Подкидыш

—  Смерть может наступить внезапно, — сурово молвил Глеб.

Ивасик схватил и прижал к себе Заврю, словно оберегая от опасностей и равнодушных слов. Он положил его к себе под одеяло и опять всю ночь спал кое-как, то и дело прислу­шиваясь, жив ли его уродец.

СНАБЖЕНЦЫ

Ничего, однако, с Заврей не случилось. Пострадала толь­ко мама. Она никак не могла понять, почему у нее закончи­лись сразу все кремы. Мама купила новые, но они тоже куда- то исчезли. После того как Завря ликвидировал мамины кремы,

Гвилизовы вытрясли свои копилки, продали марки, и еще не­делю Завря был обеспечен своим «детским питанием».

Но вот иссякли все деньги, все кремы, и было решено пойти на хитрости и унижение.

Сначала Глеб предложил маме свои услуги: он ей купит — с колько? — десять, двадцать, тридцать кремов!

— Столько не нужно, — сказала мама, — хватит и пяти. Спасибо, милый, добрый мальчик.

Вова уже хотел крикнуть: «Подумаешь, я тоже могу ку­пить», — но, вспомнив, что замышляется обман, ничего не ска­зал, а взглянул на Глеба и даже удивился, заметив, какой тот красный и несчастный. Вова-то думал, что только ему трудно говорить маме неправду.

И все-таки Глеб мужественно скормил купленные кремы Завре, а маме наврал, что деньги потерял. При этом у него был такой несчастный вид, что мама к большому неудовольствию Вовы приголубила Глеба:

—  Пустяки, мой мальчик, потерял, и ладно. Не нужно так переживать. Какая все-таки у тебя восприимчивая натура!

Вова просто разрывался между желанием заслужить такую же мамину нежность и пониманием, что лучше уж пусть без нежности, но и без обмана.

Пришла очередь Лиле хитрить, унижаться и жертвовать. Сколько уж лет она коллекционировала пишущие ручки. На дни рождения, на Новый год, 8 Марта, а иногда и Первого сентября она обязательно получала от всех, кто хотел ей сде­лать подарок, пишущие ручки. И каких только ручек у нее не было: и крохотные, как узенький карандаш, и такие боль­шие, что в трех пальцах их и удержать было почти невоз­можно, и деревянные, и пластмассовые, и металлические, и трехцветные, и даже одна семицветная, и с баллончиками, и с золотым пером, и всякие иностранные, и с игрушечной рыб­кой, плавающей в прозрачном кончике ручки, и с розочкой, и даже со звоночком. И вот теперь собрала она свою замеча­тельную коллекцию ручек и пошла ее распродавать в школе. Она даже аукцион устроила в заранее намеченный день:

—  Один рубль десять копеек! Один рубль десять копеек — кто даст больше?.. Раз, два... Один рубль сорок копеек, один рубль сорок копеек. Один рубль сорок копеек — раз, один рубль сорок копеек — два, один рубль сорок копеек — три... получите вашу ручку...

Домой Лиля вернулась всего с двумя ручками — японской и с золотым пером. И то за этими ручками обещали прийти.

Ночь она проплакала, вспоминая свою коллекцию, а на дру­гой день отправилась в магазин «Ландыш» за кремами. Неко­торые женщины подходили и говорили: «Дайте «Ладу», «Дай­те «Бархатный», «Дайте «Молочко». И еще много слов мель­кало: «Восторг», «био», «для рук», «после бритья». Это даже обеспокоило Лилю: что же выбрать? У прилавка толпились. Но в конце концов и она протиснулась к прилавку, увидела ГРУДУ бумажек с мелкими буквами и принялась их читать одну за другой. Оказывается, кремы-то все были разные: и для увядающей кожи, и для нормальной, и для сухой, и увлаж­няющие, и со всякими веществами, цветами и травами. И «Мо­лочко* тоже было разное: с экстрактом облепихи, например. Ее толкали, шутили: «Девочка, тебе еще рано кремы», «Не мешайте ей — она учится читать», «Девочка, отойди, не мешай взрослым». Но она продолжала изучать бумажки с описанием кремов. Наконец остановилась на тех кремах, на которых было написано «питательный», и на «Молочке» двух сортов.

Лиля принесла домой столько кремов, что братья вздохну­ли с облегчением: теперь, казалось им, можно быть спокой­ными несколько месяцев. Лиля даже маме выделила пару кремов — «от дочери и сыновей», и долго еще все сослуживцы мамы удивлялись, как она сумела воспитать таких вниматель­ных детей.

Однако в конце концов исчезли и эти два выделенных Ли­лей маме крема. Их детеныш оказался прожорливым, и те­перь уже Ивасику и Вове предстояло добывать пропитание Завре. Они решили просить милостыню. Для верности пошли в самый большой универмаг. Вова встал у самого прилавка, а в стороне поставил Ивасика, чтобы тот учился. Вова видел такой фильм и всё сделал по фильму.

— Подайте, ради бога, нищему копеечку, — загнусавил он,

Сначала он сказал это совсем тихо, и на него не обратили

внимания. Вроде и не шумно было в универмаге, а каждый

слышал только соседа. Но у Вовы был сильный голос, и он

крикнул во всю мочь:

—  Подайте, Христа ради, нищему копеечку!

Возле него начал толпиться народ.

—  Съемки кинофильма, что ли?

—  Какие съемки? Мальчик одет по-современному!

—  Мальчик, ты что, с ума сошел?

—  Вызовите «скорую помощь»!

—  Он на спор, да, мальчик?

Сквозь толпу протиснулся милиционер и взял его за руку:

—  Пройдем со мной в милицию.

В милиции Вова расплакался, что совсем не входило в его намерения,— он ведь, по его представлениям, был уже совсем взрослым парнем. Все, кто был в это время в комнате милиции, стояли вокруг него.

—  Я не для себя, я для мамы. Мы у нее все кремы, ну, забрали — я хотел ей кремы купить. Я потому и стоял, где кремы.

Милиционер за столом опустил ручку, чтобы писать.

—  Я никогда больше не буду, честное слово, дяди мили­ционеры. Только маме не сообщайте, а то я сбегу из дому!

—  Отпустите его! — распорядился старший.— И смотри, мы тебя запомнили.

Опрометью бросился Вова из милиции. Уже на улице его до­гнал милиционер и дал ему два рубля:

—  Купишь маме кремы. И смотри, чтобы больше я такого нищего нигде не видел. Ты же октябренок, правда? Неужели тебе не стыдно?

Немного отбежав от милиции, Вова остановился и огля­делся — где-то наверняка должен был его ждать Ивасик, не мог же он сбежать. Но Ивасика не было. Вова даже вернул­ся к милиции. Ивасика нигде не было. Вова заглянул в уни­вермаг — Ивасика не было и там. «Сбежал, — подумал Вова. — Или...» И он заспешил домой, забыв даже кремы купить. У под­земного перехода послышался ему знакомый голос. Чей-то

смех, а голос, похоже, Ивасика. И в самом деле, между ре­шеткой и тумбой стоял Ивасик, а рядом с ним человек пять парней и девушек.

—  Твоей маме нужны кремы? — спрашивал Ивасика весе­лый парень, и попутчики его улыбались. — Сколько же ей нужно кремов?

—  Чем больше, тем лучше,— отвечал с полной доверчи­востью Ивасик.

—  А почему ей нужно так много кремов? — продолжал расспрашивать веселый парень.

—  Для еды, — сказал Ивасик, уже забыв, что просил он деньги на кремы якобы для мамы.

—  Подожди, — вмешалась девушка. — Может, ты перепу­тал. Может, маме нужен кондитерский крем?

—  Не мешай ему, — попросил веселый парень.

—  Так-так, — вмешался его товарищ,— и красивая она, твоя, мама?

—  Мама-то? — Он все забывал, что речь идет о маме. — Ну, конечно.

—  А какие глаза?

—  Ну, разные — их ведь три, — ответил добросовестно Ива­сик, который опять уже думал о Завре.

Вся компания дружно расхохоталась.

—  Ребята, мы опаздываем,— сказала девушка.— Давайте мальчику кто сколько может, ему для его красивой мамы кремов нужно много — тем более что она не только мажется кремами, но еще и ест их.

Конечно, это были студенты — нищая и щедрая публика: они выскребли все из карманов. И домой Ивасик и Вова вер­нулись с кремами.

«ОНИ ЕЩЕ И СВИСТЯТ»

Конечно, Ивасик и Вова перенесли больше, чем Глеб и Ли­ля. Но оказалось, что могли бы и не стараться. Пока они до­бывали деньги для кремов, Завря выбрался из детской комнаты — и это при том, что Глеб, ссылаясь на свои опыты и за­нятия, собственноручно вставил в дверь детской английский замок! — нашел в ванной тюбики с зубной пастой и сейчас, развалившись на диване, сосал мятную пасту, а рядом уже валялся пустой тюбик из-под «Поморина».

Полдня Ивасик сидел над своим другом, боясь, не забо­леет ли тот. Но нет — все было в порядке.

—  Древность полна загадок,— изрек по этому случаю Глеб.

Стали английский замок не просто захлопывать, но еще и поворачивать в нем ключ. Однако через два дня, вернувшись из школы, они застали Заврю с тюбиком сапожного крема в коротких ручках и рот его уже был коричневый от высосан­ного крема.

И снова тревоги — и снова Завре хоть бы что.

—  Ты заходил в детскую? — спросила как-то вечером папу мама. — Как они только живут в этом запахе? По-моему, у них пахнет всем, даже сапожным кремом!

—  Ничего, пусть развиваются,— сказал, не отрываясь от газеты, папа.

Глеб долго думал над феноменальным поведением Заври. А потом сказал маме, что хочет сам сходить за продуктами, голбасы он, которую велела взять мама, правда, не купил — зато принес несколько тюбиков с пастой-сыром. Конечно же, Завря с огромным удовольствием высосал сыр. Лиля хотела уже выбросить тюбик, но Глеб остановил ее. Он провел ряд опытов. Наливал воду в тюбик — Завря не пил ее. Насыпал в тюбик муки — Завря муку выплевывал. Потом Глеб размеши­вал в воде муку, пока не получалась паста, и напихивал в тюбик — Завря съедал эту «пасту» с завидным аппетитом.

Братья и сестра занялись опытами всерьез. Чего только не превращали они в пасту: яички и манную кашу, суп и мясо, пудру и детскую присыпку. Завря ел всё. Животик его раздул­ся, и он, продолжая быстро бегать по комнате, придерживал живот маленькими руками. Ивасик уже страдал. Он прекра­тил опыты угрозой, что все расскажет маме и папе, если они не прекратят напичкивать всем подряд Заврю.

Ничего, однако, с Заврей не случилось. Он оказался воистину всеядным. Всеядным, но не всякоядным. Он мог есть все, что угодно, но только из тюбика!

И ведь он рос. Рос и умнел.

Все мысли братьев и сестры были заняты Заврей. И они не заметили, как над ними сгустились тучи.

Должны были бы, конечно, понимать, что, если уж начали плохо учиться, к ним станут приглядываться, мама начнет расспрашивать в школе и у знакомых, не замечают ли они у ее детей каких-нибудь нездоровых наклонностей. Так и полу­чилось. И тут раскрылось то, о чем они уже совершенно за­были.

—  Лиля, где твои ручки? — спросила однажды вечером мама.

—  Вот,— протянула вперед руки Лиля.

Но мама даже не улыбнулась.

—  Ты собираешься поступать в торговое училище или открывать капиталистическое предприятие? — Голос у мамы дрожал. — Неужели, — продолжала мама, — ты совершенно не ценишь наших подарков?

Лиля не выдержала:

—  Как же не ценю? Я продавала по самым высоким це­нам!

—  Разве дело только в деньгах? Я думала, ты умная де­вочка. Ведь эти ручки... мы выбирали, ловили, привозили откуда только могли. Я всегда знала, что ты фантазерка. Но я думала, ты добрая, отзывчивая девочка. Неужели тебе этот спектакль дороже нашего уважения и нашей любви?

Лиля молчала, опустив голову, и мама удивилась, какое упрямое, не соглашающееся лицо было у дочери.

—  Мама, не сердись на нее, мы после тебе все объясним, — попробовал заступиться за Лилю Глеб.

—  А я не только на нее сержусь,— сказала мама, глядя холодными глазами и на Глеба.— Это ведь ты, кажется, гово­рил, что потерял деньги на кремы. А между тем вы завалили тюбиками из-под кремов весь мусорный ящик, не так ли? Как ты это объяснишь?

— 

Я не могу объяснить, — пробормотал Глеб.

—  А я считала, ты все на свете можешь объяснить,— ска­зала с печальной иронией мама.— Но ведь и в самом деле, всего труднее объяснить вранье, особенно маме, которая, если бы вы ее попросили, сама дала бы деньги на кремы или что там вам нужно...

—  Мамочка, — начал было Вова.

Но мама и на него взглянула так, словно не узнавала его:

—  А ты, оказывается, попрошайничаешь, милостыню про­сишь, «ради бога». И даже в милиции успел побывать, как по­стыдный попрошайка. Господи, что же с вами творится, дети! Ведь раньше, глядя на вас, мои знакомые говорили: «Вот что значит большая, дружная семья!» А теперь говорят: «Нет уж, с теперешними детьми дай бог одного-двух воспитать!»

—  Нас осуждают, а сами говорят «дай бог», — пробормо­тал обиженный Вова.

—  Я... я тоже просил милостыню, но я не скажу зачем, — выпалил Ивасик.

—  Дожила, — молвила мама и пошла к дверям. Но от по­рога обернулась и крикнула с возмущенными слезами: — Они еще и свистят маме вслед! Гадкие дети! Как только не стыд­но! Прекратите сейчас же! В доме не свистят даже такие дети, как вы!

Но свистели-то не они. Свистел из-под дивана Завря.

СПИРАНТО

Завря рос, и громче становился его голос. Впрочем, не го­лос — голоса у него как раз не было. Завря шипел, свистел и скрипел. И, чтобы скрыть его присутствие в доме, теперь постоянно шипели, свистели и скрипели Глеб, Ивасик, Вова и Лиля.

—  Что за ужас! — сказала мама.— Папа, что с ними тво­рится? То они побираются, то лгут, то торгуют, а теперь еще и шипят, как змеи. Я этого не вынесу!

«Пусть развиваются»,— хотел сказать папа, но опомнился и обратился к детям:

—  Объясните мне, что все это значит!

—  Мы записались в кружок, как его... этого... аспиранто, — сказал, запинаясь, Глеб.

—  Во-первых, «эсперанто», а не «аспиранто», — сказал, осуждающе качая головой, папа. — Тебе-то, как будущему уче­ному, следовало бы знать. «Эсперанто» — международный язык. Что касается «аспиранто»... А ну-ка возьми, дорогой, энциклопедический словарь и посмотри оба слова.

И, сделав знак братьям и сестре, чтобы они шумели, заглушая Заврю, Глеб поплелся к полке, на которой стоял энцик­лопедический словарь.

—  «Эсперанто, — бубнил он, — искусственный... язык... на

лексике... спирант... фрикативный согласный звук. — И вдруг закричал: — Так вот же, этим мы и занимаемся! Щелевые согласные: «С»!, «3»! «Ф»! «X»! Эсперанто — это уже старо, папочка. А вот спиранто — это такой язык, такой язык! Но я тебе о нем после следующего занятия расскажу!

Конечно, в последующие дни Глеб вел себя, как началь­ник. Лиля, Ивасик и Вова шипели, свистели, хрипели, фыр­чали, кормили Заврю, скрывали его, а Глеб сидел себе, обло­жившись книжками о разных языках. Но ведь ему и в самом деле нужно было рассказать папе о том языке, который они вместе с Заврей только что придумали. И младшие терпели — а что еще оставалось им делать!