Помоги проекту - поделись книгой:
Туман над рекой белый-белый, то совсем их заволочет, то хвост один оставит, а то и вовсе вдруг одна лошадь с двумя головами стоит — большой и маленькой.
Глядел на них Егорка, глядел и не заметил, как задремал. И видит он: выплывает тихо из тумана узкая ладья. Борта резные, нос двумя головами лошадиными украшен, а посередке женщина в длинном белом сарафане стоит и улыбается печально так.
Смотрит Егорка пристально, никак не поймет — кто это? Туман мешает.
А ладья уже мимо неслышно, как перо по небу, проплывает. И вдруг женщина эта глянула на него и тихонько спрашивает:
«Помнишь ли меня, сынок?»
Вскрикнул Егорка, вскочил на ноги, а ладья метнулась от него испуганно, и не ладья это уже, а серая утка громко крыльями захлопала и пропала в тумане!
Очнулся Егорка, лицо от слез мокрое. «Матушка, — шепчет, — ведь это ты была?»
На память о том сне несколько дней подряд, не разгибаясь, вырезал Егорка из неподатливого березового поленца волшебную ладью с двумя лошадиными головками впереди. Когда середину выдолбил, нарвал хвоща и жесткими его стеблями зачистил все до блеска. А вечером рассказал бабушке Акулине про свой сон и ладью на стол поставил. Бабушка бережно взяла ее в руки, погладила и говорит:
— А ведь у тебя, Егорка, знатный ковшик получился. Как попьешь из него, так и мамку помянешь.
Долго в ту ночь Егорка на лавке ворочался. «Хорошо бы, — думает, — таких ковшиков всем вырезать, у кого родных порубили».
Так и сделал. Все лето строгал, резал, зачищал.
Вот собралась деревня на братчину, родных поминать. Пиво всем миром, по обычаю, сварили, тут Егорка и поднес всем по ковшику. Мужики одобрительно кряхтят, на чистую работу дивятся, а бабы прижали подарки к груди, ревут, смущенного «мастера» в русую макушку целуют.
Веселее жизнь пошла у Егорки, дело нужное и полезное появилось. Выучился ложки резать. Маленькие с витым стеблем и росписями веселыми — для ребятишек, большие с медведем резным — для мужиков, самые большие половники с яркими узорами — для хозяек, а на всю семью — солоницу с богатой резьбой и откидной крышкой. Соль на Руси уважали, на самое почетное место солоницу ставили.
Из других деревень про Егорку прослышали, приходить стали за его ложками, ковшами и солоницами. Никакой платы он не брал, так отдавал. Но однажды осерчал на него дед из соседней деревни.
— Что ж ты, — говорит, — от моего меду отказываешься? Ты ведь не для себя ложки-то режешь? Так и я не для себя ульи держу. Ты погляди на пчел: одна цветок разведывает, другая мед с него по капельке тащит, третья соты лепит, четвертая улей прибирает. Все друг для друга стараются. И человек так же должен.
С каждым годом все больше и больше народу к Егорке приходить стало. Теперь уж не просто берут то, что он сделает, а свое заказывают. Кому блюдо праздничное для пирогов вырежи, кому ковш трехведерный корневой, из корня, значит, а кому сундучок для приданого.
Иной раз столько заказчиков набьется, что, того и гляди, избушку развалят.
— Может, нам новую избу срубить, а, бабушка? — спрашивает как-то Егорка.
— А чего ж, сруби. Отец твой тоже сам рубил.
Стал Егорка крепкие сосновые бревна припасать, чтоб изба теплая была. Не для лета ведь изба рубится — для зимы.
Место на пригорке облюбовал, хотел уж было за работу приниматься, да бабушка велела погодить чуток.
— Выкопай-ка, — говорит, — четыре ямки, где у тебя углы будут. Узнать надо, не занято ли это место чертом?
Удивился Егорка, но ямки выкопал. Бабушка Акулина в каждую ямку по деревянному стаканчику воды поставила и краюшкой хлеба накрыла. Наутро посмотрели — ничего не опрокинуто. Значит, свободное место, можно строить. Одному вовек бы Егорке избу не поставить, полдеревни помогать пришло. Топоры застучали, полетели веселые стружки, смолой запахло, На глазах изба поднимается. А дед Афанасий на завалинке сидит, бабушку Акулину подзуживает:
— Избу крой, песни пой, а шесть досок на гроб припасай.
— Ну и припасай, коли помирать собрался. Это дело попроще, чем избу-то ставить. Лег, зевнул и ножки протянул.
К вечеру последний, пятнадцатый венец избы вывели и стропила поставили. В языческую старину у входа дома зарывали конский череп. Он оберегал от злых духов и был выкупом за срубленные для строительства деревья. Теперь же черепа не зарывали, но, по обычаю, Егорий на другой день вырезал из дерева голову коня и на конце верхней балки крыши укрепил. Оттого она до сих пор коньком называется.
Потом бабушка кота в избу пустила. Он проверить должен, не влезла ли туда нечистая сила. У кошек нюх на нее, если учует, начнет лапой в воздухе ловить. Ну, Терентий вошел степенно, по-хозяйски все проверил, все углы обнюхал, ничего не обнаружил и повалился на пол по стружкам кататься. Значит, можно новоселье справлять.
Целый год Егорий избу свою украшал, каждую доску любовно отделывал, оттого не изба деревенская, а теремок сказочный получился. Столбы на крыльце витые, на лобовой доске над окном две берегини — русалки хвостатые счастье в доме берегут, а под коньком два льва улыбаются. Издалека видно, что гостям здесь рады будут.
А гости уж на пороге. Приходят, дивятся, и вот уж у одного новая изба закладывается, у другого. Кто без затей строил, а кто под Егория узорил. Из Черных Двориков опять деревня просто Двориками стала.
Раньше всех деревенский петух просыпается. Работа такая — день начинать. Три раза надо кукарекнуть. В первый раз горло прочистить, во второй — народ разбудить, в третий — с лавок согнать.
Егорий с первого кукарека уж на ногах и бегом на луг росой умываться.
Только что это солнышко какое-то чудное сегодня? Переливается всеми цветами, искрится, погрузится в речку, искупается и снова появляется! Так и скачет туда-сюда.
— Да ведь Иван Купала нынче! — вспомнил Егорий и давай по мокрому лугу жеребенком носиться. Больно праздник хороший пришел.
На Ивана Купалу самый длинный день с самой короткой ночью встречается, травы и растения тяжелеют, соком наливаются, начинают плоды созревать и наступает важное крестьянское дело — жатва.
К жатве особо готовились. В ночь на Ивана Купалу через большой костер купальский перепрыгивали, чтоб огнем очиститься, порчу и заговоры оттолкнуть, а главное — здоровья и задору перед жатвой набраться.
С утра девушки над купальским деревом хлопочут. Молодую березку срубленную нарядными лентами, цветами и травами украшают. А парни костер на бережку складывают и все березку ту, купальскую, отнять и поломать, по обычаю, пытаются. А девушки хохочут, убегают и обидные песни поют:
Вечером собралась вся деревня — и стар и млад. Нарядились в самое лучшее, яркое. Шум, песни, хохот повсюду. Старики со старушками тоже веселятся, от молодых не отстают. Дед Афанасий и дед Михей у костра мудруют, древним способом огонь добывают. Кряхтят, крутят палочку меж ладоней, а палочка на деревяшку сухую поставлена. От усердного трения деревяшка задымила, затлела, а когда мха сухого подсыпали, огонек молоденький народился. Только таким огнем и можно купальский костер запаливать.
Взвился огонь, лизнул небо, да как стрельнет искрами во все стороны! Страх! Не отскочишь — спалит.
Гудит костер, жаром пышет, и жутко и весело всем. Ну, теперь, взявшись за руки, через костер прыгать надо, да не с кем попало, а с тем, кто тебе люб. Если руки у молодых не разойдутся да вслед искры полетят, то поженятся они обязательно.
Все от костра ярким светом залито, а в нем ленты и сарафаны желтые, красные, васильковые переливаются, как в сказке волшебной. Венки на головах девичьих словно короны царские, а глаза горят, глянешь — обожгут!
Красивые все, а ни одна Егорию не мила.
Подходит к нему Марьюшка. Сарафан на ней красный, а щеки от смущения пуще сарафана пылают.
— Пойдем, Егорий, прыгнем, а? Ты не подумай чего. Мне одной боязно.
Усмехнулся Егорий, однако за руку ее взял, разбежались и птицами через костер жаркий перелетели. А руки-то и не разошлись и искры им вдогонку пчелами огненными метнулись! Ну, народ это приметил и давай кричать:
— Жених да невеста!
Марьюшка совсем засмущалась, руку вырвала и убежала под хохот.
Как огонь помаленьку стихать стал и звезды на темном небе ярче загорелись, понесли девушки купальское дерево в речку бросать, чтобы влагой его напоить и дождь на землю вызвать. Плывет Купала по темной воде, а за ним венки девичьи в лунном свете покачиваются. Куда венок приплывет, там и суженый ждет, а утонет венок — быть беде. Слава Богу, ни один не утонул, все уплыли.
Замужние бабы венков уже не кидали, а пошли с мужьями да родителями в бане париться. Для бани специальный веник у каждого был припасен, пахучими травами и цветами яркими связанный.
А молодежь только того и ждала, когда старшие уйдут. Поскидали одежду и с хохотом в речку — бултых! Плещутся, озоруют, визжат, вылезать не торопятся. Вода-то в эту ночь особая, живительная, в ней солнышко купалось.
Девушки в воде еще краше стали, кувшинками расцвели.
А где же Марьюшка?
Все из воды вышли, а ее нет. Тревога Егория взяла. Не утонула ли? Поспрашивал, говорят, видели, в лес пошла.
Бросился Егорий за ней. Мало ли чего в лесу в такую темень случиться может! Бежит, по сторонам поглядывает. Нет Марьюшки! Тишина вокруг зловещая, словно затаился лес.
Вдруг черный сыч над головой как ухнет, как захохочет — и лес ожил. Ветра нет, а листья зашевелились, ветки заскрипели, деревья закачались, с места сдвинулись и на Егория пошли! Холодом Егория охватило, страх все позвоночки пересчитал.
Вспомнил, сказывала бабушка, что в ночь на Купалу чудеса всякие случаются. Не верил, а гляди — так оно и есть! Чудится, будто лапы мохнатые из-за деревьев к нему потянулись, длинные, когтями вот-вот за горло схватят. Бормотание какое-то, говор слышен, огоньки бледные в темноте звериными глазами мерцают.
Споткнулся Егорка о скользкий корень, а может, тот корень сам его за ногу зацепил, и со всей моченьки в кусты затрещал. И тут впереди кто-то как вскрикнет, и все смолкло разом. Вроде Марьюшкин голос.
Куда страх у Егория делся!
Бросился, не разбирая дороги, к тому месту. Сердце колотится, сучья по глазам хлещут, лицо в кровь царапают — успеть бы!
На лунную поляну выскочил, а там Марьюшка бездыханная лежит, папоротник в руке держит. Подкосились у Егория ноги, на колени упал, голову ей на грудь уронил. Только слышит, бьется сердце-то, жива Марьюшка!
Волосы с лица ее отвел и ахнул. Вроде бы встречал каждый день и не замечал в ней ничего такого. А тут будто впервые увидел, до чего хороша! То ли ночь волшебная Марьюшку краше сделала, то ли Егорию глаза новые подарила.
Не удержался Егорий — да разве тут удержишься? — да и поцеловал ее в горячие губы. Дрогнули у Марьюшки ресницы, открыла глаза широко.
— Ох, Егорка! Напугал как! Ты зачем здесь?
— А ты?
— Цветок волшебный искала. Нарассказывал мне дед, что, мол, расцветает в купальскую ночь цветок папоротника, один во всем лесу. Кто его сыщет, тому он место укажет, где сокровища несметные сокрыты. Их бесы на просушку из-под земли поднимают, а сами вокруг стоят, караулят. Ты, мол, подходи, не бойся. Кинь в них цветок-то, они и замрут, как истуканы. Тогда клади золото в подол, сколько дотащишь, да только слушай, как затрещит в лесу, захрапит — это, значит, огненный конь по лесу мчит, тебя топтать хочет. Бросайся тогда наземь и не шевелись. Как бы близко он от тебя на дыбки ни встал, как бы огнем ни палил, не открывай глаз. Он устанет и уйдет, а золото твое будет.
— Зачем тебе столько золота?
— Да не за золотом я шла, а на чудо посмотреть. Неужто бывает такое? Ну, иду, значит, ни жива ни мертва, жутко одной-то, но цветок ищу. Вдруг сзади кто-то как ухнет и давай ко мне по кустам продираться! Ну, думаю, еще и цветка не нашла, а уж конь огненный на меня несется! Вот и повалилась на землю от страха… Чего смеешься-то?
А Егорий хохочет, по траве катается:
— Ой, не могу! Да ведь это я к тебе через кусты продирался! Ой, умру, ой, не выживу!
Насилу успокоился, сел, слезы утер:
— Так и не нашла, значит, цветка-то?
— Нет…
— А я нашел.
— Да ну?! Покажи!
— А закрой глаза.
Закрыла она глаза, а Егорий поднял с земли Марьюшкино зеркальце, к лицу ее поднес.
— Гляди! Вот он, мой цветок!
Ахнула Марьюшка, спрятала лицо в ладонях и заплакала. Ну, что ты будешь с ней делать?!
Словно волна горячая всю душу Егория окатила. Обнял он ее ласково.
— Что ж плачешь? Или не люб я тебе?
Поделиться книгой: