Помоги проекту - поделись книгой:
Часть 1
…
Глава 1
Как это там в детском стишке?
Вот и у нас на Пото-авеню было примерно так: дело было вечером, и мы с доктором Николсоном играли в нарды на веранде магазина Макферсона, паромщик Джон Лефлор вдумчиво подбирал себе новые сапоги из полудюжины предоставленных ему пар, Саймон Ванн тренировал раненную руку, отрабатывая карточные фокусы, Келли на несколько минуток покинул свой салун, чтобы подышать свежим воздухом, а сам Джейми агитировал нас вступать в Ку-клукс-клан.
Названия такого, понятное дело, он не говорил, да и не знал он, что это называется так, и никто еще на целом Юге про ККК не слыхал, а вот всякого рода «белые братства» под разными названиями начали появляться.
В чем-то Макферсон был прав: негры определенно начали мешать жить. Некоторые.
В начале нашей Пото-авеню, там, где на выезде из Форт-Смита стоит кузня, на юго-восток идет дорога. До войны вдоль дороги было поле, а в войну, когда северяне город заняли, там образовался лагерь для «контрабандных» негров — ну то есть, освобожденных и изъятых у хозяев-конфедератов. Будто бы собирались организовать черный полк, но до этого дело не дошло, война раньше кончилась, а после войны к нам перевели 57-й цветной пехотный полк.
После войны лагерь не сильно уменьшился — обратно на плантации негры не очень торопились, да и плантаторы не очень были готовы их обратно принимать: теперь работникам надлежало платить, а это удовольствие мог позволить себе не каждый. Переезжать в северные штаты, где на заводах и фабриках требовались рабочие руки, негры тоже не могли: во многих северных штатах действовали законы, ограничивающие проживание свободных негров, да к тому же еще были законы о бродяжничестве, в которые малоимущие цветные очень хорошо вписывались, так что неосторожным неграм была прямая дорога на каторжные работы, и уж можете поверить, судьи обычно на сроки не скупились. Да и не так уж сильно негры стремились работать: привычки думать о будущем обычно у них не имелось, если случалось заработать немного денег — работу они бросали, пока все деньги не потратят.
Юнионистским властям негры особо и не нужны были: ну разве что как избиратели. Сейчас, когда белые мужчины, воевавшие за Конфедерацию, были поражены в правах, цветные избиратели были особенно мощной силой. У нас, на Среднем Юге, бывших рабов выходило около четверти населения, а еще южнее — половина, а то и больше, и небрезгливый политик легко мог повернуть эту в массе неграмотную и невежественную толпу в любую сторону, лишь бы выгоды было побольше. И вроде бы Закон о гражданских правах, принятый несколько недель назад, право голоса черным давал. Были еще, правда, всякие заморочки, но их вроде бы должна была решить Четырнадцатая поправка. Я, впрочем, детально в эти вопросы не вникал, они все равно меня не касались.
В общем, около каждого более-менее значительного южного города образовались поселки «контрабандных» негров, народу там было много, работы мало; а таких случаях, какого бы цвета кожи население ни было, неизбежно заводятся банды всякой шпаны.
Вот и у нас завелась шпана около кузни: сидели на груде камней, оставшихся от разрушенного в войну дома, поплевывали, покуривали, глазели, кто там по Пото-авеню идет и едет.
Последнее время Мэгги Браун, прачка-мулатка с нашей улицы, перестала одна ходить в город, напрашивалась к кому-нибудь в попутчики, а сегодня и миссис Макферсон зацепили, когда она со своей негритянкой Фебой поехала в город к знакомым. Миссис Макферсон, конечно, вроде как не белая, метиска, — но это что же? Шпана начала цеплять не только своих?
— Они что делали? — Уточнил Келли. — Дорогу загородили, приставали?
— Если б приставали, разве б я тут так сейчас сидел? — резонно возразил Джейми. — А просто Фебе всякие гадости говорили, не стесняясь. Моей миссис пришлось им напомнить, что свобода — свободой, а безобразничать никому нельзя. А в городе пожаловалась лейтенанту Ричардсону — так тот янки сказал, что негры, мол, ничего плохого не делали, а просто шутили с девушкой. Хороши шуточки! Моя миссис сказала: таких слов наслушалась — в жизни такой грязи не слыхала, а уж молоденькой девушке такое говорить… нет, давно пора приструнить это отребье. Они чего хотят — чтобы у нас как в Мемфисе началось?
— Как в Мемфисе не начнется, — рассудительно сказал Саймон Ванн, не переставая тасовать колоду. — У нас и негров столько нет, и ирландцев куда меньше.
— А что ирландцы? — возразил Келли. — Жизнь припрет — и без ирландцев прекрасно обойдетесь.
— Ну а я о чем? — подхватил Джейми. — Надо собраться да разогнать эту черномазую шваль. Только чтобы эти клятые янки не мешали — надо все тайком сделать.
Точно — Ку-Клукс-клан, — подумал я и сказал:
— Не нравится мне эта идея. То есть, порядок на улице навести бы надо, но вот тайное общество под эту идею заводить…
— А если не тайно — ничего не сделать, — сказал Джейми. — Эти чертовы янки сейчас с негров пылинки сдувают. Вот моя миссис на негров пожаловалась — кто-нибудь из янки шевельнулся? А если какой негр на меня пожалуется — меня тут же в каталажку закатают, да будут там неделями мариновать. Это ваш Фокс легко отделался, потому что Железную клятву еще год назад принес, и молокосос он, в армию по призыву попал, да и янки в том году на радостях были помягче. А я янки на верность присягать не собираюсь, и на войну добровольцем пошел — с меня спрашивать по полной будут.
— Все равно, — сказал я. — На нашей улице не только негры сквернословят — вон, Каллахэн вчера так выражался, что стены домов краснели…
— Ну так Каллахэна заткнуть просто, он не негр.
— Билли ЛеФлор к миссис Шульц приставал… — продолжил я.
— У меня в салуне ему не наливали! — поспешно заявил Келли.
— Никто и не думает, — утешил его Джон. — Знаю я, где он набирается.
— В общем, народу на нашей улочке уже много, а полиция не заглядывает, и порядок приходится наводить собственными силами…
— То есть надо потребовать, чтобы полицейские патрули тут у нас ходили? — уточнил доктор Николсон. — Это вы хорошо придумали, Миллер: стравить ирландцев с неграми, а мы тут вроде ни при чем.
— Опять вы про ирландцев!.. — кисло воскликнул Келли.
Автор заглянул в англовики и кивнул: да, это ирландцы виноваты в Мемфисских беспорядках 1866 года, черным же по белому написано!
Ирландцы хлынули в США мощным потоком во время Великого голода в 1840х годах, и к началу войны их в Мемфисе, штат Теннесси, было около четверти жителей, то есть около шести тысяч человек, и сразу скажем, это был не самый богатый слой населения. Ирландцы шли на тяжелые и низкооплачиваемые работы, на каких здесь разве что негров раньше занимали, и грузчики, ломовые возчики, землекопы, тому подобное — это все были негры да ирландцы. Разве что в полицию негров не брали, так что там, как и вообще в американской полиции конца 19 века, образовалось что-то вроде ирландского землячества: мы говорим полицейский, подразумеваем — ирландец, как-то так.
Жили ирландцы в основном в южных районах Мемфиса, а чуть южнее находился форт Пикеринг, в котором, когда город завоевали северяне, они начали создавать «цветные» полки. Тут же рядом образовались лагеря для «контрабандных» негров. Тут же селились и беглые негры, причем рабы бежали и от хозяев, которые были известны юнионистскими взглядами (и соответственно, их рабы освобождению и изъятию не подлежали). К концу войны 39 процентов всех чернокожих Теннесси в возрасте от 18 до 45 лет служили в армии Союза. К форту Пикеринг подтягивались и семьи темнокожих солдат.
За счет этих негров население Мемфиса вспухло как на дрожжах — только по переписи 1865 года в городе было 11 тысяч цветных, да в пригородах еще около пяти тысяч, и черный люд продолжал прибывать из сельских округов Теннесси и севера штата Миссисипи. Всё лето 1865 года в городе прямо по центральным улицам слонялись негры, для них устраивали митинги, шествия, вечеринки — и белых жителей это, естественно, не радовало. У черных наконец законным способом завелось огнестрельное оружие, и одним из развлечений на вечеринках стала стрельба в воздух. А вдруг они не только в воздух начнут палить?
Не очень-то такое положение дел радовало и военных-северян: политика — это, конечно, благородно, но ведь эту ораву кормить надо? Да и хлопок сам не соберется, ведь верно? А хлопок, надо сказать, был очень важным звеном в коррупционных схемах северных офицеров.
Негры, однако, на плантации возвращаться не собирались, потому что хозяева плантаций продолжали относиться к ним как к рабам, а к неграм, которые что-то там толковали о правах и свободе — как к бунтовщикам. Платить работникам плантаторы тоже были не готовы. Бюро вольных людей Мемфиса (начальство которого тоже участвовало в коррупции) пыталось заставить негров работать по очень низким расценкам, но негры уклонялись. Дошло до того, что цветных начали отлавливать на улицах полицейские, судить за бродяжничество и уже в качестве заключенных отправлять на хлопковые поля.
Деньги, однако, неграм все равно были нужны, а солдатам жалование часто задерживали, так что, скорее всего, обвинения в воровстве и проституции напраслиной не были. Сами солдаты потихоньку растаскивали военное имущество, и очень скоро в синей форме по Мемфису ходили уже не только настоящие солдаты.
Обстановка в городе накалялась, так что в декабре 1865 года жители были уверены, что вот-вот начнется резня, причем черные будут резать белых. В город срочно были переброшено несколько регулярных частей, однако зима прошла сравнительно спокойно. Само собой, черные солдаты продолжали вести себя развязно, задевали белых, сталкивали их с тротуаров и нецензурно выражались во всеуслышание. Полицейские-ирландцы, в свою очередь, отлавливали одиноких черных солдат и избивали.
30 апреля 1866 года полицейские попробовали арестовать негра за хулиганство, однако поблизости оказались черные солдаты и арестованного отбили. Полицейские удалились за подкреплением и вернулись, арестовали двух солдат, однако тут началась стрельба. Как утверждают, поначалу стреляли в воздух, но потом как-то так получилось, что один из полицейских был убит, а другой сам себе прострелил ногу.
Полицейские снова отправились за подкреплением, да еще гражданский отряд созвали, распространяя слух, что черные солдаты восстали. Вооруженная толпа (нет, не только ирландцы, их была примерно половина) устремилась к форту Пикеринг, куда после небольшой перестрелки отступили черные солдаты. Капитан Аллин, командующий гарнизоном, солдат разоружил и выслал регулярные патрули в город — задерживать черных солдат и возвращать в форт. Толпу белых патрульные разогнали, но разоружать не стали, и она вскоре снова собралась и двинулась по улицам под руководством полицейских — якобы разоружать черных.
Начался погром.
Погромщики стреляли негров в синей униформе, грабили, поджигали дома, выбирая в основном те, где жили солдаты и их семьи. Сгорел 91 жилой дом, 4 негритянские церкви и 12 негритянских школ. Убили как минимум 46 негров; тех, кто демонстрировал смирение и покорность, будто бы щадили.
Как говорят, генеральный прокурор штата Теннесси Уильям Уоллес возглавлял отряд из сорока человек, которых призывал убивать и сжигать. Городской регистратор Джон Крейтон подстрекал толпу вооружаться и идти изгонять черных из города.
Мэр города никак себя не проявил: как говорят, в это время был в запое.
Генерал Ранкл, глава Бюро вольных людей, счел, что ничем не может помочь, и самоустранился.
Генерал Джордж Стоунман, командующий федеральными оккупационными войсками в Мемфисе, нерешительно пытался подавить начальные этапы беспорядков. Его бездействие привело к увеличению масштаба ущерба. Он объявил военное положение днем 3 мая и восстановил порядок силой.
Не было возбуждено никаких уголовных дел против подстрекателей или участников Мемфисских беспорядков. Комитет Конгресса провел свое расследование и собрал свидетельские показания — однако все это имело только политические последствия, вроде усиления позиций радикалов.
Несмотря на то, что генерал Стоунман подвергся критике за свое бездействие, он был оправдан комитетом Конгресса. Он показал, что изначально не хотел вмешиваться, так как жители Мемфиса сказали, что они могут сами контролировать ситуацию, а просьбы от мэра он не дождался.
И что-то вроде постскриптума.
Среди свидетелей, опрошенных комитетом Конгресса, была некая Фрэнсис Томпсон. Она свидетельствовала, что 1 мая к ней в дом зашли семеро погромщиков и потребовали накормить их. Фрэнсис и ее соседка Люси Смит приготовили ужин, после чего мужчины их изнасиловали: трое — Люси, остальные — Френсис. Люси Смит вспоминала, что в доме были фотографии генерала Хукера и других северных офицеров: мужчины сказали, что если б не эти фотографии, они бы женщин не тронули.
А теперь сюрприз: десять лет спустя Фрэнсис Томпсон была арестована как мужчина, носящий женскую одежду. Когда она спустя несколько месяцев умерла, коронер засвидетельствовал, что анатомически она была мужчиной.
Поэтому весь отчет комитета Конгресса, посвященный Мемфисским беспорядкам, белые консерваторы склонны считать сфабрикованной пропагандой.
Глава 2
После возвращения из Канзас-сити я зажил жизнью образцового городского сумасшедшего: меня не обижали, со мной вежливо разговаривали, но, полагаю, издали показывали пальцами и рассказывали приезжим про чудака, который уволился с очень хорошего места (а «Вестерн Континентал» была очень хорошим местом, особенно для Арканзаса) для того, чтобы в неопределенном будущем получать гипотетические прибыли за изобретения.
Я понемногу доводил до ума велосипед. С резиной я решил не связываться, мне не под силу было налаживать здесь шинный заводик, я только начертил очень красивый эскиз и отправил копию Фицджеральду. Там было всё: и камера, и покрышка, и даже ниппеля. Сам же я, поразмыслив о прелестях катания на голых ободах, затеял авантюру с пружинами. Когда-то давно, когда в моем распоряжении были еще все сокровища Интернета, на одном форуме подвернулась мне статейка про велосипедный пружинный обод, и теперь я эту мысль обдумывал, проводя много времени на заводике Джонса и Шиллера.
Джонс и Шиллер, надо сказать, сейчас не бедствовали. По договоренности с Фицджеральдом (я в тонкости не вникал) они делали вентиляторы для Арканзаса, деревянный вариант конструктора, а кроме того, у них сейчас и прочей работы хватало, так что они понемногу выплачивали задолженности и расширяли производство. Джонс посматривал на мою возню с велосипедными колесами, но этот транспорт ему сразу не понравился, если смотреть на него с точки зрения «изготовить и продать», а потому он скептически покачивал головой и ронял замечания насчет того, что я время зря трачу.
Зато Шейн Келли был в восторге: в то время, когда велосипед не требовался мне лично, он поступал в его полное распоряжение. В уговор входило давать бесплатно кататься ребятне с нашей улицы, и Шейн уговор честно выполнял, не делая различий по расовому или гендерному признаку. Я, однако, знал, что с мальчишек, которые приходили покататься из города, Шейн взимал плату: редко деньгами, а чаще всякими предметами, которые не имели ценности в глазах взрослого, но высоко котировались в глазах подростков.
Он же взял на себя демонстрацию анимаскопических фильмов: ходил с проектором по салунам и за небольшую денежку демонстрировал «Приключения червяка» и еще несколько лент, нарисованных за последние месяцы мисс Мелори. Прибыль делилась на три части: Шейну, мне и мисс Мэлори. Его младший дядя по секрету мне донес, что Шейн подумывает о создании более пикантной анимации, но поскольку способностями к рисованию не владеет, фильм с девушками, которые танцуют канкан, показывая в танце аж коленки, отложен до того времени, когда Шейн найдет художника, способного нарисовать такие картинки на крошечной ленте кальки.
Тем временем Фицджеральд прислал мне образцы пленки из паркезита. Пленка пока была толстовата, а потому мутновата и при попытке сворачивания в рулончик ломалась, однако мы с мистером Борном, местным фотографом, которого весьма интересовала тема «движущихся фотографий», начали опыты со съемкой на паркезитовую пленку. Ну как — начали… Я-то всей этой фотохимией и не интересовался никогда, в век Инстаграма оно вроде как никому и не нужно, но я туманно представлял, как должна выглядеть фото— и кинопленка, и вроде как руководил изысканиями мистера Борна. К тому времени, когда пленка станет тонкой и прозрачной, глядишь, какую-то технологию мистер Борн и наработает.
Параллельно я писал Фицджеральцу настоящие эссе на тему пластмасс, нефтехимии и грядущего электрического века. Он отвечал мне более лаконично, но, кажется, мне удалось задеть его за живое. Разумеется, бросить все и заниматься инновациями он не собирался, однако начал собирать информацию о том, что творится в промышленности, и, похоже, собирался налаживать собственное нитроорганическое производство. Кажется, мне удалось заронить в нем уверенность, что тринитротолуол — это отличная взрывчатка, и, хотя точной технологии этой взрывчатки у Фицджеральда еще не было, он явно нацеливался на ее производство. Я, в принципе, и не возражал, если побочным направлением этого производства станет выпуск пластмасс.
Совершенно внезапно прибыл пакет, в котором я обнаружил, к большому своему удивлению, чертежи пивной пробки и станочка, которым эту пробку предполагалось на бутылке обжимать. Аукнулся разговор в клубе в Канзас-сити, когда я, расслабившись, обрисовал преимущества бутылочного пива перед бочковым, набросал эскизик пробки, а когда мне возразили, что пиво консервировать нельзя — это что ж, кипятить? Да что ж это за пиво! — изложил концепцию пастеризации, как я ее себе представлял. Кажется, мы под тот разговор вовсе не пиво употребляли, потому что в трезвом виде я как раз предпочитаю бочковое. Но вот как-то так разговор повернулся…
В чертеже пробка называлась не пивной, а «для консервирования», авторами назывались я и Фицджеральд, станочек был чисто фицджеральдовский (я, впрочем, и не претендовал), на все это дело надо было брать патент, с Барнеттом все согласовано. Пивовары были пока не в курсе, какое счастье на них свалилось, потому что консервировать пиво пока никто не пробовал. Во всяком случае, в тех работах Пастера, которые Фицджеральду удалось разыскать в библиотеках и книжных магазинах восточных штатов, ничего о пастеризации пива не было, да и вообще никто ничего о пастеризации чего бы то ни было не писал. Фицджеральд написал письмо французскому ученому, который сейчас занимал пост директора по научной работе в Эколь Нормаль, но ответа пока не получил.
Автор хихикнул: и, похоже, еще не скоро получит. Пастер к этому времени уже был довольно известным ученым, и, кстати, уже изобрел процесс пастеризации вина, но никто этот процесс в то время пастеризацией не называл. У него как раз готовилась к печати монография 1866 года — «Исследование о вине». Пастер выдвинул следующие теоретические и практические постулаты: для улучшения качества вина необходимо регулировать жизнедеятельность микробов, ибо нет болезней вина, возникающих без участия микроорганизмов. Пастер доказал, что различные заболевания вызываются разными микроорганизмами; следовательно, если вино и бутылки нагреть до 50–60 °C, то вино не будет портиться и выдержит продолжительную транспортировку. В пиве, естественно, шли аналогичные процессы, однако пивом Пастер пока не занимался. Его монография «Исследование о пиве» в нашей реальности вышла только десять лет спустя, в 1876 году. И только после этого началась история пастеризованного пива.
Однако растревоженные болтовней Дэна миссурийские пивовары начали опыты с консервацией пива: их поджимала конкуренция с пивоварами из Висконсина и Иллинойса — на Запад продвигались железные дороги, и от того, кто успеет перехватить снабжение пивом растущих как грибы новых городков, зависели живые деньги. Нет, в первую очередь на Запад пошло пиво в бочках, но бутылки — это же дополнительный ресурс, разве нет? Так что в реальности Дэна бутылочное пиво появилось в начале 1870х годов, а научная база в виде монографии Пастера подоспела позже.
И, заметит Автор, пивная пробка в нашей реальности была запатентована только в 1892 году.
Вот такие дела.
Глава 3
— Мистер Миллер, я должна с вами серьезно поговорить! — миссис де Туар была настроена решительно.
— Что такое? Не хватает денег на какие-нибудь туфли?
Совершенно неожиданно для себя я оказался отцом почти взрослой дочери. Нет, ну о чем я думал, когда увозил из Иллинойса Эмили Хокинс? Что главное — увезти ее от миссис Уоллис, а дальше само наладится? Угу-угу. Мы в ответе за тех, кого приручили. Нет, прокормить лишний рот не проблема — но это ж девочка! Ей платьица нужны, туфельки, шляпка… А кто будет ей это покупать? Не миссис же де Туар, у нее денег мало, только-только Сильвию прилично приодеть.
За год, проведенный вместе под сенью миссис Уоллис, девочки сдружились так, что совсем сроднились. И теперь смотрели на жизнь так: если у Сильвии ленточка — то и у Эмили ленточка. Если у Эмили платочек — то и у Сильвии платочек. То есть все обновки надо было покупать в двойном количестве и желательно одинаковое. Поэтому мы с миссис де Туар рассудили так: она присматривает за девочками, покупает им, что нужно, половину стоимости покупок оплачиваю я.
И если вы желаете возразить, что Эмили уже достаточно взрослая, чтобы пойти работать… ну, теоретически — да. Практически — тоже да. Ни закон, ни обычай не запрещали Эмили работать и зарабатывать, беда только в том, что условия работы и заработок для девочки-подростка у нас в Форт-Смите не сильно отличались от жизни у миссис Уоллис. Неквалифицированный женский труд вообще в это время по всем Соединенным Штатам оплачивался очень скудно, так что в лучшем случае Эмили могла рассчитывать на 2 доллара в месяц плюс жилье плюс кормежка, рабочий день ненормированный. Фабрик, где требовался женский труд, в Форт-Смите пока не завелось, а домашняя прислуга оплачивалась весьма скудно. Хорошо зарабатывали у нас в городе разве что прачки, но вот эта тяжелая работа точно была не для подростка, а для физически сильной женщины из той породы, что коня на скаку остановят, да и занимались стиркой у нас в основном негритянки.
Форт-Смит, надо сказать, во многом был городом не столько западным (читай «вестерн» в русском значении этого слова), сколько южным — хлопок, табак и всякое, — и потому у жителей существовали кое-какие предрассудки насчет того, чем не может заниматься белый человек, и особенно — белая девушка. И работать по найму для белой девушки — нет, ни за что, лучше смерть! На том миссис де Туар стояла твердо.
Эмили вообще-то мечтала стать кухаркой — научиться готовить и всегда быть при еде, а если выучиться готовить очень хорошо — так хозяйки такую кухарку переманивать друг у дружки будут, и жалованье платить будут большое. Однако миссис де Туар полагала, что кухарками могут быть только негритянки, и когда мы пытались рассказать ей, что на Севере всё не так, она в такие невероятные ужасы не то чтобы не верила… но воспринять как нормальное положение дел просто не могла.
Если уж жизнь повернулась так, что остается жить только на собственный заработок, полагала миссис де Туар, то можно сдавать комнаты, брать на дом работу вроде шитья или вышивки, преподавать музыку, на худой конец стать приживалкой-компаньонкой — но наниматься прислугой в чужую семью? Нет! Можно получать жалованье, работая в госпитале — это мало чем отличается от благотворительности и вполне благопристойное занятие, однако ходить в какую-нибудь контору и получать жалованье за переписывание там бумаг — нет, это неприлично!
— А еще есть древнейшая профессия, — однажды буркнул я, когда меня достали эти рассуждения. — Тоже можно дамам зарабатывать. Не выходя из дома.
Миссис де Туар осеклась, оглянулась на детей (нет, они далеко были, я же не дурак такие высказывания при детях делать), но с тех пор как-то остерегалась мне противоречить, когда я агитировал наших девочек за освоение профессий телеграфисток или машинисток. Потому что в местах подальше от нас на запад, где-нибудь в Колорадо или Неваде, небрезгливая дама могла заработать много больше, чем среднестатистический мужчина, незатейливо добывающий из земли серебро или золото. Много, много больше. Правда, и спивались такие дамы гораздо быстрее мужчин, поэтому и разбогатевших на Западе женщин было гораздо меньше, чем выбившихся в миллионеры старателей.
Надо ли говорить, что такой профессии мы нашим девочкам не желали. Нет. уж, пусть ходят в школу и учатся чему-нибудь путному, а я буду отстегивать свои небогатые сбережения на платья и тетрадки для Эмили, раз уж оказался такой жалостливой тряпкой.
Итак, что там у нас сегодня за проблемы? Платье, передник, туфли?..
— Ваш велосипед! — с содроганием в голосе заявила миссис де Туар. — Вы сказали, что девочки могут на нем кататься.
— Ну да, — не понял я проблему. — Конечно, могут.
— Это совершенно неприемлемо! — выдохнула миссис де Туар. — Слава богу, они догадались кататься не на улице, а на нашем дворе, но это совершенно недопустимое занятие! Девочки!
— И? — все еще не понял я.
— Поднимают ноги самым неприличным образом! Когда садятся! Когда едут! Это какой-то канкан, а не игрушка для девочек.
— А вы видали канкан? — спросил я с интересом.
— Нет! Но мне рассказывали, какая это непристойность!
Я вот канкан видал. И тот, который танцуют длинноногие практически неодетые танцовщицы будущего, и тот, который танцуют сейчас: в юбках, из-под которых при смелом замахе ноги видно дай бог немножко кружевных дамских подштанников длиной по колено. Мы с Фицджеральдом ходили посмотреть на это жутко непристойное действо, когда в Канзас-Сити гастролировала труппа «парижского балета». Зрелище было, несмотря на подштанники, убогое, и «парижские балерины», как предположил Фицджеральд, скорее всего, приехали из Парижа, штат Миссисипи. Я же предполагал, что этот самый «Париж» — не больше не меньше как бордель где-нибудь в Нью-Йорке, да и, надо признаться, эта самая труппа очень сильно бордель на выезде и напоминала. Покорить Канзас-сити искусством танца у нее не получилось, и она откочевала куда-то в сторону Небраски, покорять строителей железной дороги.
Детская мода, надо сказать, сейчас сильно от взрослой не отличается. Юбки у девочек покороче, а так и панталоны, и нижние юбки, и корсеты всякие — это все как у взрослых… ну, у меня во всяком случае такое впечатление, так-то я, понятное дело, девочек не раздевал. И да, чтобы на велосипед сесть, мах ногой надо не хуже, чем в канкане делать, рама у моего велосипеда высоковата. Так что точно, приличия нарушаются.
Я вынул из кармана записную книжку и сделал пометку про дамскую раму, а потом припомнил:
Поделиться книгой: