Помоги проекту - поделись книгой:
А позолоту из золотых червонцев выбивали, до ста тончайших листиков из одного получалось.
До вечера вся артель по горячей олифе нимбы золотила. Словно сотни золотых солнышек со стен засверкали! На славу храм удался, на века. Торжественный, величавый, но не как гордый князь, к которому и подойти-то страшно, а как русская, ко всем добрая природа. И успокоит она, и каждого чему-то светлому и важному научит.
— Вот и сумерек к нам в гости пожаловал, — устало говорит Никодим, — кончайте работу, слезайте вниз.
— А сам чего ж? — спрашивает Лука.
— Хочу напоследок на всю работу из-под купола глянуть.
Только Никодим наверх забрался, отворяется неслышно дверь, и проскальзывает в нее государев дьяк Евсей Деев в черной рясе.
— А вот и ночка темная явилась, — цедит сквозь зубы Лука. — Сейчас начнет, сыч, своим кривым носом крамолу вынюхивать.
А дьяк, ни слова не говоря, словно и нет здесь никого, стал быстро, по-воровски все цепко оглядывать, глазками своими острыми, как шилами, росписи до кирпича прокалывать. От стенки к стенке, как пес по следу мечется, вскрикивает, крестится.
— Ай, не ладное творите, ай, не ладное! — причитает. — Вот где оно, гнездовье еретиковое! Видать, сам сатана вашими кистями водил!
— Да ты что, дьяк, ополоумел?! — крикнул сверху Никодим, да так грозно, что тот голову в плечи с перепугу втянул. — Ты где это крамолу здесь узрел?! Протри очи-то, видать, рябит в них от доносов!
— Вижу, вижу, крамолу! — взвизгнул дьяк и принялся неистово острым пальцем в стены тыкать. — Вот она! Вот она! И вот она!! Святые рядом с мирскими стоят, будто с равными, а те не молитву, а грязную работу перед ними творят. А вот, вот, руки у бабы жнущей по локоть закатаны! Срам, срам! Не по-церковному пишете, не по канону!
— Ишь ты, скромница какая, бабьих локтей застыдился! — гремит сверху Никодим. — От таких вот «канонщиков» учитель мой Дионисий на север, в Ферапонтов монастырь, ушел, чтоб не вязали вы ему рук своими запретами!
А дьяк, как глухарь, ничего не слышит и пуще прежнего беснуется:
— Креста на вас нет, семя сатанинское! Все, все нынче митрополиту донесу!
И тут вдруг обернулся и Страшный суд увидел. Как от гремучей змеи назад отпрыгнул! Глаза шарами из орбит вылезли, руками машет, щербатый рот беззвучно разевает, а слова в глотке застряли.
— Кого, кого ты, смерд, в сатанинскую пасть вверг?! — хрипит. — Самого царя! Царя самого!!! Измена!
Пригляделся Егорий — и впрямь извивается червем в страшных муках в зубах у сатаны сам царь, только голый, сразу не признаешь.
А дьяк подскочил к столу, где кисти лежали, схватил самую большую, сунул в горшок с черной сажей и с этой кистью в поднятой руке, как с саблей, бросился к Страшному суду.
Вот уж два шага до стены осталось, уж черной кистью на нее замахнулся!
— Стой!!! — грянул сверху яростный крик. — Не смей!! — И в тот же миг под куполом что-то затрещало, вниз полетели обломки досок, а вслед за ними на каменный пол рухнул Никодим.
Все произошло так быстро, что Егорий, схвативший дьяка за руку, не понял, что случилось. И только, когда увидел текущую изо рта Никодима кровь и его недоуменные, беспомощные глаза, понял, какая стряслась беда.
— Успел долететь-то? — шепчет помертвевшими губами Никодим. — Цела стена?
— Цела, цела, отец Никодим, — срывающимся голосом отвечает Егорий и поднять его хочет.
— Ой, не тронь, сынок! — вскрикнул от боли Никодим. — Здесь оставьте. Маленько осталось…
— Да как же ты так, отец Никодим? — бормочет Егорий, а самого слезы душат.
— На перила навалился, они и оторвались… Видать, Мирон плохо прибил…
— Ну, падаль, — вскочил с колен Егорий, — где он? — И хвать за горло белого от страха Мирона.
— Пусти!! — хрипит Мирон. — Помираю!
— Брось его, — шепчет Никодим, — ему и так худо… Раз мастером не стал, так уж и человеком не станет… А дьяк-то где?
— Утек, — отвечает Лука. — Видать, к митрополиту побег нашептывать.
— Ну и хорошо… Не дал меня Господь на царскую плаху положить… С головой пред ним нынче предстану… А вы, мастера, по мне не скорбите… Не каждому дано в храме помереть… Простите, если кого обидел…
Понурились мастера, рукавами слезы смахивают.
— Пригнитесь-ка, — еле слышно позвал Никодим, — последний наказ вам дам… Если кто из вас талант свой, Богом данный, укроет и других не наставит, будет он осужден на вечную муку… А ты, Егорий… — И вдруг вздрогнул всем телом и затих.
На следующий день после скромного отпевания артель тихо похоронила своего старого мастера в маленьком, узком гробу во дворе его последнего храма, и молча разошлись кто куда, подальше от царевой милости.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Только месяц светлый на небе таять начал, как Егорий из Москвы вышел. На плечах одежонка нежаркая, кушаком подпоясанная, в руках палка от собак да разбойных людей, а за плечами котомка холщовая. В ней два сахарных петушка в белую тряпицу завернуты для Дашутки с Анюткой и красный коник — для Ванечки. Непременно сынок без него родиться должен! Тут же платок неяркий для бабушки Акулины, а в платке лежит колечко серебряное с красным, как уголек, камешком для Марьюшки. Себе же десяток кистей отца Никодима на память взял. Вот и все добро.
Служил три лета, а заслужил три репы, как дед Афанасий, бывало, говаривал. А все же большое богатство нес Егорий. Новому ремеслу руки выучились, глаза стали острей и памятливей, а в сердце смелости и веры в себя прибавилось. Кажется, все, что ни задумает, сделать может.
Ах, какой простор вокруг! В Москве-то глаза все время во что-нибудь упирались: то в стены каменные, то в частоколы острые, то в боярские спины, то в нищих калек. А здесь, на воле, глаза аж за горизонт заглядывают!
Торопко идет Егорий. К севу не поспел, так хоть к жатве успеть. Иногда и ночами шел. В одну из ночей приключилась с ним напасть. Побили его крепко. Ладно бы мужики, а то, срам сказать, бабы!
А дело было так.
Подходит он в теплую, лунную ночь к какой-то деревушке. Тишина такая, что собаки со скуки на луну воют. И вдруг что-то как грохнет, как завоет, как заголосит!
«Что такое? — встревожился Егорий. — Ведьмы, что ли, шабаш справляют?»
Глядь, а из-за крайней избы толпа баб выходит. Белеют в темноте исподними рубахами, все босые, и волосы распущены. Впереди молодая девка икону несет, за ней баба на помеле скачет, а позади еще человек двадцать. Кричат, стучат что есть мочи чугунками, заслонками, серпами, косами и ухватами! А позади всех голая старуха тяжелую соху надрываясь тащит и той сохой землю бороздит.
«Чего это они удумали, бесстыжие?» — нахмурился Егорий.
Тут его бабы и приметили. Как взвоют все разом:
— Вот она, «коровья смерть»!! Бей ее, бабы, убивай насмерть, чтоб не морила нашу скотину!!
И давай бедного Егория потчевать кто ухватом, кто камнями, кто его же палкой, а самые злые волосы с головы рвут!
— Да вы что, бабы! Ополоумели, что ли?! Какая я вам «коровья смерть»?! — вырывается Егорий. — А ну, расступись!
Голову котомкой, как шлемом, накрыл и давай сквозь толпу продираться, одной рукой баб по сторонам раскидывать. Насилу вырвался и бегом! А что делать-то? Баба и бес — один в них вес. Прибьют еще ни за что.
А бабы позади победную песню затянули:
И пошли опять вокруг деревни с криками, лязгом и грохотом.
Три раза бабы деревню обошли, три раза опахали. Не пройдет теперь «коровья смерть».
Мужики-то деревенские, видать, наперед знали про опахивание, поэтому по избам сидели от греха подальше. Знали: кого в это время бабы встретят — за «коровью смерть» принимают и бьют нещадно.
А Егорий про этот обычай не знал. Вот и лежит теперь в стогу у леса, подорожник к заплывшему глазу приложил, шишки на голове потирает.
Опять тишина и покой вокруг.
Лежит Егорий, голову наружу выставил, звездами любуется. Все небо ими сверкает, будто драгоценные камни к черному пологу пришиты.
«И откуда они берутся? Неужто правду говорят, что Бог старый месяц на звезды крошит?»
Вот одна вдруг сорвалась с места, белым хвостом черное небо неслышно черканула и исчезла. Сказывала бабушка Акулина, что хвостатая звезда — к войне.
«Гляди-ка, не врет примета, — улыбается Егорий, — вон как бабы-то со мной бились!»
Лежал он лежал на теплом, душистом сене да и заснул. А рано утром, когда роса выпала и туман от солнышка в овраг уполз, от тревожного шума проснулся.
«Неужто бабы все с „коровьей смертью“ воюют?»
Глянул в сторону деревни, а там избы горят! Егорий со всех ног через поле на помощь, а как до первой избы добежал, понял, что не от лучины пожар полыхает, а от факелов, что в руках у всадников! Носятся они с гортанными криками на лошадях, будто дикие волки в стаде овечьем, и рубят саблями кривыми всех, кто из домов выскакивает.
Вскипела у Егория кровь. «Ах, зверюги проклятые! Попомню я вам сейчас отца с матерью!» Метнулся дикой кошкой на спину коня, что мимо него несся, схватил на скаку вилы возле избы, одного нагнал и проткнул его насквозь, как поганую крысу.
— Эй, мужики, — кричит, — чего смотрите?! Хватай топоры! Руби их, окаянных!!
Мужики увидели, какой ратник за них бьется, осмелели и давай кто косами, кто оглоблями всадников с коней сшибать! Так разошлись, что половину перебили, а остальные стеганули коней и помчались прочь из деревни.
А Егорий с двумя деревенскими парнями в запале схватки — за ними. И вдруг у самого лесочка конники бросились врассыпную и взяли Егория с товарищами в кольцо.
— Что, урус! Перехитрили мы тебя? — гогочет вожак, а остальные медленно подъезжают и прямо в грудь из тугих луков целятся. — Читай молитву своему богу! Скоро квас с ним пить будешь!
Зло Егория разобрало.
— А сам не хочешь ли почитать, чего у меня на голицах написано? Рано, пес, скалишься! На всякую гадину найдется рогатина! — Да как метнет вилы! Жаль, промахнулся, только шапку с лисьим хвостом с его бритой башки сшиб.
Оскалился злобно вожак:
— Ха, урус! Смелый медведь!
Что-то на своем языке каркнул, и тотчас на Егория и его товарищей со всех сторон арканы со свистом полетели. Сдернули их с седел на землю и с гиканьем поволокли за собой по колючим кустам, по острым камням, за темный лес, в плен.
Поделиться книгой: