Помоги проекту - поделись книгой:
Абу Али аль-Мухассин ат-Танухи
Занимательные истории
“ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ” АБУ АЛИ АЛЬ-МУХАССИНА АТ-ТАНУХИ
Имя автора предлагаемого русскому читателю собрания разнообразных историй известно сравнительно узкому кругу арабистов-филологов. А между тем Абу Али аль-Мухассин ат-Танухи, вне всяких сомнений, — одна из самых примечательных фигур в истории арабской прозы классического периода. Не порывая с традицией арабской литературы “адаба” (так именовались сочинения, написанные в легкой и занимательной форме и предназначенные воспитать образованного мусульманина — адиба, снабдив его необходимыми, по представлению средневековых арабов, знаниями в основном светского характера и обучив разумному и достойному поведению), он вместе с тем создал своеобразный жанр арабской новеллы, весьма отличный по своему характеру и от изысканной прозы образованной элиты, и от народной, основанной на фольклорной традиции литературы.
О жизни ат-Танухи известно сравнительно немного, главным образом из биографического словаря знаменитого ученого-энциклопедиста Йакута (1179—1229) и из словаря историка и биографа Ибн Халликана (1211—1282).[1] Согласно содержащимся в этих источниках сведениям, ат-Танухи родился в семье судьи в Басре в 940 г. и умер в 994 г. в Багдаде. Как это часто бывало в средние века, он унаследовал от отца его профессию и был судьей в разных городах Ирака и Ирана (в Басре, Багдаде, Ахвазе и др.). Из самих “занимательных историй” явствует, что он был вхож в дома самых высокопоставленных лиц Багдада и в качестве образованного и литературно одаренного собеседника неизменно пользовался их гостеприимством и покровительством.[2].
В историю арабской литературы ат-Танухи вошел прежде всего своими оригинальными антологиями. Одна из них, “Китаб аль-фарадж ба'д аш-шидда” (“Книга облегчения после тягости”)[3], уже самим названием говорит о стремлении автора развлечь читателя, преподнести ему увлекательное чтение. Она содержит рассказы на самые различные темы, пословицы и стихи и напоминает своей композицией сочинения великого арабского прозаика IX в. аль-Джахиза.
Несколько иной характер имеет многотомный сборник занимательных историй под названием “Нишвар аль-мухадара ва ахбар аль-музакара”[4], частичный перевод которого мы предлагаем читателю. Как повествует сам автор во введении к своему труду, он решил записать истории, слышанные им от друзей, родственников или знакомых, чтобы “разумный, наделенный вкусом к знанию, понятливый и смышленый человек” мог использовать их в качестве нравственного урока и они наполнили бы его “такими достойными мыслями и чувствами, что у него не будет нужды черпать все это из собственного жизненного опыта или воспринимать с чужих слов. Они помогут ему подготовиться к жизни в этом мире и в мире ином... он не должен будет тратить свою жизнь на поиски правильных путей, и ему не придется дожидаться, когда годы обнаружат перед ним последствия тех или иных действий”.
Читая эти рассказы, мы как бы присутствуем при беседе, которую неторопливо ведут образованные багдадцы X в., собравшиеся для того, чтобы отдохнуть от дневных забот и развлечь друг друга повествованиями о примечательных происшествиях.
Традиция ораторского искусства и занимательного устного рассказа восходит у арабов к глубокой древности. Еще в доисламские времена аравитяне — кочевники и жители оседлых поселений — собирались в определенное время года на ярмарки, где бедуинские поэты и ораторы, представляющие враждующие между собой племена, состязались в поэтическом искусстве и красноречии. Подобные соревнования были приняты у арабов на протяжении всего средневековья. После возникновения ислама центрами ораторского искусства — политических и религиозных выступлений — стали мечети, где во время пятничных молитвенных собраний халифы и военачальники выступали с речами, высказывая свои требования и угрожая непокорным, а оппозиционные правителям ораторы — с мятежными призывами[5].
Источники сообщают о выступлениях политических и религиозных проповедников в мечетях при самых разных обстоятельствах — и в момент, когда власти не сумели уберечь исламские области от набегов византийских войск, и когда покровительствуемые бессильными халифами тюркские и иранские наемники мародерствовали в городах и притесняли жителей, и когда вспыхивали религиозные междоусобицы. Провинциальные правители, так же как и центральная власть, стремились усилить свое влияние на жителей подвластных им областей путем выступлений опытных и красноречивых ораторов. Религиозные проповедники собирали в мечетях слушателей и поучали их в благочестивых проповедях, призывая к воздержанию и покаянию. Собиратели хадисов диктовали слушателям записанные ими предания о деяниях и речах пророка, крупные знатоки богословия и мусульманского права читали лекции своим ученикам.
Кроме мечетей были и другие места общественных собраний. На рынках, в закусочных и в частных домах в период религиозных празднеств или торжеств по случаю свадеб или рождения детей жители собирались, чтобы послушать проповедников или рассказчиков, которые стремились развлечь слушателей занимательной историей. Образ представителя городской богемы, талантливого оратора и литератора, бродяги и мистификатора, зарабатывающего на жизнь то зажигательными речами, то демонстрацией поэтического искусства, то просто различными мошенническими проделками, увековечен в макамах (коротких плутовских рассказах, написанных изысканной рифмованной прозой) аль-Хамазани (969—1007) и аль-Харири (1054-55—1122). Разумеется, для всех этих выступлений требовался литературный талант, и успеха могли добиться лишь те ораторы, рассказчики и поэты, которые были в состоянии удовлетворить потребности аудитории, хотя и не слишком прихотливой, но понимающей толк в подобных выступлениях.
Десятый век вошел в историю средневекового Арабского Востока как период политического упадка и вместе с тем величайшего культурного расцвета. Некогда могущественное арабо-мусульманское государство — халифат — к началу X в. утратило свое былое единство и распалось на множество самостоятельных областей во главе с местными правителями-эмирами, а в его столице Багдаде (“Городе мира”) духовные и политические руководители исламской общины — халифы, лишившись своей былой власти, стали послушными исполнителями волн иранских, а позднее и тюркских военачальников, которые по своей воле возводили их на трон, свергали и убивали.
Однако распад халифата не оказал отрицательного воздействия на развитие всех форм арабоязычной культуры, напротив, появление множества политических центров с соперничающими между собой местными династиями, равно как и все большее включение в арабоязычную культуру образованной элиты коренного населения халифата, ее полная арабизация и освоение ею традиционной культуры завоевателей способствовали быстрому прогрессу во всех областях науки и литературы. Вместе с тем ослабление центральной власти, повлекшее за собой известное смягчение жесткой опеки исламских идеологов над всеми сферами жизни, высвободило таившиеся в недрах общества культурные силы и открыло перед средневековой интеллигенцией халифата новые возможности творческой деятельности. Именно в это время в разных областях исламского мира появляются на арабском языке многочисленные ученые труды по математике и астрономии, истории и географии, богословию и мусульманскому праву, медицине и фармакологии и другим наукам. Процветает и изящная словесность — именно в это время творят такие замечательные поэты, как аль-Мутанабби (915—965), Абу Фирас (932—968), ас-Санаубари (ум. в 945 г.), аш-Шариф ар-Ради (ум. в 1016 г.) и аль-Маарри (973—1057), и появляется множество “посланий” личного, делового и научного характера мастеров эпистолярного искусства, а также огромное число сочинений литературы адаба.
Сравнительно узкий круг ценителей “высокой” литературы, в который входили образованные придворные, чиновники и богатые горожане, жил напряженной культурной жизнью. При этом если местом сборищ простонародья были мечеть, улица или рыночная закусочная, то образованные люди собирались в домах знатных и богатых меценатов, образуя кружки, которые задавали тон в литературе. Багдадские халифы, а по их примеру и правители провинций и княжеств Сирии, Египта, Ирана и других областей халифата в своем соперничестве друг с другом и с Багдадом стремились утвердить культурный приоритет своих удельных столиц, привлекая ко двору ученых и литераторов и осыпая их дарами. Они поступали так не только из тщеславия и любви к словесному искусству, но и по политическим соображениям, щедро вознаграждая тех, кто их превозносил.
В подражание двору богатые горожане устраивали в своих домах собеседования прославленных литераторов, где, как и при дворе халифа или эмира, находившийся на содержании поэт должен был посвящать своему покровителю выспренние панегирики. Посетители литературных кружков обсуждали различные вопросы филологического характера, а поэты читали свои произведения, которые тут же подвергались критике в соответствии с критериями того времени. Меценатствующие покровители часто сами занимались сочинительством и предлагали слушателям и свои собственные произведения. Эти собрания были единственным местом, где талантливые литераторы могли показать свое искусство. Чтобы принимать участие в такого рода беседах, нужно было быть образованным и красноречивым, но также и находчивым, ибо в этой среде особенно ценилась легкость, с которой выступавший извлекал из своей памяти поэтический или языковой пример, парировал в поэтическом поединке нападки противника или экспромтом сочинял стихи на заданную тему. Все это способствовало живости беседы, развивало память участников и расширяло их эрудицию. В предлагаемом читателю собрании историй ат-Танухи часто говорится о беседах при дворе и в домах высокопоставленных лиц, об особой “специальности” сотрапезника (надима), в обязанности которого входило не только присутствие у покровителя во время трапезы, но и забота о том, чтобы трапеза сопровождалась приятной беседой, а также о людях с удивительной памятью, способных заучивать с одного прослушивания целые поэмы и помнивших множество примечательных историй.
Важнейшим культурным и литературным центром халифата в X в., естественно, оставался Багдад, в котором меценатством занимались сами халифы, буидские эмиры и знатные придворные. В самом Иране Буиды больше покровительствовали зарождавшейся новоперсидской литературе, что не мешало им привлекать ко двору и арабских литераторов и ученых. Параллельное развитие персидской и арабской литератур можно было наблюдать в таких городах Ирана и Средней Азии, как Шираз, Рей, Нишапур, Балх, Самарканд, Бухара.
К западу от Ирака, в областях с арабским населением, развивается, естественно, в первую очередь арабская литература, ее главными центрами становятся столица Хамданидского княжества Халеб (Алеппо) (особенно в период правления Сайф ад-Даули), Дамаск и Фустат, где правит династия Ихшидидов.
В собрании историй ат-Танухи часто фигурируют члены династии Хамданидов, в частности прославленный Сайф ад-Дауля (916—967). В качестве мецената, воплощающего определенный социально-психологический тип, он фигура столь характерная, что заслуживает более подробной характеристики.
Как в своих достоинствах, так и в недостатках Сайф ад-Дауля был типичным средневековым эмиром, подобным арабским военачальникам времен мусульманских завоеваний, что более всего, видимо, и импонировало его арабским почитателям. Большим военным талантом он не отличался, но, как и подобало патриархальному военачальнику, в походах он был напорист и дерзок, проявлял личную храбрость, был щедр, порой великодушен (что не мешало ему проявлять крайнюю жестокость на захваченных землях и умерщвлять пленных византийцев). Вечно нуждаясь в деньгах для походов и личных потребностей, он облагал контролируемые им области чудовищными налогами и довел их до полного разорения, обременял торговлю высокими таможенными пошлинами.
В своей резиденции в Халебе Сайф ад-Дауля вел жизнь знатного вельможи. В окрестностях города находился его дворец-крепость, где устраивались грандиозные пиры. Желая перещеголять багдадских халифов в блеске и изысканности своего двора, Сайф ад-Дауля привлекал в Халеб наиболее образованных людей своего времени, для чего щедро раздавал им гражданские и военные должности или назначал пенсии. Уже в первые годы правления он сумел превратить Халеб в один из самых крупных культурных центров мусульманского мира. Сюда съезжались люди со всех концов халифата, дабы пополнить знания, завершить образование, поработать в прекрасной библиотеке, насчитывавшей более 10000 рукописных книг, или просто пообщаться с крупными учеными, поэтами и прозаиками.
Окружение Сайф ад-Даули было весьма разнообразным. Тут были ученые разных специальностей: врачи и астрологи, философы и теологи. При дворе эмира в разное время проживали врач и астролог, переводчик научных сочинений с сирийского на арабский Иса ар-Ракки, шиитский теолог ан-Нахи аль-Асхар, астролог и астроном аль-Кабиси, знаменитый философ аль-Фараби. Но более всего Сайф ад-Дауля любил окружать себя филологами и поэтами. Его гостеприимством пользовались филологи аль-Фариси и аль-Джинни, наставник сыновей эмира знаменитый ученый-филолог и знаток адаба Ибн Халавайх, поэты Кушаджим, ас-Сари, ан-Нами и аль-Баббага, замечательный поэт ас-Санаубари. Наконец, в его резиденции много лет провели виднейшие поэты арабского средневековья аль-Мутанабби и двоюродный брат эмира Абу Фирас. С полным основанием средневековый филолог ас-Саалиби мог утверждать, что с приходом к власти Сайф ад-Даули центр арабской поэзии переместился в Сирию.[6]
По понятиям своего времени, Сайф ад-Дауля был человеком широко образованным. Он был хорошо осведомлен в исламской догматике, имел представление о философии, интересовался астрономией, любил музыку и каллиграфию и т. д., словом, был сведущ во всем, что входило в понятие “адаб”. Как всякий эмир, принадлежавший к арабской элите, он любил и знал арабскую поэзию, сам писал стихи и разбирался в тонкостях арабского языка. Авторитет Сайф ад-Даули как ценителя поэзии был столь велик, что знаменитый философ, составитель антологий и знаток музыки Абу-ль-Фарадж аль-Исфахани счел возможным посвятить ему свою “Книгу песен”.
Обычно Сайф ад-Дауля сам возглавлял “маджлис аль-унс” (“дружеское собрание”, или “собрание для задушевной беседы”)[7], выступая верховным арбитром в ученом споре или оценивая поэтическое произведение. Эти собрания были относительно демократичны, социальные различия на них до известной степени стирались, и, несмотря на капризный, переменчивый характер эмира, покровитель и опекаемые относились друг к другу с уважением. Иногда на этих собраниях присутствующих обносили вином, перед гостями выступали певцы, певицы и музыканты.
Уважение к гостям ничуть не мешало Сайф ад-Дауле с удовольствием наблюдать соперничество между его приближенными, которое нередко приводило к грубым столкновениям, но вместе с тем давало участникам возможность обнаружить в словесном турнире свои знания и способности. Во время дискуссий, особенно по вопросам филологии, каждый из участников мог сколь угодно яростно отстаивать свою точку зрения, невзирая на общественное положение оппонента, и спорщики часто обменивались резкостями. Ас-Саалиби рисует сцену спора аль-Мутанабби с Сайф ад-Даулей, когда эмир вынужден был признать себя побежденным, а во время одного столкновения аль-Мутанабби с Ибн Халавайхом филолог даже позволил себе ударить поэта.
По-иному протекала литературная жизнь в столице Египта Фустате, где, копируя багдадский и халебский дворы, Ихшидиды покровительствовали философу аль-Кинди и многим выдающимся филологам. Но в отличие от Халеба, где вся культурная жизнь концентрировалась в одном центре, в кружке самого эмира, в Фустате было несколько литературных кружков. Ас-Саалиби называет многих поэтов Сирии и Египта, но чаще всего упоминает участников кружка высокопоставленного чиновника Салиха ибн Ришдина[8].
В Иране прославился своим литературным кружком вазир буидских правителей Исмаил ибн Аббад ас-Сахиб (ум. в 995 г.), а в Нишапуре в доме местного богача-мецената происходило знаменитое состязание поэтического и филологического характера между литератором аль-Хваризми и знаменитым поэтом и автором макам аль-Хамазани. В перерывах между учеными речами и литературными диспутами участники всех этих кружков любили для отдохновения обменяться городскими и придворными сплетнями, рассказать друг другу анекдот из жизни городских низов или какую-либо занимательную историю.
Далеко не всегда собрания знатных и богатых горожан, чиновников и придворных носили строго научный или литературный характер. Местом сборищ молодых людей из состоятельных семей были также бани, питейные лавки и монастыри, где иноверцы торговали вином и откуда веселые компании отправлялись в чей-либо дом для продолжения пиршества и застольной беседы.
По свидетельству ас-Саалиби, в доме вазира аль-Мухаллаби в Багдаде дважды в неделю собирались судейские чиновники, среди которых были кади Ибн Кариа, выдающийся мутазилитский теолог, главный кади Багдада Ибн Маруф (918—991), а также отец ат-Танухи кади Абу-ль-Касим ат-Танухи — “все, убеленные сединами, длиннобородые, как и сам вазир. Когда веселье достигало высшей точки, каждый получал золотой кубок, наполненный кутраббульским или укбарским вином, окунал в него свою бороду и друзья брызгали вином друг в друга. И все они плясали, нарядившись в пестрые платья, с венками из цветов на голове”[9].
За вином участники собраний обычно развлекали друг друга короткими смешными и поучительными историями и анекдотами, изощрялись в искусстве острословия. “Длинные истории больше подходят для рассказчика легенд, чем для общества людей образованных”, — замечает по этому поводу историк и географ X в. аль-Масуди (ум. в 956-57 г.). Любопытно, что многие из участников собраний у аль-Мухаллаби упоминаются ат-Танухи среди лиц, от которых он позаимствовал свои занимательные истории. Так, в числе своих информантов ат-Танухи неоднократно называет и Ибн Кариа, и Ибн Маруфа, и собственного отца. Собрания-пиршества аль-Мухаллаби посещал также столь часто цитируемый ат-Танухи катиб Абу-ль-Фадль Мухаммад ибн Убайдаллах ибн аль-Марзубан аш-Ширази, о чем упоминает и сам автор[10]. По-видимому, это и был тот круг лиц, которые поставляли автору собрания обильную информацию.
Беседы в домах меценатов, в многочисленных кружках, во время разнообразных празднеств, на рынках, в закусочных и в других общественных местах восполняли потребность всех слоев общества средневекового арабо-мусульманского города в совместной культурной жизни. Во время этих собраний участники обменивались сведениями обо всем происходящем, здесь складывалось общественное мнение, устанавливались нормы морали, вырабатывался общий взгляд на политические события. Они были и школой жизни, и своеобразным зрелищем, образовывающим участников, воспитывающим их и развлекающим, т. е. своего рода театром адаба, где обмен опытом и социальное общение происходили в форме устных рассказов и живых сцен. Подобные собрания были превосходным дополнением к литературе адаба, и цель их, так же как, скажем, цель “Книги о скупых” аль-Джахиза, состояла в передаче определенных знаний с использованием всей многовековой традиции, формировании в занимательном и поучительном виде сложившейся системы ценностей. Естественно, что для осуществления подобной цели в условиях “салонных” и застольных собраний более всего подходил устный рассказ, в котором речь шла о реальном событии и из которого слушатель мог бы вынести для себя полезный урок.
Жанр занимательного рассказа достиг своего расцвета на почве арабского средневекового города. В народном варианте арабские рассказы, частично восходящие к индо-иранскому фольклору, а частично сложившиеся в средневековых городах Ирака и Египта и входившие в репертуар довольно многочисленной корпорации сказителей, оказались включенными в книгу “Тысяча и одна ночь”, которая на протяжении всего средневековья третировалась людьми благочестивыми и образованными как чтение, недостойное серьезного внимания и с моральной точки зрения даже вредное. Развитие городской жизни привело к расширению круга читающей публики, и горожане предъявляли спрос на литературную продукцию, которая соответствовала бы их миропониманию и вкусам. Изысканная проза и придворная поэзия не слишком волновали их воображение, и они предпочитали слушать или читать произведения народной словесности: сказки, народные романы-эпопеи любовно-героического характера, стихи простонародного содержания. Народные сказки и рассказы бытового и фантастического характера никогда не претендовали на достоверность. Напротив, они изобиловали вымыслом, в котором играла самая необузданная фантазия, и были призваны в первую очередь развлечь слушателей, воздействуя на их воображение, а если в них и встречался элемент дидактики, то он не доминировал и ему отводилась второстепенная роль.
Образованная часть средневекового арабского общества знала свои новеллы-истории, отличные от рассказов и сказок, вызывавших интерес простонародья. Эти истории пользовались большой популярностью во время бесед в кругу людей образованных, относившихся к вымыслу с настороженностью, как к делу заведомо легкомысленному, достойному разве что невежественного и грубого простонародья. Ведь еще пророк Мухаммад, не жаловавший поэтов, говорил с осуждением, что они измышляют то, чего не было на самом деле. “Право на художественную неправду”, по меткому выражению Д. С. Лихачева, в средние века далеко не сразу было завоевано художественной литературой[11].
Занимательные рассказы из современной жизни, циркулировавшие в среде людей образованных, в первую очередь носили нравоучительный характер, и авторы их постоянно заботились о том, чтобы у читателя не создалось впечатление, будто рисуемые в них происшествия и события в действительности не имели места. Для этого они снабжали их точными сведениями о том, от кого и при каких обстоятельствах эти истории были почерпнуты. Так обычно поступал аль-Джахиз, широко использовавший самые разнообразные литературные источники или ссылавшийся на сообщения достойных доверия очевидцев. Рассказы эти редко заимствовались из иноземного фольклора, обычно их возникновение было связано с местной арабо-исламской почвой. Разумеется, и в этих “правдивых” историях, как и во всяких показаниях очевидцев всех времен, присутствовал элемент бессознательного вымысла. “Фантазия средневекового писателя, — пишет Д. С. Лихачев, — была ограничена тем, что может быть определено как средневековое „правдоподобие". Это „правдоподобие" резко отлично от правдоподобия современного. Оно допускает чудо, но не допускает отступления от хронологии, не разрешает вымышленных имен, вымышленного времени, вымышленной топографии действия”[12].
Сборник занимательных историй ат-Танухи лежит как бы на пересечении народной сказительной традиции вымысла и литературной традиции псевдодокументальности образованной части общества. С литературой адаба истории ат-Танухи сближает целевая установка на назидательность и достоверность, с народной новеллистикой — на развлекательность. Промежуточный характер носит сам замысел сочинения, которое уже имеет определенного автора, но фактически представляет собой свод ходячих историй, т.е. является созданием некоего социального коллектива. В какой-то мере характер этих историй определяется и самим общественным положением автора, который был кади и потому принадлежал к образованному и привилегированному слою общества, к интеллектуальной элите, но при этом не был ни философом, ни теологом. Судейское сословие, равно как и многочисленное чиновничество, было носителем светской образованности в большей мере, чем мусульманские ученые-богословы (улемы) и мусульманские юристы (факихи), а постоянное общение судьи-практика с представителями различных социальных групп обогащало его житейский опыт, вводило его в самую гущу проблем средневекового общества и делало его особенно чутким к интересам и запросам различных его слоев. Не случайно подавляющее большинство информантов ат-Танухи состояло из его коллег-судей.
Ат-Танухи не был назойливым моралистом, исходившим из абстрактной исламской теории и пытающимся в своей книге передать читателю какие-либо специальные познания или преподать ему нравоучение. Жизнь в средневековом обществе стран Востока в условиях полнейшего произвола и бесправия всех его членов, от простого ремесленника до халифа, требовала от человека особых навыков, исключительной выдержки и изворотливости, которые вырабатывались у подданных повелителя правоверных многими веками тяжкого опыта. И ат-Танухи в предисловии к книге четко формулирует свои задачи — подготовить читателя к житейским испытаниям, передать ему на живых примерах опыт многих поколений, вооружить его сведениями, которые помогут ему ориентироваться в жизни и научат поведению в различных обстоятельствах. Все это, по его мнению, должно было быть полезным всякому человеку вне зависимости от его положения в обществе.
В отличие от уличных рассказчиков, собирателей и передатчиков фольклорных произведений различных жанров (народных или рыцарских эпопей, сказок и рассказов и т. п.) ат-Танухи, подобно своему предшественнику аль-Джахизу и мастерам адаба, отвергает всякий вымысел и всегда старается подчеркнуть, что сообщаемые им истории на самом деле имели место в жизни и сведения об излагаемых событиях почерпнуты им из достоверных источников. Поэтому, следуя хадисной традиции, он постоянно приводит подробный иснад, сообщает об очевидцах и передатчиках, из уст которых он слышал ту или иную историю. А если по каким-либо причинам источник сообщения оказался утраченным, ат-Танухи считает своим долгом сообщить об этом особо, говоря: “Рассказчик упомянул имя купца, от которого он слышал эту историю, но я это имя забыл”. Тем не менее, скрупулезно приводя порой весьма развернутый иснад, ат-Танухи в своем собрании не пренебрегает и занимательными, невероятными историями (в нашей классификации “Рассказы о заморских странах”, “Рассказы об удивительных событиях”) совершенно в духе аналогичных новелл из “Тысячи и одной ночи”. При этом он, как и всякий средневековый человек, верит в услышанное... или по крайней мере делает вид, что верит.
Структура всего собрания историй ат-Танухи — беспорядочный поток рассказов, никак не систематизированных ни по тематике, ни по заключенной в них морали. Те элементы циклизации, которые иногда можно в собрании обнаружить (например, в одном месте оказываются собранными несколько историй о халифе аль-Мутадиде, в другом — о суфиях, об аль-Халладже), — по-видимому, следствие ассоциативности мышления, а не результат сознательной попытки систематизации материала. Такое отношение автора к композиции декларировано им в предисловии и естественно вытекает из его общей установки на развлекательный характер собрания. Восприняв традиционную практику такого мастера арабской средневековой прозы, как аль-Джахиз, он полагает, что читателя нельзя утомлять однотипным повествованием, но следует давать ему разнообразное чтение, что привнесет в материал элемент занимательности и позволит ему обращаться к отдельным частям книги как к самостоятельному законченному целому. В любой из частей книги можно найти истории, посвященные всем основным темам собрания. Отсутствие в собрании ведущей центральной темы и доминирующего дидактического начала, а также вкус к описанию необычного, занятного, способного развлечь сближают истории ат-Танухи с народной новеллистикой.
Не подлежит сомнению, что в отличие от рассказов “Тысячи и одной ночи” в основе большей части историй ат-Танухи лежат подлинные, сообщенные автору современниками и очевидцами факты и события. Тем не менее связь собрания ат-Танухи с народной литературой ощущается еще и в “беллетризации” материала: претендуя на точный пересказ подлинных историй, автор “драматизирует” каждый из эпизодов повествования, вкладывая в уста персонажей целые речи, подробно и со вкусом передавая содержание обширных диалогов, якобы имевших место в действительности. Он рассказывает о переживаниях и настроении действующих лиц, следит за ходом и смыслом событий, выявляя их реальные причины и изображая их наглядно, близко к действительности, подчеркивая при этом художественно выразительные детали и бытовые подробности, и воспроизводит социально окрашенное поведение героев с учетом общественного положения каждого из них и “в духе” сюжета каждой из историй. Психология героев не ускользает от внимания автора, и он постоянно проявляет интерес к тому, чтобы разобраться в мотивах их поступков и в побуждениях каждого из персонажей.
Такой же характер носят и “исторические” свидетельства ат-Танухи — рассказы о халифах, эмирах, вазирах и связанных с ними событиях политической истории. Наивный псевдодокументализм этих историй и красочное, театрализованное изображение событий обретают в них своеобразное эстетическое двуединство. Каждая из историй собрания — это не только сухое документальное описание события, но яркая, полнокровная сцена, целый спектакль из жизни халифов, эмиров, придворных или горожан. “Вымысел, отправляясь от опыта, создает "вторую действительность", — пишет Л. Я. Гинзбург, — документальная литература несет читателю двойное познание и раздваивающуюся эмоцию, потому что существует никаким искусством не возместимое переживание подлинности жизненного события. В соизмерении, в неполном совмещении двух планов — плана жизненного опыта и плана его эстетического истолкования — особая динамика документальной литературы”[13].
При подобном совмещении двух планов сообщение о реально имевшем место событии сочетается с его художественной интерпретацией. В итоге, хотя собрание ат-Танухи по жанру и близко к современным ему произведениям адаба, но по развернутой тематике, интересу к судьбам людей из различных слоев общества, в том числе и беднейших, по характеру подачи материала, вкусу к занимательному оно стоит весьма близко к средневековым городским багдадским и каирским рассказам из “Тысячи и одной ночи”. Не проявляя большого вкуса к композиционной организации всего собрания в целом, автор обнаруживает мастерство профессионального литератора в фабульном построении каждой истории в отдельности, что также сближает его собрание с прославленным сводом арабской новеллистики.
Язык и стиль историй ат-Танухи сравнительно просты, и это существенно отличает его собрание от сочинений предшествовавших ему авторов произведений адаба (например, слог сочинений жившего одним столетием ранее аль-Джахиза значительно сложнее и изысканнее) и от крайне витиеватого стиля его современников, авторов произведений эпистолярного жанра, таких, как аль-Мухаллаби, который так часто упоминается в рассказах ат-Танухи, Ибн аль-Амид, Исмаил ибн Аббад ас-Сахиб, аль-Хамазани, и многих других. В то время как сюжет послания для мастеров эпистолярного жанра был лишь поводом для того, чтобы продемонстрировать свое литературное мастерство, и всего лишь стержнем, на который автор нанизывал бесчисленное множество риторических украшений, нагромождал вычурные эпитеты и гиперболы (в своем собрании ат-Танухи приводит образцы подобных посланий), ат-Танухи, как правило, в первую очередь заинтересован самим рассказом о событиях и не испытывает особой любви к слову, как таковому. Он пишет на литературном языке своего времени, стараясь избегать его засорения диалектизмами и простонародной речью, хотя в тексте иногда и встречается лексика, характерная только для Ирака. Несмотря на известное пристрастие автора к основным приемам арабского литературного стиля эпохи (поэтика парных эпитетов и парных синонимических конструкций, употребление рифмованной и ритмизованной прозы и т. д.), в целом его повествование — это живая речь, лишенная вычурных оборотов и необычной лексики, насыщенная индивидуальными речевыми характеристиками, помогающими ощутить за ними социальный облик различных персонажей.
Культурно-историческое значение содержащегося в этом пестром собрании материала трудно переоценить. Перед читателем проходят картины жизни средневекового арабского государства, пропущенные через сознание образованного судьи. В предисловии автор приводит длинный перечень персонажей своего повествования, из которого видно, что оно охватывает все слои арабо-мусульманского общества от нищего-бродяги и представителей почти всех городских профессий до халифа. Однако при всей пестроте собранного ат-Танухи материала можно попытаться выявить доминирующие в собрании темы и мотивы.
Центральное место в историях ат-Танухи занимает, пожалуй, тема превратностей судьбы. В царстве узаконенного обычаем произвола каждого человека подстерегают злоключения и неудачи, которые могут иметь для него самые роковые последствия и в то же время всегда могут неожиданно обернуться счастливым поворотом судьбы. Запас историй ат-Танухи на эту тему неисчерпаем. Перед нами проходят эмиры и вазиры, которые то правят самовластно, то скрываются от преследования врагов, покушающихся на их жизнь, то снова возносятся к высотам власти; униженные просители, которые благодаря счастливой случайности оказываются осыпанными благодеяниями сильных мира сего; заморские царевичи, изгнанные из своей страны узурпаторами и чудесным образом возвращающиеся на престол и т.д. При этом в историях подобного рода присутствует не только вера в то, что судьба всегда таит в себе возможности благих поворотов, но и своеобразная дидактика — вот как оно бывает в жизни и как следует себя вести, учитывая существующие “правила игры”. Так, один из приближенных вазира Хамида ибн аль-Аббаса, оправдывая перед вазиром свое “нелояльное” поведение (он покинул приемную вазира, когда тот подвергал пытке своего соперника — сына бывшего вазира Ибн аль-Фурата, за которого этот приближенный пытался вступиться), говорит: “...тебе известно, что судьба изменчива и твой поступок может повлечь за собой тяжкие последствия, да убережет тебя Аллах от них! Что плохого было бы для тебя в том, что, вымолив у тебя прощение им, я был бы в безопасности, не страшась того, что они станут угрожать моему благополучию... Да и что может быть лучше для тебя, чем хорошее мнение о твоих приближенных... о которых говорили бы: "Если бы он не был хорошим человеком, он бы не окружал себя хорошими людьми"”. Эта логика убедила вазира, он “был потрясен” и простил “нарушителя правил”.
С точки зрения современных критериев картина произвола, бесправия, изуверства и деспотизма, встающая со страниц собрания историй ат-Танухи, воистину ужасающа. Правители по своей прихоти расправляются с неугодными им людьми, в обиходе самый неприкрытый обман, шантаж, пытки, издевательства. Однако ат-Танухи, и это весьма показательно для его представлений, повествует обо всем эпически спокойно, не высказывая ни возмущения происходящим, ни сочувствия жертвам и даже извлекая из всего этого материала своеобразный оптимизм: хотя судьба капризна, но сильные мира сего — люди благодарные, умеющие помнить добро (об этом говорится во множестве историй), их нрав переменчив, и гнев их всегда может смениться милостью, надо только найти к ним соответствующий подход. В этом смысле примечательна история о Муизз ад-Дауле, который “имел обыкновение в ярости отдавать приказ о казни, но не хотел, чтобы этот приказ выполняли, и любил, чтобы у него просили помилования”. Так, приказав повесить фальшивомонетчика и узнав, что его приказ исполнен, эмир рассвирепел, обругал палача и всех присутствующих, говоря: “Неужели среди вас не нашлось ни одного, кто попросил бы меня пощадить этого человека?” В аналогичной ситуации, узнав о казни, совершенной по его приказу, Сайф ад-Дауля сказал своим приближенным: “Какая невоспитанность! Какие дурные нравы при моем дворе! Можно подумать, что никто из вас не видал людей, не слышал рассказов о царях, не жил на свете и не был воспитан в вере и добродетели!”
Итак, судьба — это стихия, в игре которой, однако, можно выявить некоторые закономерности, и в этом состоит наука жизни. Отсюда любование умелым лавированием, находчивостью, жизненной цепкостью. Так, один из персонажей ат-Танухи, став жертвой беззастенчивых, грабительских поборов вазира, притворился, будто видит в этом знак особого дружеского расположения, и таким образом вернул свое имущество. Есть в собрании и множество других историй такого же рода. Отсюда же культ находчивого ответа, в какой-то мере связанный с исконным арабским культом красноречия. Умелым ответом можно переубедить правителя, который в таком случае бывает “потрясен”, “опускает голову” и тут же меняет свое решение. Так, отец ат-Танухи умелой аргументацией убедил халифа аль-Мутадида отменить приказ о разрушении городской стены Антиохии. Но основа основ, разумеется, как у всякого средневекового мусульманина, — фаталистическое упование на волю Аллаха.
Современного читателя поражает “нецивилизованность” героев ат-Танухи, наивная откровенность, с которой его персонажи раскрывают друг перед другом “свои карты”. Например, отец Ибн аль-Джассаса заставил вазира Ибн аль-Фурата, преследовавшего его своей враждой, изменить к нему отношение такими угрозами: “...я отправлюсь к халифу сейчас же и передам ему во владение два миллиона динаров золотом и серебром из моей сокровищницы... а потом скажу ему: "Возьми эти деньги и передай Ибн аль-Фурата в руки такому-то, сделай его вазиром", и я назову... любого из твоих катибов, ибо, если халиф увидит деньги, он не заметит разницы между тобой и катибом... а тот, кого он назначит, будет считать меня... благодетелем... А я выдам ему тебя, и он примется пытать тебя, пока не выбьет из тебя все два миллиона динаров. Таким образом я верну свои деньги… разорю своего врага, утолю свой гнев... и сумею возвыситься, убрав одного вазира и поставив на его место другого”. Этот план показался Ибн аль-Фурату столь правдоподобным, что он немедленно перешел от былой враждебности к великодушной дружественности.
Такая “циническая”, как бы мы сказали, обнаженность не прикрытых никаким флером приличия злокозненных расчетов сродни наивной эротичности описания любовных сцен “Тысячи и одной ночи”. Это не нарушение, не преодоление приличий, как это будет в европейской литературе начиная с XVII в., а еще девственное неведение о них. И хотя автор собрания историй — судья, элемент моральной оценки в его книге минимален. Отдавая дань исламской этике, ат-Танухи ценит честность и правдивость, но находчивость и умение ловко изворачиваться его занимают больше. Отдавая должное храбрости и стойкости, он все же склонен больше восхищаться хитростью. Такая “шкала ценностей” естественно вырастает из социальной структуры средневекового мусульманского общества и обусловлена формой его функционирования.
Ат-Танухи был сторонником мутазилитов — мусульманских богословов-рационалистов, признававших разум важнейшим критерием религиозного познания. Скептически относясь к вере в чудеса, он приводит в своем собрании множество “разоблачительных” историй о мистиках-суфиях, об аль-Халладже, а также обо всяких обманщиках, спекулирующих на вере в джиннов и прочих, отвергаемых мутазилитами суевериях. Однако его скептицизм ограничен рамками умеренного рационализма, сосуществуя не только с глубоким уважением к святости и аскетизму, но и со многими предрассудками его времени (см., например, цикл историй об удивительных снах, о предсказателях-бедуинах и др.).
Таким образом, составленный ат-Танухи свод занимательных историй не только рисует перед нами средневековое арабо-мусульманское общество, его быт, нравы, социальную структуру и психологию, но дает возможность понять круг представлений образованного мусульманина того времени. При этом необходимо учитывать, что термин “автор” можно употреблять в данном случае лишь условно. Сочинение ат-Танухи вернее назвать авторизованным сводом новелл, сложившихся на протяжении IX—X вв. в культурном и околокультурном городском и придворном обществе, что несомненно увеличивает его культурно-историческую достоверность и значимость. Истории ат-Танухи — это то, о чем думали и говорили его современники, что их радовало и тревожило, что создавало критерия для выработки системы ценностей и формировало мировоззрение, словом, то, что составляло один из важнейших элементов их культуры.
В большинстве рассказов ат-Танухи действуют реальные исторические личности. Мы встречаем в них имена всех аббасидских халифов от аль-Мансура (754—775) и Харуна ар-Рашида (786—809) до ат-Таи (974—991), буидских эмиров, наиболее известных вазиров, высших чиновников халифата и судей, в них фигурируют вождь иранских повстанцев мужественный Бабек и знаменитый суфийский проповедник аль-Халладж, прославленные поэты X в. аль-Мутанабби и Абу Фирас и другие знаменитые люди. В его собрании в основном отражены события, происходившие на протяжении трех столетий (VIII—X вв.), однако о событиях второй половины X в. (когда жил сам автор) говорится очень немного. Вполне естественно, что в трактовке ат-Танухи исторического материала невозможно проследить единый подход. В рассказах о прошлом ощущается элемент легендарности. Так, облик Харуна ар-Рашида напоминает портрет, встающий из новелл “Тысячи и одной ночи”, правление щедрых Бармекидов (VIII в.) вспоминается как доброе старое время, с почтением говорится о халифе аль-Мутадиде (892—902), сумевшем добиться временной политической стабилизации государства, а отношение к событиям современным часто носит критический характер. Мысль о постепенной “порче нравов” хорошо иллюстрируется автором в рассказе о драгоценных благовониях, которые халиф аль-Мутадид тщательно берег, халиф аль-Муктафи (902—908) умеренно расходовал, а халиф аль-Муктадир (908—932) бессмысленно расточал.
В этом отношении примечательно, что правители, при которых ат-Танухи довелось жить, появляются на страницах его собрания гораздо реже, чем их предшественники, и характеризуются в основном в негативном плане. Однако, отдавая дань характерной для патриархального сознания идеализации прошлого и порицая свое время, как “испорченное”, ат-Танухи в понимании диалектики исторического процесса обнаруживает редкую для средневекового человека широту мысли, признавая также и исторический прогресс. “Ведь и в наше время, — пишет он, — и в недалеком прошлом наука раскрыла такие тайны, а мысль достигла такой изощренности, которые едва ли были понятны и доступны нашим предшественникам в века минувшие”.
В собрании ат-Танухи нашли отражение многие исторические события, известные нам и из других источников; оно представляет собой неисчерпаемый кладезь сведений и ценнейший материал для историков, социологов и экономистов. Однако это сочинение коренным образом отличается от сочинений средневековых историков. Исторические личности в его рассказах — это литературные персонажи, которые, вступая в те или иные отношения с окружающими, действуют и говорят, обнаруживая свой характер и проявляя разнообразные эмоции. Мы видим “сильных мира сего” не только при исполнении их обязанностей, но и во время дружеских бесед, за трапезой, в гареме, на охоте и т.д. Таким образом, в сочинении ат-Танухи органически переплетены исторические сведения, легенды и литературный вымысел.
По свидетельству Йакута, ат-Танухи работал над своим собранием занимательных историй двадцать лет и в окончательном виде оно составляло 11 томов. К сожалению, труд ат-Танухи сохранился не полностью. Впервые первые два тома были изданы с английским переводом по парижской рукописи Д.С.Марголиусом в 1921–1922 гг. Тексты 3-го и 8-го томов сочинения были изданы в журнале Дамасской Академии наук в 1930, 1932–1933 гг.[14], а параллельно с изданием текста Д. С. Марголиус публиковал английский перевод 8-го тома в журнале “Islamic Culture”[15].
Научное критическое издание всего текста сочинения по всем сохранившимся рукописям (парижской, стамбульской, дамасской и др.) было предпринято Аббудом аш-Шалджи[16]. По этому изданию и осуществлен настоящий перевод. При составлении Аннотированного перечня имен, географических названий и терминов были частично использованы примечания Аббуда аш-Шалджи к изданному им критическому тексту.
В настоящую публикацию включены лишь избранные истории собрания, составляющие немногим более 1/3 всего объема. Для удобства восприятия текста современным читателем публикуемый материал систематизирован по разделам, при этом учтен перечень тем, данный автором в его предисловии.
ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ
Предисловие ат-Танухи
Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Господи, облегчи и помоги! Хвала Аллаху единому и справедливому! Да будет он милостив к Мухаммаду, пророку его и печати посланников его, и к его священному роду, непорочному и благородному!
Я собрал в этой книге истории, которые рассказывают люди и которые передаются из уст в уста во время собраний. Я думаю, большая их часть никогда прежде не была извлечена из памяти людской и увековечена на бумаге, не была занесена в книгу, подобную этой, и не была сохранена навечно в разных свитках рукописей. Подобные истории принято запоминать, чтобы потом, в случае надобности или когда они придутся кстати, их можно было пересказать.
Возможно, читатель, сочтя, что они отличны от тех рассказов и анекдотов, которые обычно находят место в книгах и принадлежат перу писателей, не оценит их высоко, особенно если он не поймет, что именно побудило меня записать их. Дело в том, что, давно встречаясь с достойными, образованными и хорошо владеющими пером шейхами, изучившими хроники царств и истории династий и государств, познавшими похвальные качества и пороки народов, их добродетели и недостатки, оказавшимися свидетелями всяких необычных и удивительных событий, я слышал от них множество историй о царях и халифах, о литераторах и вазирах, о полководцах и эмирах, о людях высокопоставленных, о сборщиках налогов, о людях разумных, об острословах и болтающих вздор, о собеседниках, рассказчиках историй и сотрапезниках, о прозорливцах и людях проницательных, о людях щедрых и великодушных, о глупцах, о людях с кротким нравом, о философах, мудрецах, богословах и ученых, о знатоках хадисов, о факихах и авторитетных людях, выносящих решения, о людях образованных и адибах, о сочинителях писем, о людях красноречивых, сочинителях урджуз, ораторах, знатоках метрики и поэтах, о знатоках родословных, чтецах и людях с цепкой памятью, о людях с разнообразными познаниями, знатоках языка и грамматиках, о свидетелях в суде и судьях, о доверенных лицах, вали и начальниках провинций, о людях способных, о героях, о людях прославившихся и храбрецах, о воинах, солдатах и военачальниках, об охотниках и рыболовах, о сыщиках, соглядатаях, доносчиках и клеветниках, о переписчиках рукописей и учителях, знатоках счета и литераторах, чиновниках и начальниках диванов, об арендаторах, землевладельцах, о берущих на откуп сбор налогов, землепашцах и феллахах, о гадателях на дорогах, врачевателях, проповедниках и рассказчиках, об обманщиках и людях правдивых, об отшельниках, анахоретах, странниках по горам и пустыням, аскетах и людях благочестивых, о суфиях, достигших высшей ступени, и об их учениках, о людях, ищущих уединения, богобоязненных и набожных, об отрекшихся от мира и посвятивших себя богу, о пустынножителях и приводящих себя в состояние экстаза, об имамах и муэззинах, чтецах Корана и распевающих суры Корана, о людях рассудительных и достойных, о безрассудных и недостойных, о богатых и бедняках, о людях тупых и недоразвитых, понятливых и разумных, о людях ловких и осмотрительных, о фанатиках и убийцах, разбойниках и ворах, о людях ближних и дальних, о разорившихся и неудачниках, об аййарах, игроках в нарды и в шахматы, о людях с красивой и приятной внешностью, о собеседниках, весельчаках и насмешниках, о рассказчиках смешных историй и потешниках, о наследниках и расточителях, о приживальщиках и дармоедах, об обжорах и сотрапезниках, о любителях попоек и пьяницах, о певицах и певцах, танцорах и гермафродитах, о владельцах певиц и их покупателях, а также о любителях слушать их пение, о шутниках и распутниках, людях безумных, полоумных, тупоголовых и глупцах, о людях мыслящих и о маньяках, о последователях системы мутазилитов, о меланхоликах, о мошенниках и хитрецах, об еретиках и лжепророках, о врачах, астрологах, о врачующих глаза, о кровопускателях и лекарях, о хирургах и костоправах, о торговцах снадобьями и аптекарях, о прорицателях, гадателях по полету птиц, по звездам и по приметам, о толкователях снов, нищих и попрошайках, о любимцах судьбы и о тех, кто ею обижен, о путешественниках и странниках, о бегунах и пешеходах, пловцах и ныряльщиках, моряках и мореплавателях, о мореходах и пустынепроходцах, о ремесленниках и мастеровых, о богачах и бедняках, о торговцах и людях состоятельных, о женщинах выдающихся, о женщинах свободных и рабынях, о свойствах камней и животных, о чудодейственных снадобьях и лекарствах, заклинаниях и чарах, об удивительных событиях и необыкновенных совпадениях, о странных снах и возвышенных повествованиях, а также другие истории о людях дурных и хороших, о полезном и вредном, об обитателях домов и палаток, пустынь и городов на Востоке и на Западе, вблизи и вдалеке.
Люди, от которых я слышал большинство этих историй, передавали их мне в обычной беседе, когда после умных и ученых рассуждений, боясь утомить своих слушателей науками и премудростью, они хотели поддержать разговор, давая темы для обсуждения, передавая предания о былом и рассказывая о нынешних временах, сопоставляя обычаи различных народов и характер различных событий, проводя сравнение между тем, что они сами видели, и тем, о чем они слышали, порицая деяния людские и повествуя о том, как люди страдали от выпавших на их долю превратностей судьбы, и о тех чудесах, о которых им рассказывали. Всякую тему они преподносили в соответствии со вкусами собеседников и тем, какое направление они хотели придать беседе. Я прислушивался к тому, что они говорили, а потом пользовался этим в различных обстоятельствах как примером.
Прошли годы, и старики, которые передавали эти истории, поумирали, и немногие из такого рода людей остались в живых, а с их смертью все, что они знают, будет утрачено, если только кто-нибудь не запомнит их рассказы. А между тем я понял, что наши цари и правители в благородстве нравов значительно уступают тем знатным людям, о которых повествуют эти рассказы, иначе мы сами могли бы видеть подобных людей и не было бы нужды запоминать и записывать примеры из былых времен. Более того, как видно из этих историй, теперешние правители по своим характерам, привычкам, нравам и обычаям являют прямую противоположность своим предшественникам и отличаются от них до такой степени, что, если кто-либо из еще живущих стариков рассказывает какую-нибудь такую историю в присутствии правителей и сильных мира сего нашего времени, особенно если в ней речь идет о щедрости, доброте и благоденствии, о великодушии и роскоши или о возвышенности нравов, они в нее не верят, отвергают ее как небылицу или порицают как сумасбродство, ибо не могут себе представить ничего подобного.
Их мелкие достижения кажутся им великими в сравнении с величайшими делами, упомянутыми в этих рассказах. Их умы не в состоянии постигнуть что-либо подобное тем благородным чертам и свойствам, так же как сердца их не подходят для свершения чего бы то ни было подобного тем похвальным поступкам и достойным деяниям. И это несмотря на то, что в наше время среди тех, кто обучает молодежь, среди ученых и адибов, наставляющих людей в мудрости, среди знатоков в разных областях науки и адаба, мастеров в серьезном и в шутливом, а также в искусствах многие своим дарованием, внутренним и внешним благородством, умением и мастерством значительно превзошли своих предшественников, рожденных в те давние времена.
Однако в наше время такие люди получают от сильных мира сего всего лишь почет, без денежных вознаграждений, и только такие милости, которые не влекут за собой никаких затрат. Они не дают такому человеку высокого поста, а только время от времени обращают к нему свой взор. Причина этого кроется в испорченности нашего века, уступающего в мудрости веку минувшему: нравы ныне ухудшились, а былые представления стерлись и изменились. Недостает жажды знаний, не хватает благородных устремлений. Простых людей от подобных вещей отвлекает забота о хлебе насущном, а сильные мира сего довольствуются лишь удовлетворением своих животных страстей. Мы достигли того состояния, о котором в преданиях говорится, что времена будут становиться все хуже и хуже, жизнь человеческая все горше и горше и день Страшного суда грянет над самыми наихудшими из тварей.
Абу-т-Таййиб аль-Мутанабби прочитал мне из своей касыды, как он описывает наше теперешнее состояние:
Случилось так, что в 360 году[17] я после многолетнего отсутствия появился в некоторых домах Багдада и не нашел в них тех, из кого раньше состояло общество столицы и чьи беседы придавали ему блеск. Я встретил там лишь немногих оставшихся шейхов. Мы поговорили, и я увидел, что старые рассказы, которые я хранил в своей памяти, сейчас преданы забвению и о них редко вспоминают, а те из них, которые еще имели хождение, были сильно искажены. При этом всякий, кто пересказывал что-либо из слышанного нами прежде, добавлял туда еще что-нибудь такое, что вконец портило историю и меняло ее смысл. И тут я понял, что любая из забытых мною историй могла бы, если бы она сохранилась в моей памяти, составить тему для застольной беседы того или иного рода.
Поэтому я взялся записывать все, что мог припомнить из того, что когда-то хранил в моей памяти. Я также решил и в дальнейшем записывать все, что услышу в этом роде, оживляя свои рассказы чем-нибудь таким, что привлечет к ним внимание читателя, например стихами современных поэтов, или какими-нибудь образцами искусства катибов и адибов, или каким-нибудь посланием, или другими сочинениями, содержащими интересную мысль или отличающимися изяществом стихотворного или прозаического слога. Но при этом я решил ограничиваться только теми авторами, чья поэзия или проза еще не попала в руки читателей, чьи диваны не переписывались и чьи прекрасные строки у людей на устах.
К этому я добавил новые поговорки, изречения, остроты или мудрые высказывания, появившиеся совсем недавно, чтобы показать, что наш век не менее, а то и более, чем век минувший, изобилует разнообразными талантами в науках и сочинительстве. Но только в прошлом правители расточали образованным людям свои милости, привлекали к ним всеобщее внимание, а в наше время правители воздерживаются от поощрения образованности и оставляют ее в безвестности.
Поэтому благородные деяния, совершенные при этих династиях, остаются в безвестности, рассказы об этих правителях отвергаются, а хроники не содержат сообщений о примечательных событиях нашего века. Ибо люди достойные не станут расходовать время и напрягать мозг, увековечивая чужую славу, поскольку это не принесет им ни выгоды, ни пользы. Правители, военачальники, богачи в большинстве своем их не награждают, поэтому ничто не побуждает их сочинять превосходные стихи, речи, послания и книги, которые могли бы увековечить подвиги сильных мира сего. Последние скупы, а первые нерадивы, и те и другие довольствуются малым и делают свое дело спустя рукава. Но ведь и в наше время и в недалеком прошлом наука раскрыла такие тайны, а мысль достигла такой изощренности, какие едва ли были понятны и доступны нашим предшественникам в века минувшие.
К тому же этот промежуток времени наполнен важными событиями, великими битвами, поразительными переменами, удивительными случайностями, изощренными хитростями, умело устроенными государственными делами, надежными действиями, каких не случалось в былые времена даже за срок в два раза больший. Если бы все это было собрано в книгах, увековечено в поэтических произведениях и в речах и записано в хрониках, то оказалось бы, что дела эти еще больше достойны внимания, чем то, что было в прошлом.
Кое-что из этого, совсем немногое, я также включил в свои записи, в весьма кратком виде, дабы не отвлекаться от главного предмета и не упустить из-за этого истории, важные для затронутых мною тем.
Если разумный, наделенный вкусом к знанию, понятливый и смышленый человек склонит свой слух к моим историям и воспримет их в свое сознание, они могут послужить для него таким нравственным уроком и наполнить его такими достойными мыслями и чувствами, что ему не придется черпать все это из собственного жизненного опыта или воспринимать с чужих слов. Они помогут ему подготовиться к жизни в этом мире и в мире ином, благодаря им он постигнет последствия поступков хороших и дурных и увидит, к чему они могут привести. Он узнает, как следует управлять народом и каких ошибок следует избегать, чтобы не оказаться в том или ином положении из числа описанных в моих историях. Имея это собрание перед глазами, он не должен будет тратить свою жизнь на поиски правильных путей, и ему не придется дожидаться, когда годы обнаружат перед ним последствия тех или иных действий. Я взял записи того, что заучил давно, и смешал с тем, что слышал недавно, не распределив истории по разделам и не снабдив эти разделы заголовками, потому что многие из них могут быть рассказаны по разным поводам. Если бы я попытался распределять их и подбирать по содержанию, это в большинстве случаев сделало бы мое повествование скучным и утомительным, а читатель, судя по первому рассказу того или иного раздела, решил бы, что все остальные в том же роде, и у него не хватило бы ни терпения, ни любопытства, чтобы воспринять все остальное, и он не пожелал бы глубже вникнуть в написанное.
К тому же подобное построение книги создало бы изрядную путаницу из-за включенных в нее поэтических произведений, посланий, пословиц и разнообразных отрывков. Если бы все это было собрано под заголовками, то пришлось бы соединять сходные истории и отрывки из разных мест книги. А это нарушило бы главную мысль, о которой уже говорилось и согласно которой в этой книге должны быть собраны истории, до того не записанные и почерпнутые из устных рассказов, а не из книг. Это заставило бы нас отойти от нашей цели и задачи и от того пути, по которому мы намерены следовать.
И действительно, ценность этой книги не в распределении по темам и не в соединении сходного. Вероятно, ко многому из приведенного в ней нельзя подобрать ничего подходящего и похожего, потому что каждая из этих историй — единственная в своем роде. Когда все дается вперемежку, они лучше воспринимаются и легче входят в сознание. Я всячески старался избегать включения в книгу всего того, что было записано ранее и на что указал кто-либо другой как на достойную записи историю, разумеется исключая стихи, которые сюда не относятся. Однако я признаю, что в нескольких случаях включил в книгу рассказы или отрывки, которые можно найти в рукописях, и использовал то, что там было, но сделал это ради пользы, чтобы вызвать к ним интерес и приохотить читателя. Кроме того, я сделал это, стремясь украсить это собрание и привлечь к нему многих из тех, кто изучает историю.
Я разделил это сочинение на части по сотне страниц в каждой. Их можно читать порознь, и содержание каждой части понятно без остальных. Таким образом, читатель сможет воспринять эти части по отдельности. И даже если у него будет только одна часть, он не испытает нужды в других, хотя все они содержат интересные истории, которые нельзя почерпнуть ни из каких других источников.
Каждой части я предпослал введение, в котором говорится о содержании собранных в ней рассказов, об их характере и о том, что побудило меня составить ее, В этих введениях я вкратце повторяю то, что здесь изложил подробно, передавая в нескольких словах содержание этого предисловия. В каждую часть я включил вперемежку разнообразные рассказы, причем сходные по содержанию истории встречаются и в других частях. Вместе с тем есть и такие, к которым трудно подобрать что-либо подобное, по крайней мере среди тех историй, которые можно услышать в наше время, и тех, которые нам доступны.
Я надеюсь, что мое собрание найдет своего читателя и что я не зря трудился и уставал, записывая весь этот материал. Это будет так, даже если моему сочинению будет оказано предпочтение всего лишь по сравнению с чистым листом бумаги.
Благодарение Аллаху! Я молю его направить все мои речения, помочь мне в моих начинаниях и уберечь меня от ошибок, оплошностей и заблуждений. Воистину, на него я полагаюсь. Он — дарующий осуществление надежд. Он достаточен для меня, на него я всегда уповаю, на него полагаюсь, нет силы и мощи, кроме как у Аллаха. Он воистину всеблагой повелитель и прибежище.
Рассказы о халифах, эмирах и вазирах
(1, 143, 266)[18] Вот что рассказал мне Абу Мухаммад Яхья ибн Мухаммад ибн Сулайман со слов Абу Джафара ибн Хамдуна со слов Абу Мухаммада Абдаллаха ибн Ахмада ибн Хамдуна:
— Я поклялся Аллаху, — сказал этот последний, — никогда не сохранять деньги, которые я выиграю, и тратить все, что попадет мне в руки таким путем, на свечи, на вино или на певиц. И вот однажды, играя в нарды с аль-Мутадидом, я выиграл у него семьдесят тысяч дирхемов. Прежде чем приказать выплатить мне эти деньги, аль-Мутадид встал на послеполуденную молитву, которую он предварял долгим поклоном, поглощавшим все его внимание. А я совершил обычный обряд послеполуденной молитвы, сел и погрузился в размышления, сожалея о своей клятве и говоря себе: “Сколько же воска и вина придется мне купить на эти семьдесят тысяч дирхемов, и скольким певицам придется заплатить? Зачем дал я такую опрометчивую клятву? Если бы я не поклялся, то мог бы сейчас на эти деньги купить поместье. А теперь я поклялся развестись с моими женами, отпустить на волю моих рабов и отдать все мое имущество на нужды благотворительности, если я не растрачу все эти деньги”.
Но пока я был погружен в свои мысли, аль-Мутадид незаметно наблюдал за мной. Окончив свой поклон, он воскликнул: “Хвала Аллаху! — и затем, обратившись ко мне, спросил: — Абу Абдаллах, о чем ты думаешь?” — “Я думаю хорошую думу, мой господин”, — ответил я.
Он стал заклинать меня своей жизнью сказать ему правду, что я и сделал.
Тогда он спросил меня: “Неужели ты действительно думал, что я намерен дать тебе семьдесят тысяч дирхемов за игру?” — “А ты, что же, собирался меня обмануть?” — спросил я. “Да, — ответил он. — Я обманул тебя. Вставай и больше об этом не думай”.
И он приступил к молитве. А меня охватила еще большая досада, чем в первый раз, потому что я сожалел о потере денег и корил себя за то, что сказал ему правду.
Окончив молитву, аль-Мутадид сел и сказал мне: “Абу Абдаллах, заклинаю тебя моей жизнью, открой мне, о чем ты теперь думаешь”. И мне не оставалось ничего другого, как признаться.
Тогда он сказал: “Что касается долга за игру — ты его не получишь, я обманул тебя, но я подарю тебе другие семьдесят тысяч дирхемов. Не будет на мне греха за это, а ты можешь принять их без угрызений совести. Так ты будешь освобожден от своей клятвы и сможешь, взяв эти деньги, законно купить на них поместье”.
Я поцеловал ему руку, а он велел принести деньги и передал их мне. Я взял их и купил на них поместье.
(1, 155, 287) Вот что рассказал мне катиб Абу Али аль-Хасан ибн Мухаммад аль-Анбари со слов Сафи аль-Хурами, слуги и вольноотпущенника аль-Мутадида:
— Однажды, — сказал он, — я шел впереди аль-Мутадида, когда он направлялся во внутренние покои. Подойдя к дверям покоя, принадлежащего матери аль-Муктадира, Шагаб, он остановился, чтобы послушать, что там происходит, и подглядеть в просвет между занавесями. Там он увидел аль-Муктадира, которому было тогда около пяти лет, сидящего в окружении десяти мальчиков-рабов его возраста. Перед ним на серебряном блюде лежала гроздь винограда — в то время года это было редкое кушанье. Мальчик съел одну виноградинку, а потом стал раздавать всем по очереди по виноградинке. Когда очередь доходила до него, он ел, а за ним ели все остальные, пока он не роздал весь виноград. Аль-Мутадид вспыхнул от гнева и ушел, не заходя в покои.
Увидав его недовольство, я спросил, чем оно вызвано и почему он так поступил. “Сафи, — ответил он, — если бы я не боялся адского огня и позора, я бы убил сегодня этого мальчика, ибо его смерть пошла бы на пользу мусульманам”. — “Господин, — сказал я, — да хранит его небо! Что сделал этот мальчик? Да защитит тебя Аллах, господин! Проклятье дьяволу!” — “Горе тебе, — отвечал он, — я знаю, что говорю. Я управляю государством, и я привел его в порядок, в то время как прежде, до меня, оно было в полном расстройстве, но я умру и знаю, что после моей смерти народ выберет моего сына. На трон возведут Али аль-Муктафи, но, я думаю, ему не суждено долго жить, потому что он страдает тяжким недугом (Сафи сказал, что аль-Мутадид имел в виду золотуху). Он скоро умрет, и народ, желая сохранить власть за моей семьей, не найдет никого старше Джафара и изберет его. А он еще ребенок, он щедр от природы. Ты сам видел, как он кормил этих мальчишек тем же, что ел сам, и разделил поровну столь редкое кушанье, а ведь обычно мальчики жадны. Женщины, близкие к престолу, одолеют его, и он станет раздавать им накопленные мною деньги так же, как роздал этот виноград. Придет конец благоденствию в государстве, он погубит его. Пограничные области будут утрачены, дела придут в полный беспорядок, бунтовщики восстанут, и произойдут такие события, которые приведут к падению власти Аббасидов”.
“Нет, господин, — ответил я, — да продлит Аллах твою жизнь, чтобы твой сын успел еще при твоей жизни вырасти и достигнуть зрелых лет, изучая твое правление и во всем уподобляясь тебе, чтобы твои страхи никогда не сбылись”. Он ответил: “Запомни, что я тебе сказал, ибо так все и сбудется”.
Весь тот день аль-Мутадид был мрачен.
Вскоре судьба нанесла свой удар: он умер, его преемником ненадолго стал аль-Муктафи, а после его смерти трон перешел к аль-Муктадиру — все, как предсказывал аль-Мутадид. И всякий раз, когда я видел, как аль-Муктадир, напившись допьяна, требовал денег, и их доставляли ему, и развязывали кошельки, а он раздавал их содержимое своим женам и рабыням или играл на эти деньги и расточал их на всякие подарки, я со слезами вспоминал слова господина моего аль-Мутадида.
Сафи рассказал мне еще одну историю:
— Однажды, — сказал он, — я стоял около аль-Мутадида, когда он захотел умастить себя благовониями. Он послал за слугой, который ведал его хранилищем благовоний. Когда этот человек явился, халиф спросил его, сколько у него ароматической мази. Тот ответил, что у него более тридцати китайских кувшинов мази, изготовленной при разных халифах. “А какая лучше всего?” — спросил аль-Мутадид. “Та, что изготовлена при аль-Васике”, — ответил слуга.
Аль-Мутадид велел принести эту мазь, и несколько рабов внесли на носилках огромный кувшин. Когда кувшин открыли, оказалось, что ароматическая мазь побелела от плесени и загустела от времени, от нее исходил удивительно сильный запах. Аль-Мутадид был поражен и, проведя рукой по горлышку кувшина, чтобы снять ту малость, которая к нему пристала, и не трогая содержимого самого кувшина, смазал этим свою бороду, говоря, что не смеет потревожить поверхность этого вещества, а потом велел унести кувшин. Рабы повиновались.
Но прошло время, и однажды, когда халифом был уже аль-Муктафи, он сидел и пил вино, а я стоял рядом. Пожелав умаститься ароматической мазью, он послал за слугой и, расспросив его о разных сортах ароматической мази, получил тот же ответ, что и его отец. Тогда он велел принести кувшин аль-Васика. Кувшин принесли и открыли. Халифу это благовоние очень понравилось, и он приказал достать немного из кувшина. Слуги извлекли примерно тридцать мискалей, из которых халиф тут же взял сколько ему было надо, а потом велел принести ларец для благовоний и положил в него остаток, чтобы использовать его когда понадобится.
Потом престол перешел к аль-Муктадиру. Однажды он сидел и пил вино со своими рабынями, а я стоял рядом. Пожелав умаститься благовониями, он вызвал слугу и, задав ему тот же вопрос, получил тот же ответ, что его отец и брат. Тогда он велел принести все кувшины. Когда их доставили к нему в покои, аль-Муктадир стал брать из каждого — из одного сто мискалей, из другого пятьдесят, из каких-то меньше, из каких-то больше — и раздавать присутствующим, пока не Дошел до кувшина аль-Васика, мазь из которого ему особенно понравилась. Он спросил ларец для благовоний, и ему принесли тот самый ларец, который раньше принадлежал аль-Муктафи. Обнаружив, что кувшин не полон, но что большая часть хранящейся в ларце мази цела, он спросил, в чем дело, и ему рассказали все по порядку, Он подивился скаредности двух своих предшественников и отозвался о них весьма нелестно, а потом велел раздать всю ароматическую мазь из кувшина его рабыням. Он доставал благовоние целыми ратлями и раздавал его, пока кувшин не опустел наполовину, а я, негодуя, вспоминал всю историю с виноградом и предсказание аль-Мутадида.
И я сказал ему: “Господин, это самый лучший сорт ароматической мази и самый выдержанный, восполнить запас его невозможно. Не лучше ли тебе оставить его себе, а раздавать из других кувшинов?” Слезы лились у меня из глаз, когда я вспоминал о словах аль-Мутадида, и, видя это, аль-Муктадир устыдился меня и приказал убрать кувшин.
Поделиться книгой: