Книга правителя области Шан

Шан Ян

Книга правителя области Шан

ВВЕДЕНИЕ

ИСТОРИЯ ТЕКСТА И ПРОБЛЕМА АУТЕНТИЧНОСТИ ШАН ЦЗЮНЬ ШУ

Шан цзюнь шу — «Книга правителя области Шан» — философско-политический трактат, принадлежащий к наиболее древним памятникам китайской литературы. Традиция приписывает авторство этого трактата государственному деятелю и реформатору древнего Китая Гунсунь Яну (390-338 гг. до н. э.), известному в истории под именем Шан Яна — правителя области Шан, пожалованной ему циньским Сяо гуном (361-338 гг. до н. э.).

Дошедший до нас текст памятника несет напластования различных эпох; с течением времени в его тексте возникло значительное число лакун, появились предложения с перестановленными или несогласованными частями и т. п. Многие китайские ученые трудились над реконструкцией и комментированием первоначального варианта памятника. Несмотря на усилия десятков комментаторов, им не удалось уточнить все неясные места. Не случайно китайские исследователи, работавшие над текстом уже в середине тридцатых годов нашего века, называли трактат «древней книгой, которая с трудом поддается прочтению»[1].

История текста памятника насчитывает свыше двух тысяч трехсот лет. Самое раннее упоминание о Шан цзюнь шу встречается в одноименном трактате известного теоретика легизма Хань Фэй-цзы (ок. 288-233): «Ныне все люди в пределах страны рассуждают [о том, как добиться] хорошего управления государством, и хотя в каждой семье есть люди, которые сохраняют тексты законов Шан [Яна] и Гуань [цзы], государство становится все беднее. Это происходит оттого, что рассуждающих об обработке земли много, а тех, кто берется за плуг, слишком мало»[2].

По мнению Я. Дайвендака, под Шан чжи фа «Законы Шан [Яна]» имеется в виду один из самых ранних списков Шан цзюнь шу[3]. К такому же мнению независимо от Я. Дайвендака пришли Чэнь Ци-тянь и Жун Чжао-цзу, специально занимавшиеся проблемой аутентичности памятника[4].

Итак, в III в. до н. э., т. е. приблизительно через сто лет после смерти Шан Яна. в Китае уже была широко распространена книга, связанная с его именем. В отличие от многих древнекитайских памятников судьба этой книги складывалась весьма благоприятно: она не попала под указ императора Цинь Ши-хуана от 213 г. до н. э., когда по всей стране сжигалась гуманитарная литература, хранившаяся в частных собраниях[5]. В период империи Цинь (221-207) она была одной из наиболее почитаемых книг, поскольку идеи Шан Яна играли главенствующую роль в государственной жизни. Правители циньской династии и высшие сановники неоднократно обращались к трактату, особенно в критические моменты в поисках; ответа на решение сложных политических вопросов.

Следующее упоминание об этом памятнике встречается в Ши цзи («Исторических записках») Сыма Цяня. В послесловии к гл. 68, посвященной деятельности Шан Яна, Сыма Цянь отмечает: «Я читал книги правителя [области] Шан «Кай сай» и «Гэн чжань», где говорится о делах, осуществленных этим человеком. Стало понятным, почему он оставил по себе плохую славу в Цинь»[6].

Танский комментатор Ши цзи Сыма Чжэн, объясняя первую строчку этой фразы («Я читал книги правителя [области] Шан «Кай сай» и «Гэн чжань»»), пришел к выводу, что Сыма Цянь приводит описательное название одной работы, известной впоследствии как Шан цзюнь шу[7]. Другой танский комментатор Ши цзи, Чжан Шоу-цзе, поступил более осторожно, отметив, что в просмотренном им экземпляре Шан цзюнь шу имеются две главы, названия которых весьма похожи на наименование «книг», прочитанных Сыма Цянем[8]. Трактовка Сыма Чжэна была поставлена под сомнение известным текстологом Чао Гун-у, который высказал предположение, что Сыма Чжэн не читал Шан цзюнь шу, поэтому его толкование нельзя считать обоснованным[9]. Мнение Чао Гун-у было поддержано многочисленными цинскими учеными — его соавторами по грандиозному труду Сыку цюаньшу цзунму. В этой работе отмечается, что «Кай сай» («Открытые и закрытые [пути]») — это название гл. 8 Шан цзюнь шу[10]. Действительно, такая глава имеется в последней редакции памятника. Несколько сложнее было с идентификацией второго наименования — «Гэн чжань» («Пахота и война»), поскольку сейчас в тексте нет такой главы. Многие современные исследователи — Ван Ши-жунь, Я. Дайвендак, Жун Чжао-цзу и другие, специально занимавшиеся изучением Шан цзюнь шу, разделяют точку зрения Чжан Шоу-цзе и отмечают, что под «Гэн чжань» имеется в виду гл. 3 памятника «Нун чжань» («Земледелие и война»)[11]. Из китайских историков, насколько известно, один лишь Люй Сы-мянь поддержал гипотезу Сыма Чжэна[12].

Если внимательно просмотреть высказывания Сыма Цяня о древнекитайских памятниках V-III вв. до н. э., нетрудно заметить одну закономерность: Сыма Цянь, перечисляя главы трактатов, называет их «шу» — «книгами». Так он поступает при перечислении глав Хань Фэй-цзы, Гуань цзы и других памятников[13]. Это может служить еще одним доказательством в пользу того, что, говоря о «Кай сай» и «Гэн чжань», Сыма Цянь имел в виду не весь памятник, а лишь отдельные его главы.

Таким образом, можно считать доказанным, что во времена Сыма Цяня, т. е. во II-I вв., Шан цзюнь шу уже был разделен на ряд глав, однако общее число их и объем памятника в тот период нам неизвестны.

В конце I в. до н. э. — начале новой эры ханьские текстологи Лю Сян (80-9 гг. до н. э.) и его сын Лю Синь (ок. 46 г. до н. э. — 23 г. н. э.) просмотрели, привели в порядок и отредактировали многие древнекитайские трактаты. В процессе этой работы в некоторых трактатах материал был разделен на более крупные главы (пянь). Так, например, если Сюнь цзы до редактирования состоял из 322 глав, то после редакции стал насчитывать всего 32 главы[14]. Тогдашний вариант Шан цзюнь шу побывал в руках Лю Сяна и Лю Синя, однако в источниках не сохранилось никаких сведений о характере работы этих текстологов. Известно лишь, что в то время памятник насчитывал 29 глав. В Цянь Хань шу («Истории ранней династии Хань») в гл. «И вэнь чжи» под рубрикой «Школа фа (законники. — Л. П.)» приводится лаконичное сообщение: «Шан цзюнь шу — 29 глав»[15]. Весьма любопытно, что в той же главе «И вэнь чжи» в разделе, посвященном военным трактатам, приводится наименование еще одной книги, приписываемой Шан Яну, — «[Книга] Гунсунь Яна в 27 главах»[16]. Эту книгу редактировал ханьский комментатор Жэнь Хун[17]. Гу Ши, написавший специальное исследование о главе «И вэнь чжи», считает, что эта книга не имеет ничего общего с «[Книгой] правителя [области] Шан»[18]. История «[Книги] Гунсунь Яна» — загадочна — мы не встречаем о ней никаких указаний в других древнекитайских трактатах. Судя по сообщению Ван Сянь-цяня, в этом трактате излагались идеи Шан Яна о более искусном управлении армией и воинами[19].

В эпоху Хань трактат постепенно приобретает все большую известность среди высших чиновников, заинтересованных в создании прочной центральной власти. Обсуждая важные государственные проблемы, отдельные сановники обращались к нему в поисках веских аргументов против своих оппонентов — достаточно сослаться на дискуссию 81 г. до н. э. по вопросам экономической политики государства[20]. Цитирование в эпоху Хань отдельных положений памятника свидетельствует о том, что в то время был распространен вполне канонизированный текст. Значение трактата не ослабевает и после падения династии Хань. В Чжугэ Лян цзи («Собрание сочинений Чжугэ Ляна») отмечается, что Лю Бэй (ум. в 223 г. н. э.), основатель царства Шу, накануне смерти завещал своему сыну Лю Шаню перечитывать на досуге наряду с Цянь Хань шу и Ли цзи («Книгой о нормах поведения») также и Шан цзюнь шу[21].

Здесь мы впервые сталкиваемся с полным названием памятника: Шан цзюнь шу — «Книга правителя [области] Шан». Это же наименование встречается и в Суй шу — «Истории династии Суй» (581-618), в разделе, посвященном легистским трактатам[22]. Авторы Цзю Тан шу и Синь Тан шу помещают Шан цзюнь шу в раздел легистских трактатов — Фа цзя[23].

Во всех этих династийных историях — Суй шу, Цзю Тан шу и Синь Тан шу ничего не говорится о количестве глав; авторы лишь отмечают, что Шан цзюнь шу состоит из пяти свитков (цзюаней)[24]. Невозможно точно установить, насчитывал ли в VII-IX вв. трактат двадцать девять глав, как это было в период Хань. Известно лишь, что в Цюнь шу чжи яо, составленном Вэй Чэном в 631 г., сообщается о Лю фа — «Шести законах», как об одной из глав трактата[25]. Там же отмечается, что глава Лю фа предшествует главе Сюй цюань — «Установление власти»[26]. В дошедшем до нас тексте имеется глава Сюй цюань, что же касается Лю фа, то эта глава не сохранилась.

К началу XII в. памятник недосчитывал уже трех глав. Чжэн Цяо (1108-1166) в своем энциклопедическом труде Тун чжи в разделе о легистских трактатах писал: «Шан цзюнь шу в пяти свитках составлен первым советником царства Цинь Вэй Яном. В период Хань насчитывал двадцать девять глав, ныне утеряны три главы»[27]. Об исчезновении трех глав сообщает также известный библиограф Чао Гун-у в своем труде Цзюнь чжай ду шу чжи, завершенном в 1151 г.[28].

Я. Дайвендак полагает, что в период правления династии Сун (960-1279) в Китае существовало несколько различных текстов памятника. В качестве доказательства он ссылается на высказывание Чжэн Чэнь-суня, жившего в ХШ в., о том, что в его время из 29 глав книги сохранилось 28 и потеряна была всего лишь одна глава[29]. По мнению Я. Дайвендака, в этом списке имелась, вероятно, глава «Шесть законов»[30].

С IV-III вв. до н. э. и до середины XIII в. трактат распространялся в рукописных списках. В результате многочисленных переписок появились ошибки, перестановки в тексте, порой какой-нибудь иероглиф заменялся созвучным ему, но уже с другим значением. Все это затрудняло чтение текста, поэтому постепенно памятник обрастал многочисленной комментаторской литературой. В этот период вполне возможны были разночтения между различными копиями; могли функционировать списки с различной степенью сохранности, как это выявилось в эпоху Сун. Однако наиболее распространенным в XII-XIII вв. был вариант, насчитывавший 26 глав.

Первое печатное издание было подготовлено и осуществлено Чжэн Наем в середине XIII в. Это издание насчитывало 26 глав; в период правления монгольской династии Юань (1280-1368) были утеряны еще две главы, по-видимому, 16-я и 21-я, которые отсутствуют во всех последующих изданиях.

В XIV-XVII вв. развернулось оживленное изучение Шан цзюнь шу. Интерес к этому памятнику был неслучаен: после свержения монгольского господства, в период правления династии Мин перед страной встал ряд важнейших задач — необходимо было в кратчайший срок восстановить разрушенное войной хозяйство, восстановить централизованное управление. Естественно, что многие мыслители минского Китая обратились за советом к Шан Яну, которого они считали одним из идеологов централизованного бюрократического государства, сумевшим в короткий срок превратить царство Цинь в мощное государство. В XIV-XVII вв. было опубликовано шесть отдельных изданий памятника с обширными комментариями известных ученых-текстологов: У Мянь-сюэ, Фэн Цзиня, Чэн Юна, Гуй Ю-гуаня, Чэнь Жэнь-си и Мянь Мяо-гэ[31].

Большой интерес к памятнику был проявлен и в XVIII-XIX вв. Многие известные историки и текстологи того времени, такие, как Янь Вань-ли (Янь Кэ-цзюнь), Сунь Син-янь, Юй Юэ, Сунь И-жан, Цянь Си-цзу, Сунь Фэн и другие, работали над исправлением и комментированием этого трудного памятника[32]. К началу XX в. в Китае существовало уже около 25 различных изданий трактата с текстологическими комментариями[33]. Одним из лучших и наиболее заслуживающих доверия изданий считается публикация Янь Вань-ли (1762-1843), которому посчастливилось отыскать самый ранний текст, датированный периодом правления династии Юань[34]. В одном из предисловий к своему изданию Янь Вань-ли отмечал, что, хотя в юаньском экземпляре памятника говорится о 26 главах, фактически же в нем сохранилось лишь 24 главы — тексты гл. 16 и 21 отсутствуют. Юаньский список открывался главой «Гэн фа» — «Изменение законов», и заканчивался главой «Дин фэнь» — «Закрепление прав и обязанностей»[35]. Во время работы над этим текстом Янь Вань-ли использовал также экземпляры памятника, хранившиеся у Фань Цина (1522-1566) и Цинь Сы-лина (1573-1620)[36]. Он сверил эти списки, устранил разночтения и на их основании составил текстологический комментарий к своему изданию.

В настоящее время наиболее полным является издание Чжу Ши-чэ, опубликованное в Пекине в 1956 г. под названием Шан цзюнь шу цзе гу дин бэнь — «Аутентичный текст Шан цзюнь шу с текстологическим комментарием». Свыше сорока лет три поколения семьи Чжу кропотливо трудились над изучением этого сложного памятника, снимая позднейшие наслоения, разъясняя непонятные места, так часто встречающиеся в тексте. Особенно большую работу по реконструкции текста провели Чжу Шао-бинь и его сын Чжу Ши-чэ. Им удалось сопоставить все многочисленные издания памятника, сохранившиеся к началу XX в., и составить свой критический текст, в основу которого было положено издание Янь Вань-ли. Однако, к сожалению, и в тексте Чжу Ши-чэ встречаются еще иногда неясные и спорные места.

При определении аутентичности памятника необходима выяснить два основных вопроса:

1. К какому времени можно отнести окончательное составление дошедшего до нас текста?

2. Какие главы или части глав написаны самим Шан Яном?

Благодаря плодотворным изысканиям многих ученых первый вопрос можно считать решенным.

Среди исследователей Шан цзюнь шу нет каких-либо серьезных расхождений в определении времени написания этого памятника. Все они отмечают, что основной текст трактата, дошедший до нас, был составлен не позднее III в. до н. э.

Большая заслуга в определении аутентичности памятника принадлежит известному голландскому синологу Я. Дайвендаку — автору первого и пока единственного перевода Шан цзюнь шу на европейский язык. Применив метод грамматического анализа, выработанный Б. Карлгреном при определении аутентичности текста древнекитайского памятника Цзо чжуань, Я. Дайвендак доказал, что отдельные части Шан цзюнь шу написаны различным стилем. Одни из глав (или их части) были написаны более древним стилем, нежели другие. Те главы, которые были написаны ранее других, отмечает Я. Дайвендак, содержат, по-видимому, искаженные остатки самого раннего, ныне уже утерянного текста книги; все же остальные главы следует датировать III веком[37]. При этом Я. Дайвендак уточняет, что последнюю главу памятника — «Закрепление прав и обязанностей» следует датировать второй половиной III в. до н. э.[38]. Допуская возможность датировать окончательное составление сохранившегося издания трактата 220-589 гг. (периодом Шести династий), Я Дайвендак в то же время отмечает, что более позднее его составление не отразилось на основном тексте[39].

К сходному выводу, но уже с помощью других методов и доказательств пришел через десять лет и китайский исследователь Жун Чжао-цзу. Путем сопоставления Шан цзюнь шу с текстами Чжаньго цэ — «Планов сражающихся царств» (источники которых восходят к III — началу II в.), Сюнь цзы (III в. до н. э.), Хань Фэй-цзы (III в. до н. э.), Ши цзи (II-I вв.) и других древнекитайских памятников, а также при помощи анализа терминов, обозначающих должности, ему удалось доказать, что все главы Шан цзюнь шу, исключая первую и последнюю, были составлены последователями Шан Яна примерно в последние годы правления циньского царя Чжао Сян-вана (306-251)[40].

Гл. 1. Шан цзюнь шу имеет много общего с гл. 19 Чжаньго цэ, посвященной описанию военных реформ чжаоского царя У Лин вана (325-299 гг. до н. э.). Исследователи уже обращали внимание на поразительное сходство этих двух глав, выражающееся в обширных текстуальных совпадениях[41]. По мнению Жун Чжао-цзу, подобные совпадения свидетельствуют о синхронном написании этих глав, он относит их появление к концу Цинь — началу Хань, т. е. к III-II вв. до н. э.[42]. Нам представляется, что обширные текстуальные совпадения, обнаруженные в двух разнохарактерных памятниках, еще не являются доказательством их синхронного появления.

Прежде всего несколько слов о Чжаньго цэ. Этот памятник был составлен Лю Сяном (80-9 гг. до н. э.) преимущественно из текстов, написанных не позднее 221 г. до н. э., и имеет весьма ограниченное число интерполяций. Чжаньго цэ представляет, собой собрание речей, бесед и посланий, в которых говорится о различных конкретных исторических событиях. Почти все исторические повествования завершаются описанием событий V-III вв. до н. э. (эпохи Сражающихся царств или Воюющих царств). Но в тексте есть рассказы, сложившиеся уже после образования империи Цинь (221-207 гг. до н. э.)[43]. Один из самых крупных таких рассказов составляет одну треть гл. 19 Чжаньго цэ, в которой излагается военная реформа У Лин вана, и, по мнению некоторых исследователей, мог быть написан в конце Цинь — начале Хань[44].

Реформа У Лин вана излагается в форме дискуссии царя и его советника Фэй И с другими сановниками, выступавшими против преобразований. Точно так же строится и гл. 1 Шан цзюнь шу, с той лишь разницей, что участниками спора являются другие лица: циньскому царю Сяо гуну и его советнику Шан Яну противостоят крупные сановники циньского царства. Так же, как и в гл. 19 Чжаньго цэ, в центре дискуссии стоит вопрос об изменении установившихся обычаев, правда, в Шан цзюнь шу этот вопрос ставится несколько шире, так как речь идет о преобразовании всей законодательной системы. Весьма любопытно, что совпадают именно те части глав, где излагается идеологическое обоснование реформ, построенное в соответствии с концепциями легистской школы. Уже одно это должно было насторожить исследователя, ибо главы принадлежат к совершенно различным по характеру памятникам. По-видимому, одна из двух глав была написана ранее другой.

Трудно поверить, чтобы составители трактата могли заимствовать какие-то легистские идеи из такого сугубо исторического произведения, каким является Чжаньго цэ. Более правдоподобно следующее предположение: автор гл. 19 Чжаньго цэ, описывая события давно минувших дней (кстати, реформы У Лин вана были осуществлены лет через сорок после преобразования Шан Яна), вложил в уста своих героев, сторонников преобразований, доводы, уже однажды высказанные и апробированные в Шан цзюнь шу. Все это должно было придать рассуждениям У Лин вана и Фэй И большую стройность и значимость. Поэтому, разделяя точку зрения Жун Чжао-цзу и К. В. Васильева относительно времени составления источника гл. 19 Чжаньго цэ, я в то же время склонен относить написание гл. 1 Шан цзюнь шу к более раннему периоду, — по-видимому, ко второй половине III в. до н. э. Для определения аутентичности любого древнекитайского философского трактата, тем более такого, как Шан цзюнь шу, где социальным проблемам уделяется очень большое внимание, немаловажное значение имеет также анализ самого материала памятника. К сожалению, исследователи трактата не обращали внимания на эту сторону вопроса. В трактате подробно излагаются изменения, характерные именно для V-III вв.[45], в нем нет социально-экономических анахронизмов. Перечень конкретных мероприятий, приведенных в гл. 2, свидетельствует о том, что перед нами действительно черновик царского указа, составленный человеком, хорошо знакомым с обстановкой в царстве Цинь.

Заслуживает внимания, в частности, предложение о передаче царю всех прав распоряжаться «горами и водоемами», дабы лишить лиц, «ненавидящих земледелие», источника существования. Подобное предложение может относиться к тому периоду, когда царство Цинь еще не объединило страну, ибо при Цинь Ши-хуане и в более поздний период правители получили право распоряжаться горами и водоемами, т. е. уже была введена государственная монополия на соль и железо[46].

Таким образом, сам материал памятника подтверждает датировку, предложенную Я. Дайвендаком и китайскими учеными в результате грамматического и текстологического анализа памятника, согласно которой основной его текст мог быть составлен не позднее первой половины III в. до н. э.

Второй вопрос, связанный с аутентичностью текста, а именно выяснение авторства Шан Яна, разрешить гораздо сложнее, чем первый. Исследователи текста, действуя методом исключения, установили, что целый ряд глав не мог быть написан Шан Яном, поскольку в них повествуется о событиях, происшедших после его смерти. Так, Гао Хэн склонен считать, что Шан Ян не мог написать гл. 1, 9, 15 и 20[47]. Действительно, в этих главах встречаются упоминания о событиях, происходивших после смерти Шан Яна. Например, в гл. 15, в том месте, где говорится о больших людских потерях, понесенных царством Цинь в боях с противниками, сообщается: «К тому же во сколько людей обошлась Цинь победа, одержанная совместно с войсками Чжоу, победа в боях под горой Хуа, победа под Чанпином?» Знаменитая битва под Чанпином, когда циньские войска, ведомые полководцем Бай Ци, заживо закопали в землю несколько тысяч пленных воинов царства Чжао, произошла в 260 г. до н. э., т. е. приблизительно лет через восемьдесят после смерти Шан Яна. В этой же главе Шан Ян, обращаясь к циньскому царю Сяо гуну, неоднократно называет его ваном. Из сообщений источников известно, что титул «ван» появился в царстве Цинь впервые в 325 г. до н. э., т. е. после смерти Шан Яна[48]. Привлекает внимание еще одно место из той же главы: «Со времени правления вэйского Сяна невозможно сосчитать, сколько раз царство Цинь одерживало победы над Тремя [царствами] Цзинь в больших и малых сражениях, в открытых боях на полях; оно всегда захватывало города, обороняемые цзиньцами». Здесь мы встречаем прямое упоминание о конкретном историческом деятеле более позднего времени — правителе царства Вэй — Сян-ване, который правил в 318-296 гг.[49].

Приведенные данные довольно ясно свидетельствуют о том, что эти части гл. 15 не могли быть написаны самим Шан Яном. В такой же степени это относится и к гл. 20, где также встречаются упоминания о событиях, происходивших после гибели Шан Яна. Например, в ней сообщается о захвате циньскими войсками двух чуских городов Янь и Ин. Город Янь был занят циньцами в 279 г. до н. э., а Ин — столица чуского царства — пала под ударами циньских армий в 278 г. до н. э.[50] Естественно, что Шан Ян не мог быть современником этих событий.

Упоминания о событиях, происходивших после смерти Шан Яна, встречаются, помимо гл. 15 и 20, в гл. 1 и 9 трактата.

Если допустить, что из двадцати четырех глав трактата, дошедших до нас, четыре явно написаны не Шан Яном, то возможно ли вообще определить авторстве Шан Яна?

Гао Хэн подходит к решению этого вопроса довольно осторожно: «...из остальных (двадцати глав. — Л. П.) каждая могла быть написана Шан Яном и не Шан Яном, однако точно определить авторство главы трудно»[51]. Попытаемся все же решить эту трудную задачу. Прежде всего следует отметить, что в древности никто не сомневался в авторстве Шан Яна: и Хань Фэй-цзы, и Сыма Цянь, как мы уже отмечали, считали автором трактата Шан Яна. Это мнение сохранялось довольно долго, вплоть до эпохи Сун, достаточно отметить, что в Суй шу и Цзю Тан шу Шан Яна называют автором Шан цзюнь шу[52]. Первым, кто усомнился в авторстве Шан Яна, был сунский текстолог Хуан Чжэнь; позднее другой текстолог, Цзи Цзюнь, основываясь на том, что в трактате встречаются упоминания о лицах, живших после Шан Яна, вообще отрицал причастность Шан Яна к написанию трактата[53]. Такую же позицию занял и Ху Ши, который писал, что «нынешний текст Шан цзюнь шу, состоящий из двадцати четырех глав, был составлен кем-то уже после смерти Шан Яна»[54].

Мнение Хуан Чжэня, Цзи Цзюня и Ху Ши базировалось главным образом на том, что в четырех главах Шан цзюнь шу встречаются упоминания о событиях, происходивших после смерти Шан Яна. Обратив внимание на некоторые противоречия в самом тексте, они не пытались произвести внутренней реконструкции первоначального текста. Поэтому мы не можем согласиться с мнением Цзи Цзюня и Ху Ши.

В. Н. Топоров при реконструкции первоначального варианта древних памятников предложил учитывать следующее: «Чем больше расхождений и противоречий между разными текстами, восходящими к одному и тому же памятнику, или внутри одного в того же текста, тем более глубокой и обоснованной оказывается реконструируемая часть; монолитность и унифицированность текста, как и большая его распространенность, чаще всего свидетельствует о позднем происхождении текста; среди различных элементов текста наиболее важны те, которые слабее всего мотивированы или не мотивированы вовсе...»[55]. Анализ дошедшего до нас текста памятника показывает, что он не монолитен, зачастую одни и те же положения встречаются в различных главах, имеются внутренние противоречия и расхождения. Достаточно отметить, что к одних главах торговля и торговцы выступают как злейшее враги государства и общества, обрекающее страну на гибель {гл. 3. 6, в и др.), в то время как в других (гл. 4) торговля рассматривается как одна из трех основных функций государства; нет достаточной ясности и в определении количества так называемых паразитов, против которых боролся Шан Ян — в разных главах приводятся различное число их: в одних главах их всего шесть, в других — восемь, в третьих — десять, а в иных — двенадцать или даже шестнадцать. Все это позволяет делать предположения об архаичности текста. Когда реконструкция производится на основании единого сверенного и дополненного текста, необходимо обращать особое внимание на те части, которые не поддаются прочтению, где лаконичность порой переходит в загадочность, где отсутствует смысловая связь между предложениями, и комментаторам приходится инкорпорировать отдельные слова, а подчас и фразы. В Шан цзюнь шу такой частью является глава «Внутри границ».

Главы памятника неоднородны и по жанру, они написаны различным стилем. Можно выделить три основные группы: к первой, самой большой, относятся главы, написанные в оптативе — желательном наклонении. Оптатив выражается с помощью иероглифа цзэ — «то», «тогда», стоящего в середине предложения: «Если сделать то-то, тогда можно достигнуть таких-то результатов». Частое обращение к желательному наклонению (см. гл. 3-15, 17, 18, 20, 22-26) объясняется тем, что автор выступает с различными советами и рекомендациями, обращенными к правителю. По сути дела это собрание разработанных наставлений правителю, поэтому если исходить из внутреннего смысла подавляющего большинства глав памятника, «Книгу правителя [области] Шан» можно было бы назвать «Наставления правителя [области] Шан». Видимо, самое древнее, первоначальное название памятника — Шан фа «Законы Шан [Яна]» — имело именно это значение — «Наставления Шан [Яна]». Весьма интересно, что «Законы Ману», составленные во II в. до н. э. — II в. н. э., специалисты трактуют как «Наставления Ману в дхарме», и это вполне логично, ибо подавляющее большинство стихов, приписываемых Ману, написано в желательном наклонении[56]. По-видимому, здесь действует своя закономерность: социально-этические трактаты, составленные в период становления или расцвета бюрократического государства, должны были писаться в оптативе, если их авторы хотели как-то воздействовать на правителя.

Ко второй группе относятся две главы: гл. 2 («Указ об обработке пустующих земель») и гл. 19 («Внутри границ»), содержащая часть указа о принципах ведения войны. Несмотря на то что главы написаны в оптативе, я выделил их из общей массы за лаконизм и конкретность. Здесь нет пространных рассуждений, свойственных первой группе, мысль выражена четко и ясно; если убрать желательное наклонение, то мы получим готовый текст царского указа. Это было руководством к действию.

К третьей группе можно отнести гл. 1. Она представляет собой запись диспута, который вели три высших сановника: Шан Ян, Гань Лун и Ду Чжи на аудиенции у циньского царя Сяо гуна.

Попытаемся реконструировать самый древний слой, восходящий к Шан Яну. Рассмотрим самую многочисленную группу глав, написанных в оптативе.

В этой группе встречается ряд сходных глав, в которых развиваются не только одни и те же положения, но и имеются обширные текстуальные совпадения. К числу таких глав можно отнести гл. 4, 5, 13 и 20. Изучая текст всего памятника, Жун Чжао-цзу обратил на это внимание и выделил пять групп: первая — гл. 4, 5, 9, 13; вторая — гл. 3, 7, 19; третья — гл. 2, 6, 18; четвертая — гл. 8, 17, 22, 23, 25; пятая — гл. 10, 11, 12. Исходя из текстуальных совпадений, Жун Чжао-цзу пришел к выводу, что каждая группа глав была написана одним автором[57]. Однако такое объяснение не решает проблемы. Если даже допустить существование нескольких безвестных последователей Шан Яна, каждый из которых составил несколько глав, остается непонятным, зачем им понадобилось повторять одни и те же положения в различных главах? Сопоставление сходных отрывков указывает на совпадение именно тех частей текста, в которых излагаются основные положения учения Шан Яна. Логичнее предположить, что кочующие по главам абзацы, отдельные фразы и сходные положения принадлежат не авторам глав, а имеют более раннее происхождение. Анализ текста показывает, что сходные отрывки встречаются не только внутри каждой группы Жун Чжао-цзу, но и в смежных группах глав. В качестве примера сопоставим тексты двух глав из разных групп — гл. 3 («Земледелие и война») и гл. 4 («Устранение сильных»):

«Земледелие и война»

«Если в государстве есть десять [паразитов]: Ши цзин, Шу цзин, ли, музыка, добродетель, почитание старых порядков, человеколюбие, бескорыстие, красноречие, острый ум, правитель не сможет найти ни одного человека, которого он смог бы использовать для обороны или [наступательной] войны. То государство, в котором стремится установить хорошее управление с помощью этих десяти [паразитов], будет расчленено, [как только] явится враг; [а если даже] враг и не явятся, оно непременно будет бедным. Если же государство избавится от этих десяти [паразитов], то враг не посмеет явиться; а если он я явятся, то непременно будет отброшен. [Если такое государство] поднимает войска и выступает в поход, оно непременно побеждает; если же оно удерживает войска [дома] и не выступает в поход, то непременно становится богатым. На государство, которое любит силу, трудно напасть, а государство, на которое трудно напасть, непременно добьется процветания.

Легко напасть на страну, где поощряют красноречие, а государство, на которое легко напасть, непременно окажется в опасности».

«Государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином хотя бы на один год, будет могущественно десять лет; государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином на десять лет, будет могущественно сто лет; государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином на сто лет, будет могущественно тысячу лет; а тот, кто будет могуществен тысячу лет, добьется владычества [в Поднебесной]»[58].

«Устранение сильных»

«В государстве бывают: ли, музыка, Ши цзин, Шу цзин, добродетель, почитание старых порядков, почтительность к родителям, братский долг, бескорыстие, красноречие. Если в государстве есть эти десять [паразитов], то правитель не сможет заставить [народ] воевать, государство будет непременно расчленено и в конце концов погибнет. Если же в стране нет этих десяти [паразитов], правитель может заставить [народ] воевать, а [государство] непременно будет процветать и добьется владычества [в Поднебесной]...

Когда [к границам] государства, которое добивается хорошего управления, используя Ши цзин, Шу цзин, ли, музыку, почтительность к родителям, братский долг, добродетель, почитание старых порядков, приблизится враг, оно непременно будет расчленено; если же противник и не приблизится, оно непременно останется бедным. [К границам] государства, которое добивается хорошего управления, не используя эти восемь [паразитов], противник не посмеет приблизиться, а если он даже и приблизится, то будет непременно отброшен. [Если такое государство] поднимает войска и выступает в поход, то непременно занимает [чужую территорию], а овладев, может долго удерживать ее; если [же оно] удерживает войска и не нападает, то непременно станет богатым. О государстве, почитающем силу, говорят, что на него трудно напасть; о государстве же, почитающем [пустые] речи, говорят, что на него легко напасть. Если государство, на которое трудно напасть, поднимет войска [в, поход] один раз, оно получит десятикратную выгоду; когда же в поход выступает страна, на которую легко напасть, ее потери будут стократны».

«Государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином хотя бы на один год, будет могущественно десять лет; государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином на десять лет, будет могущественно сто лет; государство, добившееся сосредоточения [всех усилий народа] на Едином на сто лет, будет могущественно тысячу лет; а тот, кто будет могуществен тысячу лет, добьется владычества [в Поднебесной!»[59].

Можно привести еще много параллельных текстов, подтверждающих одну закономерность — в этих текстах, как правило, излагаются основы учения Шан Яна.

Время составления основной части трактата, написанной в оптативе, это время жарких дискуссий легистов с конфуцианской школой. Легистам нужен был собственный канонический текст, к которому они могли бы обращаться в споре со своими идейными противниками. И они приступили к составлению своего канона. Естественно, что самыми убедительными и вескими аргументами, по их мнению, были слова и речи их учителя. И вот, пользуясь неизвестными нам сочинениями Шан Яна и записями его речей, они инкорпорируют их в составляемый текст, не называя учителя, ибо автором книги считался Шан Ян[60]. Именно потому так часты повторы в тексте памятника, ибо они цементируют всю систему доказательств.

Таким образом, можно утверждать, что параллельные и сходные части более раннего происхождения и представляют собой самый древний слой, отражающий подлинные записи Шан Яна.

Среди конструкций, переходящих из одной главы в другую, а также просто в тексте часто встречаются высказывания, введенные в повествование с помощью глаголов юе, гу юе, цы вэй, со вэй «говорят», «называется», «сказано», «поэтому говорят», «поэтому сказано», «это называется», «то, что называется» и т. п., которые по значению соответствуют русским неопределенно-личным формам предложения. Приведем несколько примеров:

«Если государево богато, а управляют им, словно оно бедно, это называется удваивать богатство, а вдвойне богатое [государство] сильно. Если государство бедно, а управляют им, словно оно богато, это называется удваивать бедность, а вдвойне бедное [государство] слабо»[61].

«Если государство способно вызвать к жизни <силы> [народа], но не в состоянии обуздать их, его называют «государством, атакующим самое себя», и оно обречено на гибель. Если же государство способно вызвать к жизни <силы> [народа] и в то же время может обуздать их, то его называют «государством, атакующим врага», и оно непременно станет могущественным»[62].

«Поэтому-то и сказано: «Если управлять людьми, как добродетельными, то неизбежна смута, и страна погибнет; если управлять людьми, как порочными, то всегда утверждается [образцовый] порядок, и страна достигает могущества»[63].

«Поэтому там, где людей сурово карают за мелкие [проступки], проступки исчезают, а тяжким [преступлениям] просто неоткуда взяться. Это и называется управлять людьми, когда в стране уже есть порядок»[64].

«То, что называют „установить единые правила наград», означает: «[все] привилегии и жалования, чиновничьи должности и ранги знатности должны даваться лишь за службу в войске, иных путей не должно быть»».

«То, что называют «установить единые правила наказаний», означает: «ранги знатности не спасают от наказаний»».

«То, что называют «установить единые [правила] наставлений», означает: «нельзя стать богатым и знатным, нельзя [претендовать] на смягчение наказаний и нельзя высказывать собственное мнение и докладывать его своему правителю только потому, что обладаешь обширными знаниями, красноречием, [являешь пример] честности и бескорыстия, [соблюдаешь] ли и [хорошо знаешь] музыку...»»[65].

Число подобных примеров можно было бы умножить. Следует отметить, что в V-III вв., когда в Китае расцветало ораторское искусство, многие философы и государственные деятели использовали в своих речах в качестве веских аргументов образные сравнения, метафоры, пословицы, поговорки, песни, предания и т. п.[66]. Многое из этого арсенала мы находим и в Шан цзюнь шу. Однако у этого трактата есть своя специфика, отличающая его от некоторых древнекитайских памятников. Авторы глав часто аргументируют отдельные положения готовыми формулами в виде безличных высказываний; если эти высказывания слишком лаконичны, то они раскрывают их перед читателем. Я считаю, что основой для таких формул могли служить скорее всего подлинные высказывания Шан Яна, недаром им придается такое большое значение.

Обратимся теперь ко второй группе глав.

Вполне естественно, что исследователи, пытавшиеся установить авторство Шан Яна, выделили прежде всего гл. 2. Их привлек чрезвычайно сжатый и простой стиль ее, весьма похожий на тот, которым записывали древние законы; все конкретные предложения (а их больше двадцати) направлены на достижение одной цели — поднятие целины, развитие сельского хозяйства, т. е. цели, весьма созвучной идеям Шан Яна; более того, в конце гл. 1, после того как Сяо гун произносит величественный монолог в защиту предложений Шан Яна, отрекаясь от своих прежних сомнений, следует фраза, завершающая главу: «Затем государь издал указ об освоении пустующих земель». Приводя все эти аргументы, Чэнь Ци-тянь заключает, что гл. 2 является как бы докладной запиской, в которой поясняются и обосновываются положения будущего царского указа[67], и эта докладная записка была составлена, вероятнее всего, самим Шан Яном[68]. К такому же мнению еще до Чэнь Ци-тяня пришел и Лю Сянь-синь, однако его аргументы нам неизвестны[69]. К соображениям Чэнь Ци-тяня можно добавить еще несколько косвенных аргументов, доказывающих причастность Шан Яна к написанию гл. 2. В Сыку цюаньшу цзунму сообщается, что легисты — последователи Шан Яна, работавшие над составлением трактата, собирали различные статьи, материалы, написанные Шан Яном[70].

Текст гл. 19 «Внутри границ» содержит много пропусков и внутренних перестановок. Я. Дайвендак относит эту главу к наиболее ранней части трактата, так как она написана предельно лаконично[71]. Жун Чжао-цзу, обнаружив в гл. 43 Хань Фэй-цзы сходные места с гл. 19 Шан цзюнь шу, высказал предположение, что Хань Фэй-цзы использовал эту главу, работая над своим трактатом[72]. Это может являться еще одним свидетельством, подтверждающим мнение Я. Дайвендака.

Высказывания таких известных исследователей, как Я. Дайвендак и Жун Чжао-цзу, заставляют более внимательно исследовать главу «Внутри границ» в поисках авторства Шан Яна.

Текст главы напоминает указ, или скорее инструкцию, в которой приводится подробный перечень различных поощрений и наказаний. Речь идет только о воинах, начиная от рядового и вплоть до командующего армией. Заслуживает внимания последняя часть главы, содержащая конкретные указания о наиболее результативных методах овладения городом.

Известно, что Шан Ян уделял очень большое внимание созданной им системе наград и наказаний как одному из наиболее эффективных средств воздействия на жителей царства Цинь и особенно на воинов. Он сам неоднократно и не без успеха водил циньские войска в походы и участвовал в штурме крупных хорошо защищенных городов[73]. Своими успехами он, видимо, обязан той самой системе наград и наказаний воинов, которая так подробно представлена в главе «Внутри границ». Поэтому можно согласиться с мнением Чэнь Ци-тяня, утверждающего, что гл. 19 трактата является уцелевшей частью указа, составленного скорее всего самим Шан Яном[74].

Особняком стоит третья группа, к которой относится одна гл. 1. Текст ее был составлен уже после смерти Шан Яна, примерно в первой половине III в. до н. э. Однако это не исключает возможности поисков более раннего слоя. Анализируя текст гл. 1, Жун Чжао-цзу отметил, что в ее основе лежат речи Шан Яна, приведенные в порядок его последователями и вставленные затем в корпус главы[75]. Это интересное замечание было сделано мимоходом и не получило дальнейшего развития. Между тем поиски в этом направлении могут дать интересные результаты.

Одна из характерных особенностей древнекитайской системы управления — фиксация всех важнейших событий. В VIII-VII вв. в различных царствах имелись специальные чиновники (ши, юй ши), обязанность которых заключалась в записи событий. В царстве Цинь должность придворного историографа ши была впервые учреждена в 763 г. до н. э.[76], и начиная с этого года циньские историографы вели запись важнейших событий, не забывая, как правило, о точной датировке происшедшего. В качестве примера можно сослаться на встречу циньского царя Хуй Вэнь-вана с чжаоским правителем У Линь-ваном в 318 г. до н. э. в городе Мяньчи. Сыма Цянь сообщает, что во время этой встречи циньский и чжаоский юй ши описали важнейшие моменты, каждая из записей начиналась словами: «В такой-то год, в таком-то месяце, в такой-то день...»[77].

Многочисленные историографы записывали не только события, но и речи правителей и крупных государственных деятелей. К. В. Васильев, анализировавший тексты V-I вв., пришел к интересным выводам:

«1) в позднечжоуское время произнесенные при официальных обстоятельствах речи приравнивались к важным государственным документам;

2) для историографов того времени речи, как и сами события, в равной мере были фактами, достойными упоминания»[78].

В многочисленных памятниках древнекитайской литературы часто воспроизводятся устные речи философов, правителей и крупных государственных деятелей. Восстанавливая речь какого-либо сановника, составители трактатов могли пользоваться записями историографов, хранившимися в дворцовых архивах. Не исключена возможность, что автор или авторы гл. 1, работавшие в первой половине III в. до н. э., также обращались к тексту знаменитой дискуссии об изменении методов правления, которая происходила при дворе циньского Сяо гуна в начале шестидесятых годов IV в. до н. э. Можно предположить, что речи Шан Яна и его оппонентов, приведенные в гл. 1 трактата, восходят к той неизвестной нам записи дискуссии, которая была составлена ее современниками, историографами царства Цинь,

Исходя из вышеизложенного, можно сделать несколько выводов:

1. Все параллельные или совпадающие тексты более древнего происхождения и восходят непосредственно к Шан Яну.

2. Высказывания, введенные в повествование при помощи глаголов юе, гу юе, цы вэй, со вэй и т. п., могут принадлежать самому Шан Яну.

3. Речи Шан Яна и его оппонентов могли быть записаны при жизни Шан Яна.

4. Шан Ян принимал участие в составлении указов, изложенных в гл. 2 и 19.

О переводе Я. Дайвендака. Первый и единственный перевод Шан цзюнь шу принадлежит известному голландскому синологу Я. Дайвендаку. Выполненный им перевод трактата на английский язык был впервые опубликован в Лондоне в 1928 г. в серии памятников восточной литературы, изданной А. Пробстейном («The Book of Lord Shang». A classic of the Chinese School of Law». Translated from the Chinese with introduction and notes by Dr. J. J. L. Duyvendak, London, 1928, — «Probsthain's Oriental Series», vol. XVII). В 1963 г., по решению Комитета литературы Дальнего Востока при ЮНЕСКО, перевод Я. Дайвендака был переиздан, и книга Шан цзюнь шу была включена в серию выдающихся произведений китайской литературы, издаваемых по рекомендации ЮНЕСКО.

Труд Я. Дайвендака является одним из лучших образцов переводов памятников классической китайской литературы, изданных учеными западной школы. Переводчик проделал большую и плодотворную работу по исследованию аутентичности текста памятника. Хорошо владея древнекитайским языком, он сумел донести до европейского читателя основной смысл этого сложного трактата.

За прошедшие после опубликования перевода сорок лет появились новые исправленные издания Шан цзюнь шу, во многом отличные от текста Янь Вань-ли, над которым работал Я. Дайвендак. Самой полной публикацией является критический текст, подготовленный Чжу Ши-чэ, которому удалось реконструировать неясные места, пропущенные в переводе Я. Дайвендака.

Но перевод Я. Дайвендака страдает некоторой односторонностью. Я. Дайвендак подходил к тексту как историк-филолог широкого профиля, не уделяя должного внимания анализу социальных явлений, происходивших в недрах тогдашнего общества и нашедших свое отражение на страницах трактата. Перевод такого памятника, как Шан цзюнь шу, насыщенного полемикой с чуждой философской школой и посвященного разрешению целого комплекса социальных проблем, связанных с теорией управления государством и народом, нуждается в предварительном исследовании социальной структуры общества, его идеологии, в противном случае многие ценные мысли трактата останутся нераскрытыми или предстанут перед читателем в «скаженном виде. Я. Дайвендак, к сожалению, не смог избежать некоторых ошибок и искажений текста. Приведем несколько наиболее типичных примеров.

В гл. 15 трактата Шан Ян рассказывает правителю о тяжелом положении земледельцев царств Хань, Чжао и Вэй, о том, что у них мало земли, зерна и т. п. Затем в тексте следует фраза: минь шан у тун мин ся у тянь чжай. Я. Дайвендак переводит ее следующим образом: «The people, on the one hand, do not have their names registered (i. e. for soldiering) and on the other hand, have no fields or houses...»[79] — «Люди, с одной стороны, не желали регистрировать свои имена (для призыва на военную службу), с другой — не имели полей и жилищ». Грамматически перевод безукоризнен; действительно, сочетание «(шан)... (ся)...» имеет значение: «с одной стороны... с другой стороны...». Но это же сочетание одновременно может выступать и в значении «верхи и низы». Долг исследователя выбрать наиболее правильный вариант, и здесь на помощь приходит социальный анализ текста.

В V-III вв. во всех царствах тогдашнего Китая составлялись подворные списки, вводился новый поземельный налог. Эта новая система налогообложения была невыгодна тем, кто имел большие земельные владения, т, е. прежде всего богатым общинникам. Их больше устраивала, видимо, система подворных налогов, когда величина налога не зависела от размера пахотного надела, поэтому они всячески избегали переписи. В те времена от налогового гнета страдали больше всего бедные общинники, они разорялись и шли в наемные работники или арендаторы. Вопрос о всеобщей переписи поднимается вновь в гл. 4: «Если провести подсчет населения — записывать [имена] родившихся в списки и выскабливать [имена] умерших из этих списков, то народ не станет бежать [из деревень] от [уплаты налогов] зерном, а поля их не будут зарастать сорной травой. И тогда государство станет богатым, а государство, которое богато, — могущественно». Об этом же говорится и в гл. 19, где снова подчеркивается обязательность переписи, чтобы никто, независимо от положения, не смел утаивать «свои имена».

Принимая во внимание все сказанное выше, следует считать более правильным трактовать сочетание шан... ся... как «верхи и низы». В данном случае наиболее адекватным может быть следующий перевод: «В народе верхи не сообщают [двору] своих имен, а низы не имеют пахотных полей и жилищ».

Глава 8 памятника посвящена тому, как сосредоточить помыслы народа на земледелии и войне, ибо лишь после того можно создать могущественное государство. Земледелие и война — основа всего, они составляют Единое (и), об этом Едином и идет речь в главе[80]. Поэтому название главы «И янь» переведено как «Рассуждение о Едином»; Я. Дайвендак же перевел его как «The unification of words»[81] — «Унификация слов», что искажает мысль автора трактата.

Имеется особый тип расхождений, который трудно отнести к ошибкам. Речь идет о выборе наиболее приемлемого варианта перевода. В качестве примера приведем фразу из начала гл. 13 трактата: (жэнь гун цзе минь шао янь жэнь шань цзе минь до янь). Я. Дайвендак предлагает следующий перевод: «...if men of merit are appointed to office, people will have litte to say; but if men of virtue are appointed to office, people will have much to say». — «Если на должности будут назначать людей за заслуги, то народ мало что может сказать; но если на должности будут назначать людей добродетельных, то народ будет много говорить [судачить] об этом»[82]. Точно так же переводит эту фразу и современный исследователь В. Ляо[83].

Вариант Я. Дайвендака выполнен по всем правилам грамматики[84]. Я же предлагаю несколько иное, на первый взгляд, необычное толкование: «Если [на административные должности] будут назначать за заслуги, то люди станут меньше [увлекаться] пустыми речами, если же [на административные должности] будут назначать за добродетель, то люди станут больше [увлекаться] пустыми речами». Вся разница в трактовке слова «янь» — «говорить», «произносить речи». При переводе этого термина я исходил из учения Шан Яна. Известно, что Шан Ян предлагал, и об этом неоднократно говорится в трактате, предоставлять ранги знатности и административные должности лишь за заслуги в земледелии и на войне. Он неоднократно призывал правителя расправиться с красноречивыми, остроумными и т. п. Не случайно красноречие (бянь) и остроумие (хуй) входят в число «паразитов» (см. гл. 4, 5 и др.), которые мешают правителю навести порядок в стране. Составители трактата относятся отрицательно к тем, кто добывает себе пропитание и известность речами (янь шо); иероглиф янь выступает очень часто в трактате в значении «пустые речи». Шан Ян противился продвижению чиновников за умение произносить красивые речи. Из главы в главу кочует фраза: го хао янь юе и гун — «О государстве, которое любит речи, говорят, что на него легко нападать» (гл. 4, 5).

Поэтому, перебирая различные варианты перевода фразы из гл. 13, я остановился на том, который, на мой взгляд, больше соответствует концепции Шан Яна. Имеется довольно много расхождений с Я. Дайвендаком в выборе наиболее точного варианта, и они не всегда оговариваются в комментарии, ибо это резко увеличило бы объем книги.

Предлагаемый советскому читателю перевод Шан цзюнь шу выполнен с издания Чжу Ши-чэ; при работе над текстом использовано также и ксилографическое издание Янь Вань-ли (1876 г.. Книжное издательство провинции Чжэцзян).

КИТАЙ В V-III вв. до н. э.

V-III вв. до н. э. вошли в историю Китая как эпоха Сражающихся царств или период Семи сильнейших (Ци сюн). В те времена территория страны была разделена на ряд самостоятельных царств, главенствующее положение среди которых занимали семь крупнейших соперничавших держав: Цинь, Чу, Ци, Хань, Чжао, Вэй и Янь[85].

Основной социальной организацией в исследуемый период являлась патронимия, обозначавшаяся терминами цзун или цзун цзу[86]. Она объединяла от нескольких сотен до тысячи и более больших семей, принадлежавших к одной родственной труппе. Все эти семьи жили компактно, занимая подчас несколько селений — ли. Члены патронимии делились на две возрастные категории: «отцы — старшие братья» — фу сюн и «сыновья — младшие братья» — цзы ди. Представители первой категории, как правило, были главами больших семей, к представителям второй группы относилось все молодое население патронимии. Женатые «сыновья — младшие братья» образовывали малые семьи, которые в то время не отпочковывались сразу, а оставались в составе большой семьи. Естественно, что в таких условиях глава большой семьи, являвшийся собственником всего семейного имущества, пользовался огромным авторитетом среди своих многочисленных потомков. Все представители второй возрастной категории обязаны были почитать «отцов — старших братьев» своего цзуна. Этот принцип возрастного соподчинения внутри большой семьи и патронимии держался в Китае довольно долго. Известно, например, что в конце III в. до н. э. в уезде Пэй на территории современной провинции Цзянсу проживала группа родственных семей, насчитывавшая несколько тысяч «сыновей — младших братьев», подчинявшихся тамошним «отцам — старшим братьям»[87].

Между многочисленными цзунами каждого царства существовали социально-правовые различия. Все цзуны, отпочковавшиеся от патронимии правителя царства, считались аристократическими, возвышаясь тем самым над остальной массой. Такие цзуны возглавлялись, видимо, представителями аристократии, занимавшими одновременно и высшие административные посты в государственном аппарате. Руководство всеми другими цзунами строилось на иной, демократической основе. Во главе рядовых цзунов или ли стоял совет старейшин — фу лао («отцы старейшие») из наиболее уважаемых и, видимо, зажиточных «отцов — старших братьев»[88]. В настоящее время довольно трудно установить, когда именно должность «отца старейшего» превратилась в наследственную.

Члены каждого цзуна были связаны не только родственными узами, но и идеологической (совместные культовые отправления), социальной (наличие органов самоуправления) и хозяйственной (обычай взаимопомощи) общностью. Вся жизнь внутри этого огромного социального коллектива определялась нормами обычного права. В случае убийства чужаком кого-либо из патронимии все члены цзуна обязаны были отомстить за сородича. Все связи с внешним миром осуществлялись через представителей патронимии: «отцов старейших» или «трех старейших» (сань лао)[89]. Они вели переговоры с царской администрацией или представителями аристократии, они же вершили в патронимии суд, разбирая тяжбы общинников. Контактами с потусторонним миром ведали общинные шаманы, жрецы или жрицы (у, учжу). Они обращались к небу или местным духам с просьбами от лица всей общины. Право назначения на жреческие должности находилось в руках «отцов старейших».

В V-III вв. Китай переживал значительный экономический подъем. То была эпоха широкого распространения железных орудий. В источниках встречаются многочисленные упоминания о разработке железорудных месторождений, выплавке железа, изготовлении железных сельскохозяйственных орудий в царствах Цинь, Вэй, Чжао, Хань, Чу и др. Наибольшее число рудников находилось во владениях Чу и Хань. Сообщения письменных источников подтверждаются многочисленными археологическими находками этой эпохи.

В те времена происходило бурное развитие торговли как внутри царств, так и между отдельными государствами. Известны целые районы и города, специализировавшиеся на выпуске какой-либо одной продукции. Янчжоу и Цинчжоу славились своими шелковыми изделиями[90]; в царстве Чу, в местечке Цань, выделывали особенно острые наконечники для копий; в Хань, в Луньцзюаньшуе, изготовлялись легкие и прочные мечи[91]; г. Аньи (царство Вэй) являлся одним из основных поставщиков соли, и т. п.[92].

Развитие торговли и ремесла способствовало быстрому росту городов: возникает множество новых городов и ремесленных центров, разрастаются старые. Повсюду наблюдается резкое увеличение городского населения за счет массового притока жителей сельской местности. В Ши цзи Сыма Цяня приводится красочное описание столицы царства Ци: «На улицах Линьцзы сталкиваются повозки, нагруженные зерном, люди задевают плечами друг друга»[93]. Ту же картину можно было наблюдать и в столице Чу — Яньине, где люди якобы не могли спокойно пройти по улицам: «...новое платье, надетое утром, к вечеру непременно рвалось»[94]. Естественно, что картина городской сутолоки чересчур сгущена, но приведенные здесь описания отражают главное — перенаселенность городов.