единственной силе, которая могла ему помочь. Он отправил посольство к султану сельджуков Сулейману. Сулейман с одобрения своего сюзерена Малик-шаха пообещал императору помощь в обмен на уступку восточных анатолийских провинций, которые он уже оккупировал. Руссель повернул назад навстречу тюркам, но те окружили его войска на горе Софон в Каппадокии. Он сам с небольшим отрядом сумел спастись и окопался северо-восточнее, в Амасии. Тогда Михаил послал разобраться с ним Алексея Комнина. Алексей смог предложить более выгодные условия тюркским вождям в соседних областях за их поддержку и принудил его к сдаче. Но Руссель правил Амасией так хорошо и пользовался такой популярностью, что тамошние жители прекратили попытки его спасти лишь после того, как узнали о том, что его ослепили. Однако на самом деле Алексей не мог заставить себя изувечить Русселя; так велико было обаяние этого человека, что даже император с радостью услыхал о том, что изменника избавили от столь позорной кары.

После этого Руссель исчезает из истории. Однако все произошедшее оставило свой отпечаток на византийцах. Оно научило их, что нормандцам нельзя доверять, что их честолюбие не ограничивается берегами Южной Италии и что они мечтают основать государства на Востоке. Это может объяснить византийскую политику двадцать лет спустя. Между тем нормандцы уже не приветствовались на службе у императора, и под подозрением оказались даже их скандинавские кузены. Варяжскую стражу отныне стали набирать из народа, который сам пострадал от северян, — англосаксов Британии.

Страх перед нормандцами и постоянная потребность в иностранных наемниках заставила Михаила проводить политику умиротворения Запада. Утрата Южной Италии была невосполнима, но он не мог позволить себе продолжать там войну. Многие византийцы считали, что посол, которого он отправил заключить мир с нормандцами, Иоанн Итал, философ, родившийся в Италии, предал интересы империи. Но Михаил был доволен и, зная о желании столь стремительно выдвинувшегося дома Отвилей заключить выгодные брачные союзы, предложил выдать дочь Гвискара Елену за его собственного сына, тогда еще младенца Константина. В то же время он стремился наладить добрые отношения с великим папой Григорием VII, и это ему удалось. Его политика обеспечила мир на западных границах.

Но в Анатолии дела шли все хуже. Имперское правительство потеряло власть над нею, и, хотя немногие местные военачальники, как, например, Исаак Комнин, теперь командовавший Антиохией, поддерживали авторитет императора, сообщение прервалось, и единой политики не существовало. Наконец в 1078 году Никифор Вотаниат, правитель великой Анатолийской фемы в Западно-Центральной Малой Азии, отчасти из-за личных амбиций, а отчасти из-за того, что его в самом деле вывела из терпения слабость правления Михаила, взбунтовался. Но Никифор был генералом без армии. Чтобы раздобыть необходимое войско, он собрал под своими знаменами множество тюрок и использовал их для того, чтобы укомплектовать гарнизонами города, взятые им на пути к столице: Кизик, Никею, Никомедию, Халкидон и Хрисополь. Впервые тюркские воины оказались в крупных городах Западной Анатолии. Пусть они всего лишь наемники нового императора, но ему будет нелегко заставить их уйти. Михаил не оказал сопротивления. Когда Никифор вошел в столицу, он удалился в монастырь. Там он нашел свое истинное призвание. Ему повезло больше, чем большинству низложенных императоров, и несколько лет спустя он — полностью благодаря своим заслугам — возвысился до сана архиепископа. Оставленная им супруга Мария Аланская, родом с Кавказа, прекраснейшая царевна своего времени, мудро предложила свою руку узурпатору.

Никифор обнаружил, что мятежником быть проще, чем императором. Другие военачальники последовали его примеру. На западе Балкан Никифор Вриенний, правитель Диррахия, объявил себя императором и привлек солдат европейских провинций под свои знамена. Против него послали Алексея Комнина с небольшим войском из неподготовленных греческих солдат и немногих франков, которые, как обычно, дезертировали. Только благодаря своевременному прибытию контингента тюркских наемников он смог одолеть Вриенния. Сразу после завершения этой кампании Алексею пришлось отправиться в Фессалию, чтобы подавить еще одного узурпатора — Никифора Василаки. Тем временем взбунтовался тюркский гарнизон в Никее. Папа Григорий, услышав о падении его союзника Михаила, отлучил нового императора; а Роберт Гвискар, подстрекаемый папой, да и сам в ярости из-за разрыва помолвки его дочери, собрался плыть через Адриатическое море. В мае он во главе всех своих сил высадился в Авлоне и выступил на Диррахий. В начале той же весны поднял мятеж крупнейший полководец в Азии Никифор Мелиссин и заключил союз с тюркским султаном Сулейманом, благодаря чему Сулейман смог беспрепятственно войти в Вифинию, где его приветствовали оставленные Вотаниатом тюркские гарнизоны. Когда Мелиссину не удалось захватить Константинополь, Сулейман отказался вернуть занятые им города. Вместо этого он обосновался в Никее, и Никея, один из самых почитаемых городов христианства, находящаяся в пределах сотни миль от самого Константинополя, стала столицей тюркского султаната.

В Константинополе император Никифор погубил единственный свой шанс на выживание, поссорившись с семейством Комнинов. Исаак и Алексей верно служили ему и надеялись сохранить его благосклонность тесной дружбой с императрицей, на чьей двоюродной сестре был женат Исаак и чьим любовником считали Алексея. Однако она не могла совладать с придворными интригами, которые настроили Никифора против них. Ради собственной безопасности братья были вынуждены поднять мятеж; и Алексей, признанный семьей самым способным из двоих, объявил себя императором. Никифор пал так же легко, как и низложенный им император. По совету патриарха он, усталый и униженный, оставил престол, чтобы окончить свои дни в монастыре.

Алексею Комнину было суждено царствовать тридцать семь лет и стать величайшим государственным мужем своего времени. Но в 1081 году казалось гарантированным, что ни он, ни его империя не уцелеет. Алексей был молод, вероятно, не достиг еще и тридцати, но имел за плечами многолетний опыт полководца, причем, как правило, вынужденного действовать с недостаточными силами, и своими успехами он был обязан исключительно собственному уму и дипломатии. У него была привлекательная внешность; он был невысокого роста, но хорошо сложен и изучал достоинство. Его отличали изящная и непринужденная манера себя держать, а кроме того, он обладал превосходной выдержкой, однако сочетал в себе истинную доброту с циничной готовностью использовать хитрость и запугивание, если того требовали интересы страны. У него не было особых богатств, помимо личных качеств и любви солдат. Его семья, связи которой оплели всю византийскую аристократию, несомненно, помогла ему прийти к власти, и он укрепил свое положение женитьбой на представительнице семейства Дука. Но интриги и зависть родственников, особенно ненависть, которую его властная мать питала к его жене и всему ее клану, только усугубили его проблемы. Двор кишел членами семей прежних императоров или семей будущих узурпаторов, которых Алексей хотел привязать к себе брачными союзами. Там была императрица Мария, отчаянно ревновавшая к новой императрице Ирине, и сын Марии Константин Дука, которого он сделал своим младшим соправителем и вскоре обручил со своей старшей дочерью Анной; там были сыновья Романа Диогена, одного из которых он женил на своей сестре Феодоре; там был сын Никифора Вриенния, который стал мужем Анны Комнины после преждевременной смерти Константина Дуки; там был Никифор Мелиссин, уже женатый на его сестре Евдокии и отказавшийся от притязаний на имперский престол в пользу шурина в обмен на титул кесаря. За всеми ними Алексей был вынужден внимательно присматривать, разрешая их ссоры и предотвращая измены. Чтобы удовлетворить их претензии, была разработана замысловатая система титулов. Знать и высшие сановники государства были в такой же степени ненадежны. Алексей постоянно раскрывал заговоры против его правления и находился под постоянной угрозой убийства. В силу своей политики и характера он предпочитал мягкие наказания; и это милосердие и невозмутимая дальновидность во всех его действиях тем более замечательны, что всю свою жизнь он был не уверен в завтрашнем дне[20].

Состояние империи в 1081 году было таково, что только человек невероятно отважный или столь же невероятно глупый взялся бы ею управлять. В казне не осталось денег. Последние императоры не считали расходов; потеря Анатолии и мятежи в Европе прискорбно сократили доходы; прежняя система сбора налогов разрушилась. Алексей не был финансистом, и его методы привели бы в ужас современного экономиста. Однако каким-то образом, обложив подданных налогами по самые уши, принудительно беря займы и конфискуя собственность у магнатов и церкви, наказывая штрафами, а не тюремным заключением, продавая привилегии и развивая дворцовые производства, он сумел найти средства, чтобы оплачивать огромную административную организацию, восстановить армию и флот и в то же время поддерживать роскошный двор и делать щедрые дары верным подданным и приезжим послам и государям. Ибо он понимал, что на Востоке престиж государя всецело зависит от великолепия и пышности его двора. Единственным непростительным грехом была скупость. Но Алексей совершил две огромные ошибки. В обмен на скорую помощь он давал торговые преимущества иноземным купцам в ущерб собственным подданным и в какой-то критический момент обесценил имперскую монету, которая в течение семи веков была единственной стабильной валютой в этом хаотичном мире.

Еще более отчаянное положение сложилось во внешних делах — если их еще можно было называть «внешними», ибо со всех сторон враги проникли в самую глубь империи. В Европе господство императора над Балканским полуостровом еще держалось, хотя шаталось, но в Сербии и Далмации славяне подняли восстание. Бродившее за Дунаем тюркское племя печенегов то и дело в своих набегах переходило реку. А на Западе Роберт Гвискар и нормандцы захватили Авлону и осаждали Диррахий. В Азии мало что осталось у Византии, не считая берега Черного моря, отдельных городов на южном побережье и великой укрепленной метрополии Антиохии, но сообщение с дальними городами было ненадежным и редким. Некоторые города во внутренних районах пока еще находились в руках христиан, но их правители были полностью отрезаны от центрального правительства. Большая часть территории находилась в руках сельджукского султана Сулеймана, который правил из никейских владений, протянувшихся от Босфора до сирийской границы, но его государство не имело упорядоченной администрации и фиксированных границ. Другие города находились под властью мелких тюркских князьков, кое-кто из них подчинялся Сулейману, но большинство не признавало над собой других господ, кроме Маликшаха. Из них самыми важными были Данишменд, которому теперь принадлежала Кесария, Севастия и Амасия; Менгучек, владыка Эрзинджана и Колонеи; и самый опасный из всех, авантюрист Чака, захвативший Смирну и эгейское побережье. Тюркские вожди более-менее установили порядок вокруг своих основных городов, но в сельской местности все еще верховодили кочевые орды туркменов, а толпы греческих и армянских беженцев усугубляли неразбериху. Огромное число христиан переходило в ислам и постепенно вливалось в тюркскую общность. Немногие греческие общины еще оставались в горных районах, а тюрки-христиане, поселившиеся за несколько веков до того вокруг каппадокийской Кесарии, сохранили свою идентичность и религию вплоть до нынешних времен. Но большая часть греческого населения постаралась как можно быстрее перебраться на берега Черного и Эгейского морей.

Миграция армян шла более осознанно и упорядоченно. Разные армянские князья, лишенные владений византийцами, получили поместья в Каппадокии, особенно на юге, близ Тавра. С ними ушло множество верных слуг, и к началу масштабного сельджукского вторжения армяне стали покидать свои дома, и их непрерывный поток пополнял новые колонии, пока почти половина населения Армении не оказалась на юго-западе. Проникновение тюрок в Каппадокию загнало их еще дальше в Тавр и Антитавр, и они распространились по долине среднего Евфрата, куда тюрки еще не дошли. Покинутые ими районы вскоре заполнили не тюрки, а курды-мусульмане с ассирийских нагорий и из Северо-Западного Ирана. Последний армянский правитель старой династии Багратидов, которая гордо заявляла о своем происхождении от Давида и Вирсавии, был убит по приказу византийцев в 1079 году, после того как сам он чудовищно зверским образом расправился с архиепископом Кесарии; после чего один из его родственников по имени Рубен взбунтовался против империи и укрепился в горах Северо-Западной Киликии. Примерно в то же время еще один армянский вождь — Ошин, сын Хетума, основал аналогичное государство чуть дальше на запад. Обе династии, Рубениды и Хетумиды, сыграют свою роль в последующей истории, но в то время Рубен и Ошин находились в тени армянина Вахрама, которого греки называли Филаретом.

Филарет служил у византийцев, и Роман Диоген назначил его правителем Германикеи (Мараша). После падения Романа Филарет отказался признавать Михаила Дуку и объявил о собственной независимости. Во время беспорядочного царствования Михаила он завоевал главные города Киликии, Тарс, Мамистру и Аназарб. В 1077 году один из его подчиненных после шестимесячной осады отнял Эдессу у византийцев. В 1078 году жители Антиохии, чей правитель, преемник Исаака Комнина, только что был убит, молили Филарета взять город, чтобы спасти его от тюрок. Его владения теперь простирались от Тарса до земель за Евфратом, и его вассалами стали Рубен и Ошин. Но он не чувствовал уверенности в завтрашнем дне. В отличие от большинства современников, он был православным и не желал полностью отмежеваться от империи. После отречения Михаила он поклялся в верности Никифору Вотаниату, который оставил его губернатором завоеванных им земель. Видимо, он признал и Алексея, но принял дополнительные меры предосторожности, принеся нечто вроде присяги арабским владыкам Халеба.

Алексей по своем восшествии на престол должен был решить, против кого из врагов необходимо выступить в поход первым. Рассудив, что тюрок можно отбросить назад только в ходе долгой и последовательной кампании, к которой он пока был не готов, тем более что, скорее всего, они тем временем сами предавались бы междоусобным распрям, он посчитал более насущной потребностью положить конец наступлению нормандцев. На это ушло больше времени, чем он рассчитывал. Летом 1081 года Роберт Гвискар в сопровождении своей жены Сишельгаиты Салернской, достойной именоваться амазонкой[21], и старшего сына Боэмунда осадил Диррахий. В октябре Алексей с войском, в котором основной контингент составляла англосаксонская варяжская стража, отправился освобождать крепость. Но там, как и при Гастингсе пятнадцать лет назад, англосаксам оказалось далеко до нормандцев. Алексей понес решительное поражение. Диррахий продержался зиму, но пал в феврале 1082 года, позволив Роберту весной выступить по великой Эгнатиевой дороге на Константинополь. Итальянские дела вскоре потребовали его возвращения, но он оставил свою армию под началом Боэмунда овладевать Македонией и Грецией. Боэмунд дважды разгромил Алексея, которому пришлось просить подкреплений у тюрок и кораблей у венецианцев. Пока вторые прерывали сообщение между нормандцами, первые позволили императору освободить Фессалию. Боэмунд отступил в Италию 1083 году, но вернулся с отцом на следующий год и уничтожил венецианский флот у берегов Керкиры (Корфу). Война закончилась только со смертью Роберта в Кефалонии в 1085 году, когда его сыновья рассорились из-за наследства.

Император наконец-то установил свою власть над европейскими провинциями; но на те четыре года восточные провинции были потеряны. Филарет смертельно запутался в интригах с тюрками. В начале 1085 года его сын выдал Антиохию вместе с киликийскими городами султану Сулейману. Эдесса пала в 1087 году перед тюркским вождем Бузаном, но затем была отвоевана в 1094 году армянином Торосом, вассалом Малик-шаха, и сначала порядок там поддерживал тюркский гарнизон в цитадели. Тем временем Мелитену занял еще один армянин, зять Тороса Гавриил, который, как и его тесть, принадлежал к православной церкви. Ссоры между православной, сирояковитской и армянской церквями усугубляли беспорядок во всей Северной Сирии. Последняя восприняла упадок византийской власти как повод для радости. Она предпочитала подчиняться тюркам.

Южной Сирией полностью овладели сельджуки. С тех самых пор, как Тогрул-бей вошел в Багдад в 1055 году, сирийские владения Фатимидов находились под угрозой, и растущая тревога и напряжение приводили к смутам и мелким мятежам. Когда в 1056 году пограничные византийские чиновники в Латакии отказали прибывшему с паломничеством епископу Камбре в праве продолжить путь на юг, их мотивом было не желание навредить латинянину, как подозревали на Западе (хотя, вероятно, там существовал запрет на пропуск нормандских паломников); на самом деле у них были сведения о том, что Сирия небезопасна для путешественников-христиан. Злоключения германских епископов, которые восемь лет спустя все же добились разрешения пересечь границу вопреки советам местных жителей, показывают, что византийские чиновники имели все основания так говорить.

В 1071 году, в год битвы при Манцикерте и падения Бари, дерзкий тюрок Атсиз ибн Увак, номинально вассал Алп-Арслана, без борьбы захватил Иерусалим и вскоре оккупировал всю Палестину вплоть до пограничной крепости Аскалон. В 1075 году он овладел Дамаском и окрестностями. В 1076 году Фатимиды отвоевали Иерусалим, из которого Атсиз снова выгнал их после осады, длившейся несколько месяцев, и перебил жителей-мусульман. Уцелели только христиане, засев за стенами своего квартала. Несмотря на это, Фатимиды вскоре снова смогли атаковать Атсиза в Дамаске, и ему пришлось звать на помощь сельджукского правителя Тутуша, брата Малик-шаха, который с одобрения брата создавал себе султанат в Сирии. В 1079 году Тутуш приказал убить Атсиза и стал единоличным правителем государства, простиравшегося от Халеба, который пока еще оставался под властью арабской династии, до границ Египта. Тутуш и его подчиненный Орток, правитель Иерусалима, видимо, сумели наладить организованную администрацию. Они не выказывали особой вражды к христианам, хотя православный патриарх Иерусалима, по всей видимости, проводил большую часть времени в Константинополе, где теперь поселился и его коллега из Антиохии[22].

В 1085 году император Алексей, освободившись от нормандской угрозы, обратил свое внимание на тюркскую проблему. До той поры он мог хоть как-то сдерживать тюрок только за счет неустанных интриг, стравливая их правителей друг с другом. Теперь же, сочетая дипломатию с демонстрацией оружия, он добился заключения договора, который вернул империи Никомедию и анатолийское побережье Мраморного моря. На следующий год его терпеливость была еще больше вознаграждена. Сулейман ибн Кутулмыш, взяв Антиохию, выступил на Халеб, чей арабский правитель позвал на помощь Тутуша. В последовавшей битве под стенами города Тутуш одержал победу, а Сулейман погиб.

Смерть Сулеймана вызвала сумятицу среди тюрок в Анатолии; и Алексей почувствовал себя в своей стихии, настраивая одного вождя против другого, играя на их взаимной зависти, предлагая всем по очереди подкупы и намекая на брачные союзы. Никею уже шесть лет удерживал сельджукский мятежник Абуль-Касим; но в 1092 году Малик-шах заменил его сыном Сулеймана Кылыч-Арсланом I. Тем временем Алексей сумел упрочить свои позиции. Это было нелегко. Единственной территорией, которую ему удалось вернуть, был город Кизик, и он оказался не в силах помешать Данишмендидам расширить их владения на запад и захватить его же родовой замок — Кастамон в Пафлагонии. Императору мешали дворцовые заговоры, а в 1087 году ему пришлось столкнуться с крупным вторжением печенегов с Дуная, которым помогали венгры. Лишь в 1091 году его дипломатические старания, усиленные одной огромной победой, надолго освободили его от угрозы варварских нашествий с севера.

Еще больше тревог вселял Чака, тюркский эмир Смирны. Чака, более честолюбивый, чем большинство его соотечественников, нацелился прибрать к рукам целую империю. Он брал к себе на службу греков, а не тюрок, ибо понимал, что ему нужен сильный флот, но в то же время пытался организовать союз тюркских вождей и выдал свою дочь за молодого Кылыч-Арслана. Между 1080 и 1090 годами он овладел эгейским побережьем и островами Лесбос, Хиос, Самос и Родос. Алексей, одной из первых забот которого было возрождение византийского флота, сумел в конце концов разгромить его корабли у входа в Мраморное море; но угроза оставалась до тех пор, пока в 1092 году Чака не погиб от руки своего зятя Кылыч-Арслана на пиру в Никее. Убийство явилось результатом того совета, который император подал султану, опасавшемуся, как бы еще кто-нибудь из тюрок не стал более могущественным, чем он сам[23].

Теперь, когда Сулейман и Чака были мертвы, Алексей получил возможность обдумать более агрессивный курс. Сам он теперь надежно царил в Константинополе, в европейских провинциях наступил покой. У него был эффективный флот, казна временно наполнилась. Вот только армия была очень малочисленна. С потерей Анатолии у него осталось совсем немного местных войск, откуда он мог бы набирать солдат. Ему требовались профессиональные иноземные наемники.

Да, около 1095 года казалось, что сельджуки наконец начали терять силу. Малик-шах, который еще худо-бедно еще держал в руках всю империю тюрок, умер в 1092 году; и за его смертью последовала междоусобная война между его молодыми сыновьями. В следующие десять лет, пока они не смогли договориться о разделе наследства, главное внимание тюрок было направлено на это противоборство. Между тем арабские и курдские вожди набирали силу в Ираке. В Сирии, где умер Тутуш в 1095 году, его сыновья — Ридван, эмир Халеба, и Дукак, эмир Дамаска, — оказались не в состоянии сохранить порядок. Иерусалим отошел сыновьям Ортока. Их правительство было неэффективным и деспотичным. Православный патриарх Симеон и его высшие иерархи перебрались на Кипр. В Триполи шиитский клан Бану Аммар основал княжество. Фатимиды начали отвоевывать Южную Палестину. На севере тюркский военачальник Кербога, атабек Мосула при аббасидском халифе, постепенно посягал на территорию Халеба, принадлежавшую Ридвану. У путешественников того времени складывалось впечатление, что у каждого города свой владыка.

Удивительно, что кто-то еще продолжал путешествовать, и не только мусульмане, но и христиане с Запада. Поток паломников никогда полностью не прекращался, но теперь путь для них стал очень трудным. Христиан, живших в Иерусалиме до смерти Ортока, события, по-видимому, затрагивали не так сильно, и в Палестине, за исключением того времени, когда тюрки и египтяне непосредственно вели там бои, обычно царил покой. Но пересечь Анатолию можно было только с вооруженной охраной, но и тогда путешественника поджидало множество опасностей, и его часто задерживали войны между враждующими правителями. В Сирии было немногим лучше. Повсюду на дорогах засели разбойники, и в каждом городке местный князек пытался взимать пошлину с проезжающих. Паломники, которым удавалось преодолеть все эти трудности, возвращались на Запад изможденными и обнищавшими, и от их рассказов у слушателей стыла кровь.

Часть вторая. Проповедь Крестового похода

Глава 1. Святой мир и святая война

Ждем мира, а ничего доброго нет.

Книга пророка Иеремии, 8: 15

Перед горожанами-христианами встал один фундаментальный вопрос: имеют ли они право сражаться за свою страну? Ведь их религия — религия мира, а война означает убийство и разрушение. Первые христианские отцы не имели на этот счет никаких сомнений. Для них война была самым настоящим убийством. Но после триумфа Креста, после того как вся империя стала христианской, разве ее граждане не должны быть готовы с оружием в руках защитить ее благополучие?

Восточная церковь так не считала. Ее великий законодатель в сфере канонических правил святитель Василий хотя и признавал, что воин обязан подчиняться приказу, но все же утверждал, что всякий повинный в убийстве на войне должен в покаяние три года воздерживаться от причастия. Эта рекомендация была слишком строга. На самом деле византийских солдат готовили не как убийц, но их занятие не приносило им ни славы, ни престижа. Смерть в бою не считалась почетной, а смерть в бою с иноверцами не считалась мученической; мученики умирали вооруженными только своей верой. Воевать с иноверцами полагали делом прискорбным, хотя порой и неизбежным, а воевать с собратьями-христианами было вдвое хуже. Более того, в истории Византии на удивление мало захватнических войн. Юстиниан вел свои кампании с целью освободить римлян от их варварских угнетателей, Василий II против болгар — чтобы вернуть провинцию империи и устранить угрозу для Константинополя. Византия всегда предпочитала мирные методы, даже если они подразумевали дипломатические околичности и денежные подкупы. Западным историкам, привыкшим восхищаться военной доблестью, действия многих государственных мужей Византии казались трусливыми или коварными, но обычно эти мужи руководствовались искренним желанием избежать кровопролития. Царевна Анна Комнина, одна из самых типичных византиек, ясно пишет в своей истории, что, как бы глубоко ее ни интересовали военные дела и как бы высоко ни ценила она успехи отца на поле боя, война была для нее постыдным делом, последним средством, когда все остальные способы потерпели крах, то есть война сама по себе была признанием неудачи.

Запад был далек от таких просвещенных взглядов. Сам святой Августин признавал, что войны можно вести по велению Господа Бога, а военизированное общество, возникшее на Западе в результате варварских нашествий, неизбежно стремилось найти оправдание своему привычному занятию. Развивающийся рыцарский кодекс, поддержанный народными сказаниями, превозносил героя-воина, а миролюбец приобретал несмываемое черное пятно на своей репутации. Церковь не могла побороть подобных умонастроений. Она скорее стремилась направить воинственную энергию в те русла, которые в итоге будут выгодны ей самой. Священная война, то есть, иначе говоря, война в интересах церкви, стала допустимой и даже желательной. Папа Лев IV в середине IX века заявил, что всякого, кто погибнет в битве, защищая церковь, ждет райское блаженство. Папа Иоанн VIII несколько лет спустя приравнял павших на священной войне к мученикам; если они сложили голову в бою с оружием в руках, им отпускались все грехи. Но при этом воинам полагалось быть чистыми сердцем. Николай I утверждал, что осужденные церковью за грехи не должны брать в руки оружия, разве что для битвы с иноверцами.

Однако, хотя высочайшие церковные авторитеты и не осуждали войны, на Западе все же встречались мыслители, которых она возмущала. Германец Бруно Кверфуртский, принявший мученическую смерть от рук язычников-пруссов в 1009 году, приходил в негодование из-за войн, которые вели современные ему императоры с единоверцами-христианами: Оттон II с французским королем, Генрих II с поляками. Движение за мир уже началось во Франции. Собор, прошедший в Шарру в 989 году, куда съехались аквитанские епископы защищать неприкосновенность духовенства, выступил с предложением, чтобы церковь гарантировала беднякам мирную жизнь. На соборе в Ле-Пюи на следующий год предложение повторили уже тверже. Ги Анжуйский, епископ Пюиский, заявил, что без мира никто не может лицезреть лика Господа, и поэтому побуждал всех людей стать сынами мира. Несколько лет спустя Гийом Великий, герцог Аквитанский, продолжил эту мысль. На соборе в Пуатье, который он созвал в 1000 году, было постановлено, что отныне споры надлежит решать не силой оружия, а правосудием, и любой, кто откажется подчиниться этому правилу, подлежит отлучению от церкви. Герцог и его знать торжественно поклялись соблюдать запрет; и король Франции Роберт Благочестивый последовал их примеру, введя аналогичное правило на своих землях. Движение за мир по-прежнему интересовало церковь главным образом с точки зрения сохранения ее имущества от лишений и бедствий войны; и с этой целью прошел еще целый ряд соборов. В Вердене-сюр-ле-Ду в 1016 году была составлена формула клятвы, которую приносила знать, обязуясь никогда насильно не забирать в свои войска ни священников, ни крестьян, не топтать их посевы и не отнимать у них домашнего скота. Клятву стали добровольно приносить во всей Франции под возгласы собравшихся священников и прихожан: «Мир! Мир! Мир!»

Этот успех подвиг некоторых восторженных епископов пойти еще дальше. В 1038 году Аймон, архиепископ Буржский, повелел, чтобы всякий христианин старше пятнадцати лет объявил себя врагом нарушителей мира и был готов при необходимости выступить против них с оружием в руках. Создавались мирные лиги и сначала действовали эффективно, но вторая половина архиепископского повеления оказалась более заманчивой, чем первая. Толпы вооруженных крестьян под предводительством священников стали громить замки неуступчивых аристократов, и это нищенское ополчение вскоре начало действовать так огульно и приводить к таким разрушениям, что властям пришлось разбираться с ним силой. После того как великая Лига мира сожгла деревню Бенси, граф Деоля Одон разгромил ее на берегах Шера. По нашим сведениям, в битве погибло не менее семисот священников.

Между тем предпринимались и более здравые попытки ограничить войну. В 1027 году Олиба, епископ Вика, созвал синод в Тулуже, что в Руссильоне, который запретил всякие военные действия в день отдохновения. Эта идея перемирия, которое распространяется на святые дни, была расширена, когда под влиянием великого клюнийского аббата Одилона епископы Прованса, которые, по их собственному утверждению, выступали от имени всей галльской церкви, в 1041 году направили послание итальянской церкви, требуя, чтобы Божье перемирие соблюдалось также и в Страстную пятницу, Великую субботу и в праздник Вознесения. Церковь Аквитании уже последовала по стопам Прованса. Но герцогство Бургундское пошло еще дальше и присовокупило к перемирию все дни между вечером среды и утром понедельника, а также добавило период от начала Рождественского поста до первого воскресенья после Богоявления, а к неделе после Пасхи — еще Великий пост и Страстную неделю. В 1042 году Вильгельм Завоеватель, устанавливая законы для Нормандии, включил в перемирие период между Молебственными днями[24] до праздничной недели после Пятидесятницы. В 1050 году собор в Тулуже рекомендовал прибавить к нему также три праздника Девы Марии и дни главных святых. К середине века идея перемирия Господня, казалось, уже вполне укоренилась; и великий Нарбоннский собор 1054 года попытался скоординировать его с идеей Божьего мира, защищая имущество церкви и бедняков от бедствий войны. И то и другое христианам надлежало соблюдать под страхом отлучения, а кроме того, собор постановил, что христианин не должен убивать другого христианина, «ибо лишающий жизни христианина проливает кровь Христову».

На деле движения за мир редко бывают столь же внушительны, как в теории, и движения XI века не стали исключением. Сами властители, которые сильнее всех отстаивали идею Божьего перемирия, сами не соблюдали его правил. Именно в субботу Вильгельм Завоеватель сражался со своим единоверцем-христианином Гарольдом при Гастингсе; а Анна Комнина с ужасом писала о том, что, пока ее церковь честно старалась избегать войны в святые дни, западные короли напали на Константинополь прямо на Страстной неделе, а в их армиях было немало вооруженных и сражавшихся священников. Да и церковное имущество, как прекрасно знали римские папы по собственному опыту, вовсе не было неприкосновенным для мирян. Воинственность Запада и его страсть к военной славе нельзя было победить так просто. Разумнее было возвратиться к прежнему курсу и перевести эту энергию в русло войны с язычниками.

Странам Запада мусульманская угроза казалась куда более страшной, чем византийцам вплоть до тюркского вторжения, да и тюрки больше беспокоили византийцев как варвары, чем как иноверцы. Со времен провала арабов под Константинополем в начале VIII века военные действия на восточной границе христианства велись повсеместно, но недостаточно яростно, чтобы угрожать самой целостности империи, и война никогда надолго не прерывала торгового и интеллектуального обмена. Арабы почти в той же степени, что и византийцы, были наследниками греко-римской цивилизации. Они вели довольно похожий образ жизни. Византиец куда уютнее чувствовал себя в Каире или Багдаде, чем в Париже или Госларе или даже в Риме. За редким исключением периодов кризиса и репрессий, власти империи и халифата не принуждали подданных к переходу в иную веру и допускали свободу вероисповедания. Чванливые халифы порой презрительно отзывались о христианских императорах и порой взимали с них дань, но, как показала вторая половина X века, византийцы представляли собой грозного и хорошо организованного противника.

Западные христиане не могли разделить византийской терпимости и уверенности. Они гордились своею верой и тем, что являются, как им думалось, наследниками Рима, однако они с неприязнью осознавали, что во многих отношениях исламская цивилизация стоит выше европейской. Мусульмане господствовали в Западном Средиземноморье от Каталонии до Туниса. Мусульманские пираты разоряли христианские корабли. Рим разграбили мусульмане. Они построили разбойные замки в Италии и Провансе. Из своих оплотов в Испании они, казалось, снова смогут перейти границы и хлынуть через Пиренеи во Францию. Западное христианство не располагало организацией, которая могла бы отразить это нападение. Отдельные герои, начиная с дней Карла Мартела, порой громили нашествия сарацин, а империя Карла какое-то время обеспечивала необходимый бастион. В 915 году папа Иоанн X в сотрудничестве с константинопольским двором сформировал лигу христианских государей, чтобы выгнать мусульман из их крепости на Гарильяно. В 941 году византийцы вместе с Гуго Прованским атаковали их замок во Фрежюсе. Предприятие оказалось неудачным из-за отступления Гуго в последнюю минуту; но в 972 году лига прованских и итальянских правителей завершила работу. Однако такие альянсы были локальными, эпизодическими и недолгими. Существовала потребность в более эффективной координации и более сосредоточенных усилиях. И нигде эту потребность не понимали лучше, чем в Риме, где всегда помнили о разграблении храма Святого Петра в 846 году.

В XI веке испанские мусульмане представляли весьма реальную угрозу для христианства. Позиции, которые христиане отвоевали раньше, были утрачены. В середине века великий халиф Абд ар-Рахман III был неоспоримым владыкой полуострова. Его смерть в 961 году принесла некоторое облегчение, так как его преемник аль-Хакам II был человеком мирным и его больше волновали войны с Фатимидами и Идрисидами Марокко. Но после смерти аль-Хакама в 976 году на сцене стал доминировать воинственный визирь Мухаммад ибн Абу Амир по прозвищу аль-Мансур, Победитель, прозванный испанцами Альмансор. Ведущей христианской державой в Испании было королевство Леон. Оно приняло на себя тяжесть нападения аль-Мансура. В 981 году он взял город Самору на юге королевства. В 996 году он разграбил сам Леон, а на следующий год сжег город Святого Иакова — Сантьяго-де-Компостела, который считался третьим важнейшим местом паломничества после Иерусалима и Рима. Однако аль-Мансур принял меры для того, чтобы не осквернить само святилище. Уже в 986 году он захватил Барселону. Казалось, что он вот-вот уже перейдет Пиренеи, как вдруг его постигла смерть в 1002 году. После его кончины мусульманская мощь пошла на убыль. Пиратам из Африки удалось разграбить Антибы в 1003 году, Пизу — в 1005-м и еще раз в 1016-м и Нарбонну — в 1020-м. Но организованная мусульманская агрессия на время закончилась. Наступило время для контрнаступления.

Это контрнаступление спланировал Санчо III по прозвищу Великий, король Наварры. В 1014 году он попытался организовать альянс христианских государей для борьбы с иноверцами. Его собратья в Леоне и Кастилии были готовы оказать помощь, а также он нашел активного союзника в лице Санша-Гийома, герцога Гасконского. Но король Франции Роберт не дал ответа на его призыв. Санш-Гийом не достиг никаких конкретных целей, но между тем заинтересовал куда более ценного союзника. Огромная организация Клюнийского аббатства при двух великих настоятелях, чье правление продлилось 115 лет, Одилона, который сменил предшественника в 994 году и умер в 1048-м, и его преемника Гуго, который дожил до 1109 года, обратила особое внимание на испанские дела. Клюнийцев всегда заботило благополучие паломников, и они с радостью помогали управлять паломническим движением в Компостелу, да и охранять испанское христианство в целом. Вероятно, именно влияние клюнийцев заставило Рожера де Тосни из Нормандии, хотя тут могло сыграть роль и его собственное норманнское честолюбие, прийти в 1018 году на помощь графине Эрселинде Барселонской, когда ей угрожали мусульмане. При Санше и его преемниках клюнийцы еще крепче взяли в свои руки испанскую церковь и вывели ее в первые ряды реформистского движения. Поэтому папы не могли не взирать с одобрением на попытки расширить границы христианства в Испании. Клюнийское и папское благословение сопровождало Санша-Гийома Гасконского, когда он вместе с Санчо Наваррским атаковал эмира Сарагосы, и поддерживало Раймунда-Беренгера I Барселонского, который стал теснить мусульман на юг.

Война с неверными в Испании таким образом приобрела статус священной, и вскоре сами папы взялись ею руководить. В 1063 году король Арагона Рамиро I в начале крупного наступления на мусульман пал от мусульманской стрелы при Граусе. Его смерть подняла большой шум в Европе. Папа Александр II сразу же пообещал индульгенцию всем, кто сражается за Крест в Испании, и стал собирать армию, чтобы продолжить дело Рамиро. Гийом де Монтрей, нормандец на папской службе, набрал войска в Северной Италии. В Северной Франции армию сформировал граф Эбль де Руси, брат арагонской королевы Фелиции, а самый крупный контингент привел Гийом, герцог Аквитанский, которому и поручили возглавить экспедицию. Она почти ничего не добилась. Был взят город Барбастро с богатой добычей, но вскоре снова потерян. Однако с той поры французские рыцари рекой потекли за Пиренеи, чтобы продолжить начатое. В 1073 году Эбль де Руси организовал новый поход. Папа Григорий VII призвал христианских государей принять в нем участие и, напомнив миру, что испанское королевство находится под властью наместника святого Петра, заявил, что христианские рыцари могут пользоваться теми землями, которые отвоюют у иноверцев. В 1078 году Гуго I, герцог Бургундский, повел армию на помощь своему зятю Альфонсо VI Кастильскому. В 1080 году Григорий VII лично поддержал поход, возглавленный Гийомом. Несколько лет все шло хорошо. Кастильцы захватили Толедо в 1085 году. Последовало возрождение ислама во главе с фанатичными Альморавидами; и с 1087 года христианских рыцарей постоянно призывали в Испанию для борьбы с ними. Папа Урбан II поспешно оказал им поддержку и даже посоветовал паломникам, собиравшимся в Палестину, что они принесут больше пользы, если потратят деньги на восстановление испанских городов, спасенных от мусульман-разорителей. До конца века испанские кампании продолжали привлекать к себе смельчаков с севера, пока захват Уэски в 1096 году и Барбастро в 1101-м не положил конец этому ряду военных операций.

К концу XI века идея священной войны таким образом была осуществлена на практике. Церковные авторитеты поощряли христианских рыцарей и воинов в стремлении позабыть о своих мелких ссорах и отправиться на границы христианского мира, чтобы сражаться там с иноверцами. В награду за службу они получали право забрать себе отвоеванные земли, а также приобретали духовные заслуги. Какие именно, точно неизвестно. Александр II, по-видимому, предлагал индульгенции участникам кампании 1064 года; но Григорий VII дал отпущение только тем, кто погиб в бою за Крест. Он также отпустил грехи воинам Рудольфа Швабского, дравшимся с отлученным Генрихом IV, королем Германии. Папы постепенно перенимали руководство священными войнами. Они часто объявляли их и назначали командиров. Предполагалось, что новые хозяева будут владеть завоеванными землями при безоговорочной верховной власти римского понтифика.

Пока великие государи, как правило, держались в стороне, западные рыцари и бароны охотно отвечали на призывы к священным войнам. Отчасти ими двигали истинно религиозные мотивы. Им было стыдно продолжать драться между собой, они хотели сражаться за Крест. Но их подстрекала к этому и нехватка земли, особенно в Северной Франции, где укоренилась практика майората[25]. Сеньоры все меньше хотели дробить свои земельные владения и хозяйственные постройки, которые теперь все больше концентрировались вокруг каменных замков, и поэтому их младшим сыновьям приходилось пытать счастья в других местах. В рыцарском сословии Франции создалась атмосфера общей тревожности и стремления к честолюбивым авантюрам, заметнее всего среди нормандцев, которых от бродячих разбойников отделяло всего лишь несколько поколений. Возможность соединить христианский долг с приобретением земельных владений в теплом климате казалась очень заманчивой. У церкви были причины радоваться тому, как развивалось движение. А нельзя ли направить его и к восточным границам христианского мира?

Глава 2. Камень святого Петра

Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду.

Книга притчей Соломоновых, 8: 15

Когда прилив ислама удалось обратить вспять в Испании, папам было нетрудно установить свой авторитет над церковью на отвоеванных землях. Дар Константина[26], который западное христианство широко, но ошибочно признавало подлинным, давал им мирскую власть над многими странами, и прибавление к ним Иберийского полуострова прошло незамеченным. Да и в самой Испании не существовало другой духовной власти, которая могла бы бросить вызов папству. Однако восточное христианство было организовано по-другому. Патриархии Александрийская и Антиохийская, первая основанная святым Марком, а вторая — самим святым Петром, были не менее древними, чем римский престол. Патриархия Иерусалимская, церковь Святого Иакова, хотя и была младше, но обладала престижем, которым была обязана тем, что находилась в самом священном городе мира. А самым внушительным соперником была патриархия Константинопольская. Несмотря на то что ее, по легенде, основал святой Андрей, она не могла претендовать на тот же авторитет в силу древности. Но Константинополь стал вторым Римом. Он сменил собою прежнюю столицу. В нем правила непрерывная цепочка христианских императоров. Это был величайший, непревзойденный город христианства. Его патриарх мог со всем основанием называть себя вселенским, главным церковным судией цивилизованного мира. Временами религиозная оппозиция в Византии пыталась использовать авторитет старого Рима в качестве противовеса растущему владычеству императора, но никто на Востоке всерьез не считал, что епископ измельчавшего западного города, который так часто оказывался во власти своих буйных мелочных дворян или северных варваров, мог обладать какой-то властью над восточными церквями с их давними и прочными традициями. И все же Рим еще пользовался неким особым уважением. Хотя его притязания на превосходство игнорировали, ему почти повсеместно отдавали первенство среди великих сект христианства, даже сам вселенский патриарх. Да и никто не хотел ставить под сомнение веру в единство христианства и в то, что оно и должно таковым оставаться.

После арабского завоевания патриархии юго-востока утратили большую часть своего могущества, и Константинополь поднялся на защиту восточных церквей. Рим и Константинополь немало спорили и ссорились по религиозным вопросам, хотя ни одна из этих распрей не была настолько длительной и серьезной, как думали спорщики впоследствии. Единство христианства пока еще не подвергалось сомнению. Однако в XI веке организация римской церкви значительно изменилась. Реформы в основном были вдохновлены влияниями монастырей в Клюни и Лотарингии, и на первых порах их проводили светские власти, в то время доминировавшие в Риме. Особую активность проявлял император Генрих III и придал реформам такой мощный импульс, что после его смерти церковь смогла продолжать и развивать их независимо от светского правительства, а в конце концов и вопреки ему; и из этого течения выросли теории, настаивавшие на всемирном духовном владычестве Рима и его верховной власти над светскими государями. Это, в свою очередь, спровоцировало новые разногласия с Востоком.

Главная проблема заключалась в том, что Рим хотел подтвердить свои притязания на превосходство. Но споры начались из-за мелких вопросов вероучения и литургии. В желании укрепить свою власть папство стремилось сделать богослужебную практику единообразной. По политическим и духовным соображениям оно не только желало запретить немонашескому духовенству вступать в брак, но и пыталось стандартизировать литургию и обряды. Такие реформы были возможны на Западе, но в восточных церквях все было по-другому. В сфере влияния Рима находились греческие церкви, и латинские — в сфере влияния Константинополя; и в Южной Италии граница между этими сферами уже давно начала размываться. В то же время германское влияние в Риме привело к тому, что в Символ веры было вставлено слово «филиокве» в связи с исхождением Святого Духа[27]. В отличие от своих предшественников, папы-реформаторы не особо желали идти на компромисс или хранить тактичное молчание по таким вопросам. Конфликты были неизбежны.

Папа Сергий IV включил слово «филиокве» в свое интронизационное послание — декларацию веры, которую посылает папа или патриарх по своем восшествии на престол. Патриарх Сергий II Константинопольский после этого запретил поминать его имя в диптихе[28] в патриарших церквях в Константинополе. Византийцам это показало, что лично папа не считается православным в вопросах вероучения, но еще не поставило под сомнение православность всей западной церкви. Однако папе и западным церквям, привыкшим считать его источником православного учения, оскорбление показалось куда более широким и радикальным. Патриарх почувствовал, что перед ним открылись возможности диктовать свои условия в вопросе возвращения имени понтифика в диптих[29].

В 1024 году папа Иоанн XIX получил из Константинополя предложение решить спорные вопросы между церквями таким образом: принять формулировку, составленную так хитроумно, что по ней Рим получал бы номинальное превосходство, а Константинополь оставался бы при своей полной практической самостоятельности. Там говорилось, что «с согласия римского понтифика константинопольская церковь будет считаться Вселенской в своей части света, как римская церковь — во всем мире». Сам Иоанн был готов согласиться, но клюниец, настоятель Святого Венигна Дижонского, поспешно и сурово напомнил ему, что власть связывать и развязывать на земле и на небесах принадлежит одному святому Петру и его наместникам, и увещал его с большим усердием править Вселенской церковью. Пусть Византия уяснит себе, что реформированное папство не потерпит подобных компромиссов[30].

В середине века вторжения нормандцев в Южную Италию сделали желательным политический союз между папой и восточным императором. Но теперь реформированное папство полностью отдалось политике единообразия и желало устранить богослужебную практику, существовавшую в греческих церквях Южной Италии, которую копировали многие итальянские церкви вплоть до самого Милана. В 1043 году гордый и честолюбивый Михаил Керуларий стал константинопольским патриархом и с не меньшим пылом вознамерился стандартизировать практику в своей сфере влияния. Первоначально им двигало стремление легче поглотить в православии церкви недавно оккупированных армянских провинций, где были другие порядки, например там причащались опресноками. Но его политика затрагивала и латинские храмы в византийской Италии, а также церкви, устроенные в самом Константинополе для иноземных купцов, паломников и солдат варяжской стражи. Когда эти церкви отказались подчиниться, их закрыли по приказу патриарха, и он со своими приближенными начал издавать трактаты с осуждением латинских обычаев.

Похоже, Керулария не интересовали теологические тонкости. Он был готов вернуть имя папы в диптих, если Рим ответит тем же. Споры шли из-за обрядов, поэтому они обозначили проблему границы между церквями в Италии, которая еще сильнее обострилась после вторжения нормандцев, принадлежавших к латинской церкви. Переговоры начал правитель византийской Италии ломбардец Аргил, подданный Византии, который сам следовал латинскому обряду. Император доверял ему, но Керуларий не мог его не подозревать, и обстоятельства сыграли на руку патриарху. В 1053 году нормандцы захватили папу Льва IX, прежде чем он успел назначить легатов для поездки из Рима в Константинополь. Когда легаты во главе с кардиналом Гумбертом Сильва-Кандидским прибыли в Константинополь в январе 1054 года, император принял их с почестями; но Керуларий спросил, действительно ли их назначил папа и может ли папа, находясь в неволе, выполнить какие-либо данные ими обещания. В апреле, прежде чем обсуждение успело к чему-то прийти, Лев скоропостижно скончался, и легаты потеряли всякий официальный статус, если он у них и был. Это случилось за год до избрания нового папы, и никто не знал, какова будет политика будущего главы западной церкви. Керуларий отказался вести переговоры. Несмотря на желание императора прийти к согласию, страсти разгорелись, пока в конце концов легаты не уехали в гневе, оставив на алтаре Святой Софии буллу, которая отлучала патриарха и его советников, но при этом явно признавала православие византийской церкви. В ответ патриарх созвал синод, который осуждал буллу как продукт трех безответственных субъектов и сокрушался о включении филиокве в Символ веры, а также о гонениях на женатых священников, но не упоминал ни римской церкви в целом, ни других бытовавших в ней спорных практик. По сути ситуация никак не изменилась, хотя озлобленность возросла.

Церкви Александрии и Иерусалима не принимали участия в этом эпизоде. Патриарх Антиохийский Петр III явно считал, что Керуларий делает из мухи слона. Его церковь продолжала поминать имя папы в своих диптихах, и он не видел причин прекращать это. Возможно, он опасался, что Керуларий, чьи амбиции вызывали у него подозрения, лелеет замыслы лишить независимости его самого. Вероятно, он симпатизировал политике императора. Более того, он не мог поддержать введение единообразных обрядов и практик, ибо в его епархии были церкви, где богослужения проводились по сирийскому обряду, и многие из них находились за политическими границами империи. Он не мог ввести там единообразия, даже если бы и захотел. И он не стал вмешиваться в ссору.

За последующие десять лет отношения несколько улучшились. В 1059 году Михаил Керуларий был низложен. Вскоре после его исчезновения в Константинополе снова открылись латинские церкви. В Южной Италии все сильнее становились нормандцы, которые с 1059 года были верными союзниками папы, и потому Византия уже не могла настаивать на исполнении тамошним духовенством ее церковных требований. В 1061 году Рожер Нормандец отправился отвоевывать Сицилию у арабов при поддержке понтифика, сподвигшего его на эту святую войну. Византийцам и там пришлось столкнуться с утратой власти над христианскими общинами. В 1073 году император Михаил VII решил непременно достичь взаимопонимания с Римом. После завоевания Бари нормандцами в 1071 году он боялся дальнейшей агрессии, которую могло бы пресечь влияние папы. Тем временем в Малую Азию нахлынули туркмены. Михаил отчаянно нуждался в солдатах, а набрать их на Западе было бы легче при сочувствии папы. В 1073 году римским понтификом под именем Григория VII был избран кардинал Гильдебранд, уже прославившийся как человек энергичный и целеустремленный. Григорий был убежден в верховенстве престола Свя того Петра и потому не стал даже посылать интронизационного письма никому из восточных патриархов. Но Михаил посчитал благоразумным сделать дружеский жест. Он направил новому папе поздравительное послание, намекая в нем на то, что ему хотелось бы установить более тесную связь. Польщенный, Григорий послал легатом в Константинополь патриарха Градо Доминика разведать тамошнюю обстановку.

После доклада Доминика Григорий убедился в искренности Михаила. Он также узнал о ситуации в Малой Азии. Она серьезно осложняла движение паломников. Сама Палестина еще не была закрыта для пилигримов, но добраться туда через Анатолию вскоре будет невозможно, если не остановить вторжения туркменов. Сделав ход, достойный хитроумного государственного мужа, Григорий стал планировать новый курс. Священную войну, которая так успешно велась в Испании, следует распространить и на Азию. Его друзьям в Византии требуется военная помощь. Он пошлет к ним армию христианских рыцарей под началом церкви. И по такому случаю, поскольку еще оставались нерешенные церковные проблемы, папа возглавит их лично. Его войска изгонят нечестивцев из Малой Азии, и тогда он устроит в Константинополе собор, на котором христиане Востока решат свои споры в благодарном смирении, признав владычество Рима.

Знал ли император Михаил о намерениях папы, и если да, приветствовал ли он их, нам неизвестно. Ибо Григорий так и не смог исполнить свой замысел. Непреклонная прямота его политического курса все глубже и глубже завлекала его в проблемы Запада. Восточные амбиции пришлось пока отложить. Но он не забыл о них и не потерял к ним интереса.

В 1078 году Михаил VII был низложен. Услышав об этом, Григорий сразу же отлучил узурпатора Никифора Вотаниата. Вскоре после этого в Италии появился некий авантюрист и заявил, что он и есть сверженный император. Нормандцы какое-то время склонялись к тому, чтобы ему поверить, и Григорий оказал ему свою поддержку. Когда Никифор, в свою очередь, был сменен в апреле 1081 года Алексеем Комнином, нового императора тоже постигло отлучение. В июне Алексей написал папе, стремясь вернуть себе его расположение и заручиться его помощью в сдерживании агрессивных поползновений Роберта Гвискара, но не получил ответа. Тогда император нашел более многообещающего союзника в лице германского монарха Генриха IV. Между тем он закрыл латинские церкви в Константинополе. Византийцам казалось очевидным, что папа объединился с вероломными безбожниками-нормандцами. Они из уст в уста передавали фантастические истории о том, как он горд и немилосерден; а когда папа умер, запутавшись в сети несчастий, сотканных его же политикой, они с радостью встретили эту новость, увидев в ней Божий суд.

В 1085 году, когда скончался Григорий VII, отношения между восточным и западным христианством никогда еще не были настолько холодны. Восточный император был отлучен римским папой, который открыто подстрекал беспринципных авантюристов к нападениям на их же единоверцев-христиан, а главный враг святейшего отца король Германии открыто получал финансовую помощь от Византии. Ненависть и злоба росли с обеих сторон. Но фактически раскола еще не произошло. Государственная мудрость еще могла бы сохранить единство христианства. В императоре Алексее Восток получил государственного мужа, достаточно гибкого и мудрого. А теперь и на Западе суждено было подняться деятелю того же калибра.

Одо де Лажери родился в благородном семействе в области Шатильон-сюр-Марн около 1042 года. Получать образование его послали в школу при Реймсском соборе под руководством святого Бруно, позднее основавшего орден картузианцев. Он остался в Реймсе, стал каноником, а затем архидиаконом собора, но все это его не удовлетворяло. Внезапно он решил уйти в Клюнийское аббатство. В 1070 году его принял туда аббат Гуго, распознавший его таланты. Он пробыл там некоторое время приором, а затем был переведен в Рим. Вскоре он получил возможность проявить себя, и в 1078 году Григорий VII назначил его кардиналом-епископом Остии. С 1082 по 1085 год он был легатом во Франции и Германии и по возвращении оставался с Григорием в последние несчастливые дни его папства. После смерти Григория в ссылке, когда в Риме царил антипапа Гиберт, верные кардиналы избрали вместо него слабого и не желавшего такой чести аббата Монте-Кассино, который взял имя Виктор III. Кардинал Остии не одобрил его избрания и не скрывал этого. Но папа Виктор не таил на него зла и на своем смертном одре в сентябре 1087 года рекомендовал кардиналам выбрать его своим преемником. Было известно, что и Григорий VII желал его восшествия, но конклав встретился в Террачине лишь в марте 1088 года, где и избрал его папой под именем Урбан II.

Урбан прекрасно подходил для своей задачи. У него была импозантная внешность, высокий рост, красивое лицо и борода, обходительные манеры и убедительная речь. Если ему и не хватало огня и целеустремленности Григория VII, то он превосходил своего предшественника широтой кругозора и умением общаться с людьми. Также он не был настолько горд и упрям, как Григорий, но не был и слаб. За свою верность папе и собственным убеждениям он отсидел в германском узилище по приказу Генриха IV. Он мог быть суров и безжалостен, но предпочитал действовать мягко, избегая споров, которые могли бы привести к озлоблению и распрям.

Ему досталось тяжелое наследство. Он мог спокойно жить только на территории нормандцев, а нормандцы были эгоистичными и ненадежными союзниками. Римом же владел антипапа Гиберт. Урбан мог проникнуть на римские окраины, но не прошел бы дальше без кровопролития, а он отказывался проливать кровь. На итальянском севере Матильда Тосканская упорно поддерживала его во всех своих обширных владениях. В 1089 году она укрепила свое положение, цинично заключив брак с германским герцогом Вельфом Баварским, мальчиком вдвое младше ее. Но в 1091 году германский король Генрих разбил ее войска в битве при Триконтае. Генрих был в расцвете своей силы. В 1084 году антипапа короновал его императором, и теперь он был владыкой Германии и одерживал победы в Северной Италии. Находясь в столь неуверенном положении, Урбан не мог рассчитывать на повиновение и других.

Но Урбан не опускал рук, проявляя упорство и дипломатичность, пока в 1093 году все не переменилось. С помощью денег, а не оружия он сумел провести в Риме Рождество этого года, а следующей весной обосновался в Латеранском дворце. Позиции императора Генриха ослабели из-за мятежа, поднятого его собственным сыном Конрадом, чье недовольство Урбан исподтишка подстегивал. На родине Урбана во Франции он благодаря своим организаторским способностям сумел взять под свой контроль всю церковную структуру. В Испании его влияние было наиболее сильным, и постепенно все более дальние страны Запада начинали признавать его духовный авторитет. Урбан забыл о притязаниях Григория VII на политическое господство. Со всеми мирскими князьями и государями, за исключением своих открытых врагов, он выказывал едва ли не безграничную сдержанность. К 1095 году он уже стал духовным властелином всего западного христианства.

А тем временем он обратил свой взгляд на восточное христианство. После смерти Роберта Гвискара его брат Рожер Сицилийский выдвинулся на первое место среди нормандцев, и Рожер не желал больше причинять обид византийцам. С его согласия Урбан вступил в переговоры с византийским двором. На соборе в Мельфи в сентябре 1089 года в присутствии императорских послов он снял отлучение с Алексея. На этот жест Алексей ответил тем, что в том же месяце созвал в Константинополе синод, на котором выяснилось, что имя папы не поминалось в диптихе «не по каноническому решению, а, так сказать, по небрежности», и было высказано предложение вернуть его туда после получения интронизационного послания от папы. Синод постановил, что для споров между церквями нет никаких серьезных причин, и рекомендовал посоветоваться с патриархами Александрии и Иерусалима. Патриарх Антиохийский присутствовал на синоде лично. Патриарх Николай III Константинопольский написал Урбану об этих решениях и попросил его прислать интронизационное послание в течение полугода. Он заверил папу, что латинские церкви в Константинополе могут беспрепятственно проводить богослужения по своему обряду. Ни слова не было сказано о богословских вопросах. Это не понравилось императорским послам в Италии — митрополиту Трани Василию и архиепископу Россано Роману, греческим клирикам, — их весьма тревожили посягательства папы на их территорию, и они с возмущением восприняли заявление папы о том, что в действительности к его сфере должны относиться и Фессалоники, причем на это у него имелись определенные исторические основания. Оба они предпочли бы, если бы Алексей встал на сторону антипапы. Но Алексей уже решил, кого поддержать, и, как человек прагматичный, понимал, что византийская Италия потеряна, притом и Гиберт вскоре оскорбил своих греческих друзей, устроив в Риме собор, на котором были осуждены браки священников[31].

Урбан на самом деле так и не прислал послания византийцам, видимо, потому, что не хотел вдаваться в теологические тонкости; да и его имя так и не вернулось в константинопольские диптихи. Однако добрые отношения были восстановлены. В 1090 году у Урбана побывало посольство от Алексея и привезло с собой его заверения в сердечной дружбе. Официальная точка зрения византийцев изложена в трактате Феофилакта, архиепископа Болгарского. Он просит читателя не придавать излишнего значения вопросам обрядности. Он сожалел о добавлении филиокве в Символ веры, но объяснял, что неизбежной причиной недопонимания стала скудость богословских терминов на латыни. Претензии папы на власть над восточными церквями он не рассматривал всерьез. В самом деле, нет никаких основания для раскола. Другие восточные богословы продолжали обсуждать различия в обрядах, но их полемика была умеренной по тону. Среди этих авторов был патриарх Иерусалимский Симеон II, осудивший латинский обычай совершать причастие на пресном хлебе, однако в таких выражениях, которые никто не назвал бы желчными[32].

В начале 1095 года папа Урбан II отправился из Рима на север и пригласил представителей всех западных церквей встретиться с ним на первом великом соборе своего правления, который должен был состояться в марте в Пьяченце. Там собравшееся духовенство выпустило декреты против симонии и браков священников, а также против церковной схизмы. Обсуждался адюльтер короля Франции Филиппа, но было решено не предпринимать никаких действий, пока сам Урбан не побывает во Франции. Прибыли посланцы от сына императора Генриха Конрада, чтобы организовать его встречу с папой в Кремоне. Супруга Генриха, императрица Евпраксия Русская из правившей в Киеве скандинавской династии, лично прибыла рассказать о тех бесчестьях, которым подвергал ее муж. Собор взял на себя функции верховного суда западного христианства, а папа возглавил его как судья.

Среди съехавшихся на собор были и посланники от императора Алексея. Он одерживал успехи в войнах с тюрками. Сельджуки очевидно утратили былую мощь. И с помощью нескольких удачных, своевременных кампаний можно было бы сломить их навсегда. Но Византийской империи не хватает солдат. На анатолийских территориях, откуда раньше приходил поток новобранцев, царила неразбериха, а многие из них были потеряны. Императору приходилось в значительной мере полагаться на чужеземных наемников, на полки печенегов и других степных племен, которых в основном использовали в качестве пограничных войск и военной полиции, на варяжскую стражу, набранную в большинстве своем из англосаксов-изгнанников из завоеванной Англии, и на искателей приключений с Запада, которые временно поступали на службу в его армию. Самым знаменитым из них был граф Роберт I Фландрский, который воевал за императора в 1090 году. Но даже если прибавить к ним все местные войска, которые Алексей еще мог бы собрать, этого было недостаточно для решения его задач. Он вынужден был охранять протяженную дунайскую границу от набегов северных варваров. На северо-западе ему не давали покоя сербы, да и болгарские подданные не успокаивались надолго. Еще постоянно оставалась опасность нормандской агрессии из Италии. В Малой Азии все оставшиеся ресурсы забирала оборона нечетко проведенной границы и аванпостов, а также поддержание общего порядка и коммуникации. Для наступательных действий ему понадобится гораздо больше солдат. Если бы он смог воспользоваться папским влиянием для того, чтобы найти себе новобранцев, его политика по отношению к папству принесла бы хорошие плоды. Урбан выслушал послов благосклонно. Это входило в папские планы — убедить драчливых рыцарей Запада обратить свой пыл на более возвышенные и более далекие цели. Он предложил византийским послам выступить перед собравшимися.

Их речи до нас не дошли. Но, по всей видимости, чтобы убедить слушателей в том, что служба у императора — дело достойное, они постарались особо ярко изобразить, какие бедствия и дальше ждут христиан Востока, пока не удастся отбросить иноверцев. Если церковь поддержит призыв, то обещания щедрой оплаты будет недостаточно для убеждения. Более сильным аргументом будет призыв исполнить христианский долг. Момент был неподходящий для того, чтобы оценивать, чего именно достигла и чего добивалась Византия. Пусть епископы вернутся домой, веря, что благополучие христианства под угрозой, и тогда они будут горячее призывать свою паству ехать на Восток сражаться с христианской ратью.

Византийцам удалось произвести впечатление и на епископов, и на папу. По дороге в Кремону, где Урбан принял присягу от юного Конрада, и дальше по альпийским перевалам во Францию он начал обдумывать уже более далеко идущий и блистательный план, рисуя в своем уме картину священной войны.

Глава 3. Призыв

Послушайте Меня, жестокие сердцем, далекие от правды.

Книга пророка Исаии, 46: 12

Папа Урбан прибыл во Францию в конце лета 1095 года. 5 августа он находился в Валансе, а 11-го въехал в Ле-Пюи. Оттуда он отослал письма епископам Франции и соседних земель, прося их приехать на встречу с ним в Клермон в ноябре. Тем временем он повернул на юг, провел сентябрь в Провансе, Авиньоне и Сен-Жиле. В начале октября он побывал в Лионе, а оттуда отправился в Бургундию. В Клюни 25 октября он освятил высокий алтарь большой базилики, которую начал строить аббат Гуго. Из Клюни он поехал в Сувиньи возле Мулена, чтобы поклониться гробнице самого праведного из клюнийских аббатов — святого Майоля. Там к нему присоединился епископ Клермонский и проводил его в столицу своей епархии, уже готовой к проведению собора.

В пути Урбан занимался делами церкви во Франции, налаживая и исправляя, расточая похвалы и укоры тем, кто их заслуживал. Но разъезды позволили папе способствовать исполнению и его более грандиозного плана. Мы не знаем, встречался ли он, находясь на юге, с Раймундом Сен-Жильским, графом Тулузским и маркизом Прованским, который уже прославился как предводитель священной войны в Испании. Однако папа поддерживал с ним связь и должен был знать о его свершениях. В Клюни он имел возможность поговорить с теми, кого волновали паломничества и в Компостелу, и в Иерусалим. Они могли рассказать ему о непреодолимых трудностях, с которыми сталкивались идущие в Палестину богомольцы после распада там власти тюрок. Святейший отец узнал, что преграждены не только дороги через Малую Азию, но и сама Святая земля буквально закрыта для паломников.

Собор в Клермоне заседал с 18 по 28 ноября 1095 года. Туда съехалось около трехсот иерархов, и они рассмотрели широкий спектр вопросов. В целом собор повторил постановления против светской инвеституры, симонии и брака священников, а также выступил за Божье перемирие. Что касается конкретных решений, то собор отлучил короля Филиппа за супружескую измену, а епископа Камбре — за симонию, а также установил главенство Лионской епархии над епархиями Санса и Реймса. Но папа хотел воспользоваться случаем для достижения более масштабных целей. Было объявлено, что во вторник 27 ноября он выступит перед народом и сделает важное объявление. Здание собора не могло вместить в себя стекшихся толп мирян и духовенства. Трон для папы установили на помосте прямо в открытом поле за восточными воротами города, и, когда народ собрался, Урбан встал и обратился к нему.

Слова папы сохранили для нас четыре современных ему летописца. Один из них — Роберт Монах — утверждает, что лично присутствовал при этом. Бальдерик Дольский и Фульхерий Шартрский пишут так, будто тоже находились на месте. Четвертый — Гвиберт Ножанский, вероятно, получил свою версию из вторых рук. Но никто из них не утверждает, что приводит точную запись речи, и все они писали свою хронику годы спустя, и их описания хранят на себе отпечаток последовавших событий. Мы лишь приблизительно представляем себе, что на самом деле сказал Урбан. По всей видимости, он начал речь с того, что рассказал слушателям о том, что необходимо помочь братьям на Востоке. Восточное христианство обращается к ним за помощью, ибо тюрки проникли в самое сердце христианских земель, терзают местных жителей и оскверняют святыни. Но он говорил не только о Романии (то есть Византии). Он подчеркнул особую святость Иерусалима и описал страдания паломников по пути в святой город. Нарисовав такую мрачную картину, он озвучил свой великий призыв. Пусть западное христианство придет на помощь Востоку. Пусть отправятся в путь и богатые, и бедные. Пусть они перестанут убивать друг друга, а ведут лучше праведную войну, делая богоугодное дело, и тогда их возглавит сам Господь. Тех, кто падет в бою, ждет прощение и отпущение грехов. Здесь люди влекут жалкую и порочную жизнь, изнемогая, ввергая в погибель свои тела и души. Здесь они бедны и несчастны, там будут радостны и преуспеют и станут истинными содружениками Богу. Медлить нельзя. Следует приготовиться выступить в дальний путь следующим летом, а поведет их войско сам Господь[33].

Урбан говорил со всем пылом и красноречием великого оратора. Его призыв встретил немедленный и оглушительный отклик. Крики «Deus le volt!» — «Этого хочет Бог!» — прервали его речь. Едва только папа смолк, как тут же со своего места поднялся епископ Пюиский и, преклонив колена перед престолом папы, просил разрешения участвовать в святом походе. Сотни людей последовали его примеру. Потом кардинал Григорий пал на колени и громко прочел Confiteor[34], и вся огромная толпа вторила за ним. Когда молитва отзвучала, Урбан снова поднялся, отпустил собравшимся грехи и отправил по домам.

Энтузиазм оказался еще сильнее, чем рассчитывал Урбан. Он еще не успел решить, как им распорядиться. В Клермоне не присутствовало ни одного из великих сеньоров. Все новобранцы были людьми скромного сословия. Предприятию требовалась более надежная поддержка со стороны светских властей. Тем времени Урбан снова созвал епископов на совет. Собор, скорее всего по его просьбе, уже принял общее постановление о том, все, кто примет участие в священной войне с благочестивыми намерениями, будут освобождены от мирских наказаний за их проступки. Теперь же к этому добавилась оговорка, что церковь возьмет под свою защиту и попечение все земные владения участников на время их отсутствия. За сохранность будет отвечать их местный епископ, который вернет все в целости и сохранности, когда воины возвратятся домой. Каждый участник похода как символ своего призвания должен поместить на одежду знак — крест из красной ткани, нашитый на плечо сюрко. Всякий, кто наденет на себя крест, должен дать обет отправиться в Иерусалим. Если он вернется слишком быстро или вовсе никуда не поедет, его ждет отлучение. Клирики и монахи не должны надевать креста без разрешения своего епископа или аббата. Пожилых и немощных следует отговаривать от попытки принять участие в походе, а также никто не должен отправляться в дорогу, не посоветовавшись предварительно со своим духовником. Это не будет простая война ради завоеваний. Во всех отвоеванных у неверных городах следует вернуть восточным церквям все отнятые у них права и владения. Все участники должны быть готовы покинуть дом к празднику Успения (15 августа) следующего года, после сбора урожая, и армии соберутся в Константинополе.

Далее следовало назначить главу предприятия. Урбан хотел, чтобы все себе четко уяснили, что поход будет проходить под контролем церкви. Его должен возглавить церковный служитель, папский легат. С единодушного согласия собор назначил таковым епископа Пюиского.

Адемар Мотейльский, епископ Пюиский, принадлежал к роду графов Валентинуа. Это был человек средних лет, уже побывавший паломником в Иерусалиме девятью годами раньше. Свое назначение он заслужил тем, что первым выступил вперед, отвечая на призыв Урбана, однако он уже принимал Урбана у себя в Ле-Пюи в августе и не мог не обсуждать с ним восточные дела, так что, возможно, его воодушевляющий жест не был совсем уж спонтанным. Это было мудрое назначение. Последующие события показали, что это прекрасный проповедник и тонкий дипломат, человек широкого кругозора, спокойный и незлобивый, всецело достойный уважения, который стремился более убеждать, чем повелевать. Своим влиянием он неизменно пользовался для того, чтобы укрощать страсти и способствовать взаимопониманию, но оно было не всегда настолько сильным, чтобы держать в узде властелинов и сеньоров, которые номинально находились у него в подчинении.

Первым из сеньоров, изъявивших желание участвовать в походе, был граф Раймунд Тулузский. 1 декабря, пока Урбан еще находился в Клермоне, туда прибыли гонцы от графа и сообщили ему, что их господин и многие из его вассалов желали бы возложить на себя крест. Находясь в Тулузе, Раймунд не имел возможности так быстро получить известие о произнесенном в Клермоне великом призыве. Вероятно, его предупредили заранее. Будучи первым человеком, кого познакомили с замыслом, и первым принесшим обет, он полагал, что заслужил стать светским главою похода, чтобы другие суверены и сеньоры находились под его началом. Он желал быть Моисеем при Аароне-Адемаре. Урбан не откликнулся на такие притязания, но Раймунд так полностью от них и не отказался. Но между тем он все же собирался искренне сотрудничать с Адемаром.

Урбан уехал из Клермона 2 декабря. Побывав в нескольких клюнийских монастырях, он провел Рождество в Лиможе, где проповедовал Крестовый поход в тамошнем соборе, затем отправился на север через Пуатье в долину Луары. В марте он уже был в Туре, где созвал собор, а в одно воскресенье пригласил местную общину послушать его на лугу у реки. Стоя на импровизированном возвышении, он прочел долгую и торжественную проповедь, увещевая слушателей покаяться и отправиться в Крестовый поход. Из Тура он снова повернул на юг через Аквитанию, мимо Сента и Бордо в Тулузу. В мае и июне он оставался в Тулузе и имел немало возможностей обсудить Крестовый поход с тамошним сеньором, графом Раймундом. В конце июня он двинулся в Прованс. Раймунд сопровождал его до Нима.

В августе папа снова пересек Альпы, направляясь в Ломбардию. Его путешествие не было увеселительной поездкой. На всем пути он разговаривал со священниками и рассылал послания, стараясь завершить реорганизацию французской церкви и прежде всего продвигать планы Крестового похода. Все епископы Запада получили синодальные послания с изложением принятых в Клермоне решений. В некоторых провинциях проводились специальные соборы, чтобы ознакомиться с ними и обдумать дальнейшие действия. Скорее всего, высшие светские власти также были официально проинформированы о намерениях папы. В конце 1095 года из Лиможа Урбан написал всем верным христианам во Фландрии, сообщая им о постановлениях Клермонского собора и прося поддержки. У него были все причины быть довольным тем ответом, который пришел из Фландрии и соседних с нею регионов. В июле 1096 года, пока папа еще находился в Ниме, ему доставили письмо от короля Филиппа, в котором тот объявлял, что полностью подчиняется церкви в деле о своей супружеской измене, и, вероятно, в то же время сообщал о желании его брата Гуго Вермандуа присоединиться к Крестовому походу. В том же месяце Раймунд Тулузский доказал твердость своих намерений тем, что передал многие свои владения Сен-Жильскому монастырю. Вероятно, именно по совету Раймунда Урбан решил, что для обеспечения экспедиции необходимым снабжением потребуется помощь морской державы. Два легата отправились с письмами в Генуэзскую республику просить у нее содействия. Республика согласилась предоставить двенадцать галер и грузовой транспорт, но осмотрительно отложила их отправку до тех пор, пока не выяснится, настолько серьезно это крестоносное движение. Лишь в июле 1097 года этот флот поднял паруса и вышел из Генуи. Между тем многие генуэзцы записались в крестоносцы.

К тому времени, когда Урбан вернулся в Италию, он уже был уверен в успехе своего плана. Его призывы встречали активный отклик. Даже из таких дальних мест, как Шотландия, Дания и Испания, люди спешили принести обет. Одни, чтобы раздобыть деньги на путешествие, закладывали свое имущество и землю. Другие, не рассчитывая вернуться, отдавали все имущество церкви. Значительное число крупных сеньоров заявили о намерении участвовать в походе, чем дали ему внушительную военную поддержку. Не считая Раймунда Тулузского и Гуго Вермандуа, к отправке на Восток готовились Роберт Фландрский, герцог Роберт Нормандский и его зять Этьен, граф Блуа. Еще более примечательной была готовность преданных сторонников императора Генриха IV. Главным из них был Годфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии, который надел знак креста вместе со своими братьями — графом Эсташем Булонским и Балдуином Булонским. Вокруг этих лидеров собралось множество дворян помельче и несколько видных церковников, таких как епископ Байе.

В Италии Урбан встретил такой же душевный подъем. В сентябре 1096 года он письменно поблагодарил жителей города Болоньи за их рвение, но предостерег от него, чтобы они не уезжали на Восток без разрешения своего священника. Также и молодоженам не следует уезжать без согласия супруги. Между тем новости о будущем предприятии достигли Южной Италии, где их с воодушевлением восприняли многие тамошние нормандцы, всегда готовые к новому приключению. Их правители на первых порах не торопились оказать свою поддержку, но сын Гвискара Боэмунд, тогдашний князь Тарентский, честолюбивые стремления которого ограничивали в Италии его брат Рожер Борса и дядя Рожер Сицилийский, вскоре осознал, какие возможности раскрывает перед ним Крестовый поход. Вместе со многими родственниками и друзьями он примкнул к крестоносцам. Благодаря их участию в новое движение влилось множество самых бывалых и предприимчивых вояк Европы. Когда понтифик вернулся в Рим к Рождеству 1096 года, он мог быть уверен, что начало Крестовому походу уже положено.

Фактически же благодаря Урбану зародилось движение куда более великое, чем он мог предполагать. Возможно, было бы лучше, если бы на его призыв отозвалось поменьше великих сеньоров. Ибо, хотя у всех них, кроме Боэмунда, самым сильным мотивом был истинный религиозный пыл, вскоре их мирские мотивы и соперничество приведут к таким бедствиям, с которыми не по силам было справиться папскому легату. Но еще более неукротимым стал отклик, который призыв Урбана нашел среди народа по всей Франции, Фландрии и Рейну.

Папа просил епископов проповедовать Крестовый поход, но гораздо эффективнее оказалась проповедь бедняков, таких ревностных христиан, как Робер д’Арбриссель, основатель ордена Фонтевро, и еще более — странствующего монаха по имени Петр. Петр, родившийся под Амьеном, был уже немолодым человеком. Вероятно, он несколькими годами раньше уже пытался совершить паломничество в Иерусалим, но тюрки плохо с ним обошлись и заставили повернуть назад. Современники знали его как Петра Малого — chtou или kiokio на пикардийском диалекте, — но позднее из-за отшельнической накидки, которую он обычно носил, ему дали прозвище Пустынник, под которым он и вошел в историю. Это был человек небольшого роста, смуглокожий, длиннолицый, ужасно похожий на мула, на котором постоянно ездил и которого почитали едва ли не наравне с самим Петром. Он ходил босым, в грязных лохмотьях. Он не ел ни хлеба, ни мяса, а только рыбу и пил вино. Несмотря на неприметную внешность, он обладал даром трогать людей за душу. В нем чувствовалась какая-то странная властность. «Что бы он ни делал и ни говорил, — рассказывает нам лично знакомый с ним Гвиберт Ножанский, — это казалось чем-то едва ли не божественным».

По всей вероятности, Петр не помогал на Клермонском соборе, но еще до конца 1095 года он уже проповедовал Крестовый поход. Он начал путь в Берри, потом за февраль и март прошел через Орлеан и Шампань в Лотарингию, а оттуда мимо городов Мез и Ахен в Кёльн, где провел Пасху. Он собрал вокруг себя учеников, которых посылал в те места, которые сам не мог посетить. Среди них были француз Готье Неимущий (Вальтер Голяк), Рено из Бруа, Жоффруа Бюрель и Готье из Бретея, и германцы Орель и Готшальк. Куда бы ни шел Петр со своими сторонниками, повсюду мужчины и женщины оставляли свои дома и следовали за ним. К тому времени, когда он добрался до Кёльна, его последовали насчитывали около 15 тысяч человек, а в Германии к нему присоединилось еще больше народу.

Необычайный успех его проповеди объяснялся рядом причин. Жизнь крестьянина в Северо-Западной Европе была тяжелой и опасной. Во время варварских нашествий и набегов северян большая часть земли оставалась невозделанной. Плотины разрушались, море и реки заливали поля. Сеньоры часто запрещали вырубать леса, где охотились на дичь. Деревни, не защищенные замком, грабили и жгли разбойники или солдаты, участвовавшие в мелких междоусобных конфликтах. Церковь старалась защитить бедных крестьян и создавать бурги на опустевших землях, но ее помощь была эпизодической и часто ни к чему не приводила. Крупные феодалы порой поддерживали рост городов, но мелкие ему сопротивлялись. Организация землевладения рушилась, но вместо нее не возникало никакой упорядоченной системы. Хотя фактически крепостная зависимость исчезла, люди оставались привязаны к земле обязательствами, которых не могли легко с себя сбросить. Между тем население росло, а земельные участки в деревнях нельзя было делить до бесконечности. «Эта земля, — передает слова папы Урбана в Клермоне Роберт Монах, — едва может прокормить местных жителей. Вот почему вы истощаете ее блага и ведете бесконечные войны между собою». Последние годы были особенно трудными. После наводнения и чумы 1094 года пришли засуха и голод в 1095-м. Наступил такой момент, когда возможность куда-то перебраться казалась весьма заманчивой. В апреле 1095 года метеоритный дождь предсказал великое переселение народов.

К экономическому принуждению добавлялись апокалиптические предсказания. Это была эпоха духовных видений, и Петра считали провидцем. Средневековый человек был убежден, что Второе пришествие уже не за горами. Надо успеть покаяться, пока еще есть время, и идти делать добро. Церковь учила его, что грех можно искупить паломничеством, а пророчества утверждали, что, прежде чем Христос явится вновь, нужно вернуть Святую землю из рук нехристей. К тому же невежественный ум не умел провести четкого различия между просто Иерусалимом и Новым Иерусалимом[35]. Многие слушатели Петра верили, что он обещает вывести их из теперешней нищеты в землю, сочащуюся молоком и медом, о которой говорилось в писаниях. Путь будет трудным, придется одолеть антихристовы легионы. Но зато целью был золотой город Иерусалим.

Что папа Урбан думал о Петре и успехах его проповедей, никому не известно. Его письмо к жителям Болоньи позволяет предположить, что его слегка беспокоил столь необузданный энтузиазм, однако он или не стал, или не мог мешать ему разлетаться по Италии. Все лето 1096 года на Восток тянулся неровный, но непрерывный поток паломников, не имеющих ни вождей, ни какой-либо организации. Безусловно, понтифик надеялся, что они и приверженцы Петра благополучно доберутся до Константинополя и там подождут приезда его легата и военных командиров, которые примут их в упорядоченные ряды великого христианского воинства.

Урбан настаивал, чтобы участники похода собрались в Константинополе, и это показывает, насколько он был уверен в том, что император Алексей примет его благосклонно. Византийцы просили у Запада солдат, и вот они ответили на призыв, да не горсткой отдельных наемников, а целыми мощными армиями. Весьма бесхитростная уверенность. Конечно, любое правительство ищет себе союзников. Но когда эти союзники присылают громадные полчища, которые ему не подчиняются и собираются захватывать его территорию, рассчитывая, что их будут кормить, селить на постой и снабжать всем необходимым, тогда неизбежно встает вопрос: а стоит ли союз таких хлопот? Когда известия о движении крестоносцев достигли Константинополя, они вызвали там чувство беспокойства и опасения.

В 1096 году Византийская империя улучила несколько месяцев передышки. Незадолго до того император отразил вторжение половцев с Балкан с таким решительным успехом, что ни одно из варварских степных племен не осмеливалось пока пересекать границу. В Малой Азии благодаря междоусобицам, подстрекаемым византийской дипломатией, империя сельджуков начала распадаться. Алексей надеялся вскоре предпринять против нее наступление, но хотел сам выбрать подходящее время. Он все еще нуждался в передышке, чтобы восполнить истощенные ресурсы. Его волновала проблема недостатка людей. Он хотел получить с Запада наемников и, несомненно, надеялся, что его послам в Италии удастся их найти. Теперь же ему сообщили, что вместо отдельных рыцарей или небольших отрядов, которые, по его расчету, должны были вступить в его войска, к нему движутся целые армии франков. Это не понравилось императору, ибо он по собственному опыту знал, что франки — народ ненадежный, жадный до денег и не умеющий держать слово. Они грозны в атаке, но в тогдашних обстоятельствах это было сомнительное преимущество. С некоторыми опасениями императорский двор узнал, по словам Анны Комнины, что «весь Запад, все племена варваров, сколько их есть по ту сторону Адриатики вплоть до Геркулесовых столбов, все вместе стали переселяться в Азию; они двинулись в путь целыми семьями и прошли через всю Европу». Не только императору, но и его подданным стало не по себе. Как дурное предзнаменование по империи пронеслись тучи саранчи, оставив зерно нетронутым, но пожрав виноградные лозы. Возможно, воодушевленные намеками властей, которые старались не распространять мрачных настроений, народные гадатели истолковали это так, что франки не сделают худа добрым христианам, которых символизировало зерно, источник хлеба жизни, но уничтожат сарацин — народ, чью любовь к чувственным удовольствиям вполне могли символизировать виноградники. Это толкование вызвало некоторый скепсис у царевны Анны, однако сходство франков с саранчой было бесспорным.

Император Алексей спокойно взялся за приготовления к встрече. Франкские армии придется кормить во время их передвижения по империи; также надо принять меры против разорения ими деревень и ограбления жителей. Во все крупные населенные пункты, через которые им предстояло пройти, свозили запасы продовольствия, а кроме того, были отряжены специальные силы охраны правопорядка, которые должны были встречать каждое прибывающее в империю войско и сопровождать его до Константинополя. Через Балканский полуостров пролегали две большие дороги: северная, пересекавшая границу у Белграда и шедшая на юго-восток через Ниш, Софию, Филиппополь и Адрианополь, и Эгнатиева дорога от Диррахия через Охрид и Эдессу (Водену) в Фессалоники и дальше через Мосинополь и Селимврию в столицу. Со времени великого германского паломничества 1064 года путешественники с Запада редко пользовались первой дорогой. Число пилигримов сократилось, а те, кто все же рисковал отправиться в путь, предпочитали другой маршрут. К тому же Алексей получил сведения о Крестовом походе из Италии. Поэтому он предположил, что армии франков пересекут Адриатику и воспользуются Эгнатиевой дорогой. Запасы провианта послали в Диррахий и промежуточные города, а правитель Диррахия, племянник императора Иоанн Комнин, получил указание радушно встретить франкских вождей, но проследить за тем, чтобы они со своими войсками постоянно находились под присмотром военной полиции. Встречать всех великих сеньоров по очереди будут высокопоставленные послы из Константинополя. Между тем адмирал Николай Маврокатакалон вывел в Адриатическое море флотилию кораблей, чтобы приглядывать за побережьями и предупредить о приближении франкских транспортных судов.

Сам император оставался в Константинополе в ожидании новых вестей. Зная, что папа назначил дату отъезда на 15 августа, он не спешил с подготовкой, как вдруг, в конце мая 1096 года, с севера явился гонец и сообщил, что первая армия франков прошла через Венгрию и перешла границу империи у Белграда.

Часть третья. Путь на войну

Глава 1. Народный поход

Господь не мог ввести их в землю, которую обещал им.

Второзаконие, 9: 28

Петр Пустынник со своими приверженцами прибыл в Кёльн в Великую субботу 12 апреля 1096 года[36]. Там у него забрезжило понимание того, какие трудности ожидают народного вождя. Разношерстное сборище восторженных поклонников, собранное им вокруг себя, состояло из самых разных людей, явившихся из самых разных мест. Одни приводили с собой жен, а другие даже брали детей. Большинство было из крестьян, но встречались и горожане, и младшие сыновья рыцарских семейств, и бывшие разбойники и преступники. Единственное, что их связывало, — это искренняя вера. Все они отказались от всего, что имели, чтобы следовать за Петром, и им не терпелось идти дальше. Более того, им необходимо было идти дальше, чтобы не умереть с голода, ведь в средневековой Европе мало какая область имела достаточно излишков еды, чтобы прокормить такую огромную ораву. Но Кёльн находился в зажиточной местности с хорошим речным сообщением. Петр хотел воспользоваться теми удобствами, которые предоставляла она, чтобы ненадолго задержаться и проповедовать среди германцев. Он, как видно, хотел привлечь кого-нибудь из местной знати к своему Крестовому походу. Во Франции и Фландрии рыцари предпочитали примкнуть к компании какого-нибудь крупного феодала. Но ни один из крупных феодалов Германии пока не собирался на священную войну. Однако его проповеди имели успех. Среди множества немцев, отозвавшихся на его призыв, оказалось несколько представителей мелкой знати во главе с графом Гуго Тюбингенским, графом Генрихом Шварценбергским, Вальтером Текским и тремя сыновьями графа Циммерна[37].

Однако французы проявляли нетерпение. Готье Неимущий решил, что не станет дожидаться в Кёльне. С несколькими тысячами соотечественников он покинул город сразу же после праздника Пасхи, вероятно в четверг на пасхальной неделе, и двинулся в Венгрию. Пройдя по Рейну и Неккару и далее вниз по Дунаю, к 8 мая он достиг венгерской границы. Там он послал к королю Кальману спросить его разрешения на проход через его королевство, а также помощи с продовольствием для его спутников. Кальман отнесся к ним дружелюбно. Армия прошла через Венгрию без каких-либо неприятных инцидентов. Примерно в конце месяца она достигла Земуна у дальней границы и переправилась через реку Саву, войдя на территорию Византии в районе Белграда.