Помоги проекту - поделись книгой:
Помыслили и обсчитали. Только на поход в Азов для его занятия и восстановления (от Азова оставались лишь развалины) потребовалась бы 221 тысяча рублей – для тех времен сумма фантастическая. И это – только расходы на занятие и восстановление. В дальнейшем пришлось бы держать в Азове не менее десяти тысяч стрельцов, что означало новые серьезные расходы – жалованье, продовольствие, порох и свинец, ружья и пушки…
Да вдобавок занятие Азова означало бы большую войну с Турцией – ясно было, что султан ни за что не успокоится и непременно начнет новую осаду. Меж тем Азов находился на большом расстоянии от тогдашних русских границ. Донское войско еще не было под тесным контролем Москвы, пути снабжения турки могли перерезать и на суше, и по реке. Кроме того, неизбежно последовало бы вторжение на юг России очередной крымской орды, а то и янычаров. А на западе – Речь Посполитая, которая может воспользоваться выгодным моментом и вновь атаковать. На севере – Швеция, располагавшая в то время одной из сильнейших в Европе армий, и там давно уже с нехорошим интересом поглядывают на новгородские земли, не так уж и давно, во времена Смуты, уже попадавшие однажды, пусть и ненадолго, «под шведа»…
В общем, как ни заманчиво было предложение, от него пришлось скрепя сердце отказаться, и в Азов вернулись турки. Лишь пятьдесят с лишним лет спустя Азов с помощью австрийских военных инженеров возьмет Петр I – к тому времени и границы России отодвинулись южнее, и Донское войско было под контролем, и Турция чуть ослабела после сокрушительного поражения под Веной в 1683 году. Правда, в 1711 году Азов пришлось туркам вернуть – после провального для Петра Прутского похода.
Снова начались набеги крымских татар, с которыми нельзя было бороться в полную силу, потому что все силы уходили на более чем двадцатилетнюю Северную войну со шведами. Правда, довольно быстро после смерти Петра начнутся уже не набеги, а самые настоящие военные походы русских в Крым.
О них – чуть погодя. Пока что мы, оставаясь в том же времени, переместимся западнее, на берега Днепра. Надеюсь, читатель уже составил некоторое представление, что собой представлял к тому времени Крым. Посмотрим теперь, приглядимся вдумчиво, что собой представляла Украина, где и сегодня многие считают Крым неотъемлемой частью самостийной державы…
Глава шестая
Берег левый, берег правый…
Начнем с того, что никакой страны под названием «Украина» не существовало вовсе – как и «украинцев», как и «украинского языка».
Слово «Украйна» в тогдашнем русском языке означало всего-навсего «окраина». И было таких «украйн» великое множество. «Украйными» называли и сибирские города, и Соловецкий остров. В Новгородской летописи 1571 года упоминается о нападении крымских татар на «тульские украйны», а в 1625 году воеводы пишут царю в Москву, что опасаются «приходу татар на наши украйны». Пишут из Воронежа… При Петре I в Сибири появилась народная песня с такими строчками:
«Даурская сторона», Даурия – это Забайкалье.
Не было никакой Украины. А что же было? Ну, об этом нетрудно и рассказать подробно, потому что о том времени мы знаем немало.
После татарского нашествия на Русь русские княжества, если можно так выразиться, пустились в самостоятельное плавание – отнюдь не по своей воле. Появились два «центра силы», старательно подчинявшие себе кто одно княжество, кто другое. На севере понемногу крепло и присоединяло соседние земли Московское княжество, превращая их из практически независимых владений в провинции в государства. Западные русские княжества оказались под властью Литвы.
К нынешней Литве это княжество имеет мало отношения. Полное его название: «Великое княжество Литовское, Русское и Мемойтское». Тогдашняя Литва – это, в общем, нынешняя Белоруссия с некоторыми отличиями в границах, тогдашняя Мемойтия – нынешняя Литва. А русские земли – в том числе и те области, что входят сегодня в состав Украины.
В 1569 году Польша и Великое княжество подписали соглашение, известное как Люблинская уния, по которому объединялись в одно государство, Речь Посполитую. Административно-территориальное деление было простым: Корона (бывшая Польша) и Княжество (Бывшее Великое княжество Литовское). По этой унии все русские земли, то есть Украина, переходили от Литвы к Короне.
Именно русские. Даже Галичина, будущая колыбель украинского национализма, в официальных государственных бумагах Речи (так и будем далее для краткости именовать Речь Посполитую) именуется «воеводство Русское». Обитателей этих русских земель именовали либо «русинами», либо «малороссками» (уже тогда в ходу был термин «Малороссия», то есть Малая Россия), либо все же «русскими». Сами себя они тоже именовали «русскими» и разговаривали на русском языке, разве что с некоторым добавлением чисто местных словечек. В этом нет ничего необычного: типичное явление для многих русских областей, где порой существуют сотни чисто местных словечек, понятных только для жителей данного района. Простой пример из жизни моей родной Сибири. Утром старуха (русская) говорит своему старику (такому же русскому):
– Лонись минусинские ребята сивером прочапали, и два боровчана с имя…
Ну, и много вы поняли, читатель, если вы, скажем, коренной питерец или ростовчанин, в общем, житель Европейской России? А фразочка несложная. И на сибирском говоре (ныне почти забытом) означает всего-навсего, что намедни по северному склону сопки прошли парни из Минусинска, ведя двух больших кобелей. Местных диалектов превеликое множество – от Архангельска до Дальнего Востока, однако никто в России (ну, за исключением отдельных шизофреников) не делает на этом основании вывода о существовании особой «поморской» или «сибирской» нации, «архангельского» или «сибирского» языков. Вот и у тогдашних обитателей Украины-Окраины была своя «мова» – русский язык с примесью областных говоров и иностранных слов, заимствованных у ближайших соседей. Подобным образом дело обстояло во многих странах. В России до конца XVIII века дворянство именовало себя польским словом «шляхетство». В самой Польше слово «кра-ват», галстук, заимствовано из французского, а «броварня», то есть пивоварня, произошло от немецкого «бровар». И так далее, примеров много…
Подтверждения тому, что жители будущей Украины считали себя русскими, а свой язык – русским, можно встретить отнюдь не в писаниях упертых русских националистов, как кто-то может подумать. Достаточно вспомнить классику польской литературы – трилогию Генрика Сенкевича «Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыевский». Романы эти до сих пор пользуются в Польше такой любовью и уважением, что сплошь и рядом именуются попросту «Трилогия» – с большой буквы и без упоминания имени автора. Все и так знают, о какой трилогии идет речь, она одна такая.
События там происходят во второй половине XVII столетия. Живописно и увлекательно повествуется о славных шляхтичах, отважно сражавшихся со шведами, турками, крымскими татарами и украинскими казаками. Так вот, главный герой одноименного романа, прославленный витязь, знаменитый полковник пан Володыевский и его друзья-сподвижники то и дело именуют себя русской шляхтой. По религии они католики (потомки принявших эту веру православных русских дворян). И они верой и правдой служат польской короне в войнах с ее многочисленными врагами – но в то же время постоянно подчеркивают, что они не просто шляхта, а шляхта русская. Поскольку родились на русских землях, входящих в состав Речи Посполитой. Имеет место быть четкое деление: есть шляхта польская, есть литвинская (т. е. белорусская), есть русская. Ни пану Володыевскому, ни его землякам называть себя «украинцами», а свой язык «украинским» не придет в голову и в кошмаре, они попросту и не подозревают о существовании таких курьезов, они родились на русской земле и порой с польского переходят на русский. Свидетельство Сенкевича тем более ценно, что означенный пан-литератор был заядлым польским националистом и никакой симпатии ни к Российской империи, ни к русским, что уж там, не питал. Однако в своих романах придерживался исторической точности и никаких «украинцев» не выдумывал, поскольку этого понятия в XVII веке просто не существовало.
(Маленькое отступление на тему национализма, чуть ехидное. Ярый польский националист пан Сенкевич не имел в жилах ни капли собственно польской крови. Мать у него – литвинка, отец – потомок когда-то осевших в Польше татар. С националистами в самых разных странах так частенько случается.)
Вернемся в середину XVII века, на берега Днепра. Правобережную (т. е. Западную) Украину Речь Посполитая удерживала за собой прочно. После Люблинской унии началась форменная колонизация ее поляками. Задачу полякам облегчало то, что русская православная знать, как ее собратья во многих странах, думала в первую очередь о собственном благе – и ради сохранения своих порою огромных земельных владений и нешуточных дворянских привилегий в большинстве своем перешла в католичество, понемногу ополячилась, а ее потомки уже были верными вассалами польской короны.
А вот на Левобережье (нынешней Восточной Украине) существовали, конечно, не государства, но две относительно независимых области: так называемая Гетманская Украина (гораздо менее известная большинству) и Запорожская Сечь, известная значительно больше. Население Гетманщины в значительной степени состояло из казаков, а Запорожская Сечь – целиком из них. На Гетманщине хватало простых землепашцев и ремесленников, а вот Сечь никакого хозяйства не вела (кроме разве что винокурения) и занималась исключительно «козакованием», то есть набегами на соседей.
«Вольное козачество» постепенно сформировалось как раз в Диком поле, пусть никому не принадлежавшем, но и не безлюдном вовсе. Природа пустот, как известно, не терпит, и эти места привлекали немало рискового народа, которому нравились как раз полное безвластие и возможность жить вольно. Часть из них существовала охотой и рыбной ловлей, пряча свои хибарки в глубоких оврагах и других потаенных местах, чтобы не привлекать внимания татар (что красочно описано у Сенкевича в «Огнем и мечом»). Другая, пожалуй что, большая часть, подобное «растительное» существование презирала. Для людей определенного склада гораздо интереснее было жить грабежами – в тех местах и татары гоняли свои стада, и купцы частенько проезжали, так что поживиться было где и чем…
Постепенно, в течение десятилетий из тех, кто промышлял не удочкой или сохой, а саблей, сложилась немаленькая группировка, именовавшая себя «казаками». Слово «казак» вообще-то тюркское, но ничего удивительного в этом нет: среди казаков хватало и тюрок, обосновавшихся в Диком поле из-за того же стремления к абсолютной вольности. Не зря в свое время у турок был отмечен интересный обычай: захваченных в плен казаков они сразу же сортировали на славян и тюрок. Первым обычно без затей рубили головы, а вот вторым приходилось помучиться…
Запорожская Сечь являла собой образец совершеннейшей демократии: предводителей-атаманов выбирали всеобщим голосованием. Правда, это еще не означает, что голосование проходило чинно-благородно, – сплошь и рядом в сопровождении ожесточенной перебранки, а то и драк, как на кулачках, так и на саблях. Знаменитый впоследствии службой у Петра I шотландец Патрик Гордон, оказавшийся свидетелем одной из «предвыборных кампаний», подробно описал в своих мемуарах, как сторонники двух кандидатов схватились столь ожесточенно, что разнять их уговорами не было никакой возможности. Некий казачий полковник прекратил это безобразие, лишь велев бросить в дерущихся несколько ручных гранат – примитивных по сравнению с нынешними, но достаточно убойных. Такая вот грустно-веселая была демократия…
Правда, выборного атамана в любой момент, если чем-то пришелся не по нраву, могли сбросить столь же легко, как и выбрали, а то и «посадить в воду», иначе говоря – утопить как котенка. Подобная ситуация моментальной смены власти подробно описана Гоголем: прибывшему в Сечь Тарасу Бульбе категорически не понравился тогдашний атаман – поскольку запрещал казакам ходить в набеги на татар, ссылаясь на то вздорное обстоятельство, что с ними был заключен мирный договор. «Да какие ж с басурманами могут быть договоры?» – с циничным простодушием взревел славный Тарас и «пошел в народ»: выкатил пару бочек горилки, провел разъяснительную работу… Очень быстро произошли новые выборы, в результате которых появился новый атаман, соглашавшийся с Тарасом, что с басурманами никаких договоров не может быть в принципе, а потому – хлопцы, на конь!
В Гетманщине, где существовала кое-какая администрация и подобие писаного законодательства, было гораздо меньше буйства и «шалостей», но и гетман был фигурой выборной – и, как в Сечи, мог волей избирателей лишиться своего поста, правда, в результате более сложных процедур, чем те предвыборные технологии, которые применял Тарас Бульба.
Как бы там ни было, понемногу казаки стали неплохо организованной и серьезной военной силой, в конце концов, добившейся независимости Гетманской Украины (Запорожская Сечь, укрепленный лагерь у днепровских порогов, независимой была изначально). Собственно говоря, эти две «вольные республики» составляли одно целое. Просто-напросто Сечь была чисто военным лагерем, куда не допускались женщины и никакого хозяйства не имелось. Зато многие запорожцы (как тот же Тарас Бульба) как раз и имели в Гетманщине хозяйство, жен и детей, а в Сечь ездили «покозаковать», когда намечался очередной дружественный визит к кому-нибудь из соседей…
Хозяйства далеко не всегда были мелкими: к середине XVII века в Гетманщине выделилась своеобразная аристократия, казачья старшина, овладевшая хуторами, имениями, целыми селами, носившая чины полковников, сотников, есаулов, поставившая со временем «рядовых» в подчиненное (пусть и не крепостное пока) положение. Под внешней вывеской демократии, то есть выборности гетмана, скрывались два противоборствующих стремления: простые казаки и крестьяне («низовые», «голота») хотели больше свободы, а «старшина», наоборот, втихомолку жаждала обрести те же права, которыми пользовались польские паны, на которых «старшина» взирала с затаенной завистью.
Пора уточнить: вся Гетманская Украина состояла лишь из нынешних Черниговской и Полтавской областей. И только…
«Государство» было, как видим, совсем маленькое, но воинственное. Компания подобралась слишком многочисленная и отпетая, чтобы разбить ее силами польского регулярного войска и подчинить так, как Правобережье. К тому же частенько казаки выступали против поляков в союзе с крымскими татарами.
Вообще случались самые неожиданные коллизии. В свое время поляки приняли часть казаков к себе на службу, занеся их в так называемый «реестр», отчего попавших туда стали именовать «реестровыми казаками». Время от времени «реестровые» на стороне Речи Посполитой участвовали в войнах против крымского хана и турок – а иногда и против Московского царства, как-то не смущаясь тем, что воюют с такими же православными…
Если вкратце, обстановка в тех местах напоминала старый анекдот о партизанах, немцах и леснике (правда, лесника не имелось). Сегодня часть казаков в сердечном согласии с крымскими татарами совершала набеги на польские земли (или на Молдавию). Завтра вчерашние союзники хлестались насмерть. Послезавтра налетали поляки в компании «реестровых» казаков и рубали тех и этих…
Иногда войны вспыхивали по самым диковинным поводам, просто не имевшим аналогов в европейской практике. Например, казаки дважды нападали на Речь Посполитую не с целью пограбить или постоять за веру православную, а исключительно ради того, чтобы… попасть к полякам на службу. Именно так, никакой ошибки. Дело в том, что количество «реестровых» было ограничено своеобразным лимитом – но слишком многим было гораздо интереснее вольготно разъезжать на коне с саблей на поясе, чем в качестве человека второго сорта гнуть спину на полковничьей пашне. Да и привилегии у «реестровых» были едва ли не шляхетские.
Казаки потребовали реестр увеличить. Поляки резонно ответили, что реестр не резиновый. Вот тогда-то казаки и вторгались дважды на польские земли, провозглашая во всеуслышание: будем рубать, грабить и жечь, пока на службу не возьмете! Это было…
Полной, абсолютной, стопроцентной независимости Гетманская Украина не имела – не поленитесь взглянуть на карту, чтобы должным образом оценить ее размеры. Соседи были неизмеримо сильнее. Подобная ситуация вырабатывала в гетманах немалые, скажем так, дипломатические таланты. Постоянно приходилось лавировать меж польским королем, крымским ханом, турецким султаном и московским царем – часто присягая на верность кому-то из них. Богдан Хмельницкий долго, в полном соответствии с политическими реалиями подписывал свои указы как «Гетман Его Королевской Милости Войска Запорожского» (даже на протяжении шести лет войны с польским королем).
Вообще положение у любого гетмана было, какого врагу не пожелаешь. Нужно было не только лавировать меж четырьмя вышеуказанными венценосными особами, но вдобавок еще и хорошо уметь ублажать собственную старшину, имевшую привычку частенько плести против гетманов серьезные заговоры. А также учитывать настроения «НИЗОВЫХ» И «ГОЛОТЫ», не доводя их до крайностей – поскольку всегда могли взбунтоваться. Положеньице, одним словом, незавидное…
Ну а теперь перейдем к событию, известному как «Воссоединение Украины с Россией». Название не вполне уместное – с Россией воссоединилась не вся Украина, а лишь небольшая ее часть. Но это мелкие придирки, не станем ими заниматься, присмотримся лучше к главному инициатору этого события, Богдану (в крещении – Зиновию) Хмельницкому.
В советские времена, разумеется, эту персону положено было изображать исключительно белой и пушистой – как благородного героя, озабоченного лишь воссоединением двух братских народов. Меж тем все сложнее…
Происходил Хмельницкий из мелкого православного «шляхетства», образование получил в польском иезуитском колледже и какое-то время достаточно исправно служил польской короне – именно король назначил его сотником в Чигирине. Однако впоследствии некий бесцеремонный шляхтич со своими отморозками напал на именьице Хмельницкого (обычная забава в тех местах, соседи частенько устраивали набеги друг на друга), пограбил все, что можно, сына Хмельницкого засек до смерти, а сожительницу увез с собой (должно быть, весьма недурна была). Не найдя правды у польского короля (практически не располагавшего возможностями наказывать благородных шалунов, что бы они ни творили), смертельно обиженный Хмельницкий бежал к запорожцам, был выбран гетманом, собрал войско и принялся воевать с поляками.
Война шла долго и с переменным успехом. Было время, когда Хмельницкий контролировал Галичину, Волынь и Подолье. Правда, нужно уточнить, что успех Хмельницкого зависел от одного-единственного фактора: присутствия либо отсутствия крымских татар. Когда Хмельницкий воевал против поляков в компании крымской конницы – бил их всегда. Когда приходилось драться в одиночку, всякий раз получалось наоборот. О чем еще в советские времена простодушно и бесхитростно упоминали историки: да, Хмельницкий проиграл битву, но виной всему крымские татары, которые на помощь не пришли…
А, впрочем, война Хмельницкого с поляками содержит кое-какие не решенные до сих пор загадки. Давно уже появилась версия, что гетман не «взбунтовался» против польской короны, а, наоборот, действовал в тайном сговоре с польским королем Владиславом IV. Чтобы таким образом максимально ослабить окончательно распоясавшуюся шляхту, к тому времени настолько равнодушную к интересам государства, что не кто иной, как польский король Ян Собеский на одном из сеймов высказался прямо и нелицеприятно, что цель в жизни у шляхты одна: «Сидеть дома, налогов не платить, солдат не кормить, а Господь Бог чтоб за нас воевал». Соответственно, с ослаблением шляхты усилилась бы власть короля, бывшего в Польше, в общем, чисто декоративной фигурой.
Еще сам Хмельницкий частенько говаривал, что взбунтовал казаков с согласия короля Владислава IV, который, выслушав казацкие жалобы на польские притеснения, якобы сказал: «Разве у вас нет сабель, если вы называете себя рыцарями?»
Как обстояло на самом деле, уже не установить никогда. Однако на эту версию работает еще и то, что «налет» шляхтича Чаплинского на хутор Хмельницкого Суботов – очень похоже, легенда. Есть информация, что никакого сына Хмельницкого Чаплинский прилюдно не засекал. Как было у гетмана до этой истории двое сыновей, Тимош и Юрась, так и остались они впоследствии живехоньки-здоровехоньки. Более того, хутором Хмельницкий владел совершенно незаконно – у него был только «королевский привилей» от Владислава, не утвержденный сеймом, а потому недействительный. И суд самым законным образом признал владельцем Суботова Чигиринского старосту Конецпольского. Так что, очень похоже, Чаплинский попросту выполнял роль «судебного исполнителя». Сожительницу Хмельницкого Елену Чаплинский и правда увез – но тут же обвенчался с ней по всем правилам. Елена, похоже, была ничуть не против, вполне вероятно, что ей надоело слушать обещания Хмельницкого непременно на ней жениться, но только, понятно, после смерти законной супруги – а она болела, болела, но умирать не торопилась. Одним словом, у Хмельницкого, получается, не могло быть столь уж страшной обиды на поляков.
Как бы там ни было, до самого сражения под Берестечком (1651) Хмельницкий воевал (напоминаю, все время подписываясь «королевским» гетманом) не под каким-нибудь «козацким стягом», а под пожалованным королем знаменем – белый орел на красном полотнище.
Работает на эту версию и хорошо известное, со всех других точек зрения вопиюще нелогичное, непонятное поведение гетмана во время «варшавского стояния». Хмельницкий тогда пришел под Варшаву с сильным войском. Только что умер король Владислав, шляхта была всецело поглощена выборами нового; никакого войска, способного казакам противостоять, попросту не имелось. Были серьезнейшие шансы ударить на Варшаву и пойти дальше. Однако гетман долго протоптался на месте, ровным счетом ничего не предприняв. Нельзя исключать, что после смерти Владислава, своей единственной «агентурной связи», Хмельницкий попросту не знал, что ему в новых условиях делать… Вместо удара по Варшаве он отправил послов на сейм, требуя сделать королем брата покойного Владислава Яна Казимира. Так и произошло. В скобках замечу: решение было крайне недальновидное, именно Ян Казимир чуть позже нанесет Хмельницкому страшное поражение…
Версия «тайного королевского агента» не столь уж неправдоподобна – чуть позже подобное предприятие устроил столь же бесправный шведский король Густав-Адольф: с помощью своей агентуры разжег крестьянские мятежи, якобы для их усмирения попросил у парламента (которому и принадлежала вся власть) серьезное войско, но на мятежников не пошел, а военной силой осадил парламент, укоротил и его, и дворянство, вольничавшее прямо-таки на польский манер, стал настоящим властвующим монархом…
Как бы там ни было, после смерти Владислава последние три года перед Переяславской радой, в 1654 году утвердившие присоединение Гетманщины к России, Хмельницкого преследовала череда катастрофических неудач. В 1651 году войска Яна Казимира нанесли гетману страшное поражение, стоившее казакам 30 тысяч убитыми. Крымских татар на сей раз с гетманом не было… По итогам битвы Хмельницкий заключил невыгоднейший для себя Белоцерковский договор, согласно которому Гетманщина «ужималась» до размеров невеликого Киевского воеводства, а казачий «реестр» одним махом сокращался вдвое. Притом польский сейм этот договор не ратифицировал, считая, что и этого для гетмана «слишком много»… Поляки продолжали напирать.
Хмельницкому удалось женить старшего сына Тимоша на дочери молдавского господаря Лупола – и, по некоторым данным, гетман стал втихомолку планировать свержение Лупола с передачей престола Тимошу. Однако в Молдавию привычным образом нагрянули поляки, и во время осады одной из крепостей Тимош был убит случайным ядром. Все планы полетели к черту.
Видимо, уже из чистого отчаяния Хмельницкий (о чем как-то забыли) принес вассальную присягу турецкому султану, явно надеясь, что тот и поможет против поляков, и утихомирит крымского хана, чьи отряды постоянно ходили в набеги на Гетманщину.
И тут ничего не вышло. Против поляков султан не помог, и ляхи нацеливались полностью «аннулировать» Гетманщину, а крымские бандюганы по ней разъезжали, как у себя дома…
Вот тогда-то Хмельницкий, в самом что ни на есть безвыходном положении, «предложился» Москве. Он уже пытался проделать то же самое еще в 1648 году, но тогда царю, поглощенному более серьезными заботами, было не до гетмана.
Теперь руки дошли. Земский собор, ознакомившись с челобитными Хмельницкого, обсудив все вдумчиво, постановил: «А о гетмане о Богдане Хмельницком и о всем войске Запорожском бояре и думные люди приговорили, чтоб Великий государь и Великий князь Алексей Михайлович всея Руси изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с городами их и с землями принять под свою государскую высокую руку».
Обратите внимание на формулировку. Дело в том, что «самостийники» давно уже сочинили очередную сказочку о некоем «равноправном союзе двух государств, русского и украинского». Якобы Хмельницкий не просто переходил в русское подданство, а как Высокая Договаривающаяся Сторона заключал договор о создании некоей «федерации».
Вот только не сохранилось ни клочка бумаги о «федерации». Достаточно взглянуть на карту, сопоставить размеры России и Гетманщины, чтобы понять: какая тут федерация…
Наоборот, прекрасно сохранилось послание Хмельницкого в Москву: «…мы, Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, и все Войско Запорожское за милость неизреченную вашему царскому величеству паки и паки до лица земли низко челом бьем». При «федерации» подобных грамоток не пишут…
И Хмельницкий стал официально подписываться уже иначе: «Гетман Малороссийского войска Запорожского Его Царской Милости». Собственно говоря, этот титул политической обстановке не соответствовал. Это в Гетманщине присягали царю: сначала в отвоеванном к тому времени у поляков Киеве, Чернигове, Нежине и других крупных городах, потом по городкам, местечкам и селам. Буквально все тогдашние гетманские летописцы («Летопись Самовидца», «Летопись Грабинки», «Летопись Самойло Величко») сообщают, что присяга приносилась народом в редкостном единодушии и великой радости: «И бысть радость великая в народе». Запорожцы же присягать царю отказались категорически, заявив, что они люди испокон веков вольные, таковыми и останутся. Однако на это махнули рукой и царь, и гетман. Хмельницкий писал в Москву так: «Запорожские казаки люди малые, и то из войска переменные, и тех в дело почитать нечего». Нужно, одним словом, их попросту игнорировать как ничтожно малую арифметическую величину. И запорожцы остались вольными, но Хмельницкий, как и его преемники, именовались «гетманами Войска Запорожского».
Больше всех негодовал даже не польский король, а турецкий султан, которому, как уже говорилось, несколькими годами ранее Хмельницкий присягнул на верность. Гетман об этом факте как-то забыл сообщить московским боярам, должно быть, не желая грузить их излишними политическими хитросплетениями – а, впрочем, теперь уже присяга султану не имела ни малейшего значения и ни на что уже не могла повлиять…
Стоит обязательно упомянуть, что в московском к гетману посольстве не было ни единого переводчика. Они были попросту ни к чему. Никакого непонятного бы русским «украинского языка» не существовало, и обе стороны прекрасно обходились без всяких толмачей…
Через три года, в 1657 году, Хмельницкий умер – и сразу же завязалась прямо-таки детективная история. Российский «Настольный словарь для справок по всем отраслям знания» 1864 года издания безапелляционно заявляет: «Турецкий султан, досадуя на усиление России, подослал к Хмельницкому агента и отравил его».
Действительно, ходили такие россказни – якобы какой-то польский шляхтич из хорошей фамилии, приехав сватать дочь Хмельницкого, за столом коварно подлил будущему тестю водки с медленно действующим ядом. Правда, некий «украинский историк» сваливает вину не на Турцию, а на Польшу. О чем русский историк Костомаров писал так: «Едва ли справедливо это сказание, и вероятнее оно принадлежит к тем легендарным подозрениям, которые во все времена и везде сопровождали преждевременную смерть знаменитых людей, долженствующих по своему политическому положению иметь много врагов». И уточняет: обе дочери Хмельницкого к тому времени давным-давно были замужем.
Однако… Русский историк Костомаров, как уже говорилось, потомок малороссийской шляхты, в молодости заигрывавший с нарождавшимися самостийниками (о чем позже) и явно страдавший легкой формой русофобии (что ему ничуть не помешало в ученой карьере), сразу же после вышеприведенных слов пишет… Стоит, несмотря на обширность, привести этот абзац целиком: «Гораздо вероятнее, что медленно убивающий яд, низводивший Богдана в могилу, принесен был ему не из Польши, а из Москвы: то была московская политика, ломавшая все его широкие планы уничтожения Речи Посполитой, единения и возрастания Руси, ломавшая их в такое время, когда они скорее, чем когда-либо, могли осуществиться. Хмельницкий прозревал в даль времен, как показывают многие его речи. Он видел, что Москва более, чем все другие соседи, испортит начатое им дело и оставит русский народ надолго под игом католичества и панства. Кроме того, грубое обращение московских людей с малоруссами, на которое отовсюду приносили к нему жалобы, недоверие к нему московских начальных людей, недопущение украинских комиссаров к совещаниям меж Польшей и Москвой о судьбе русского народа, неудовольствие против Москвы митрополита и значительного православного духовенства – все показывало ему, что соединение Южной Руси (все-таки Руси!
Каково? Это было напечатано в России, в труде «Богдан Хмельницкий» и никаких последствий для автора не повлекло… В очередной раз, изволите ли видеть, «коварные москали» устроили очередную пакость… Как и в поминавшейся истории с набегом Адашева, когда Костомаров на чем свет стоит поносил Ивана Грозного за «тупость», он и сейчас писал самые дурные фантазии. В те времена у России попросту не хватило бы сил для «уничтожения Речи Посполитой», такая возможность появится лишь сто с лишним лет спустя. А естественная смерть пожилого гетмана представляется гораздо более вероятной.
И после нее началось… Ни Польша, ни Турция не смирились с Переяславской радой – и начались долгие войны меж ними и Россией, к которым позже подключились и шведы. Преемники Хмельницкого вдобавок начали вести собственные игры, по старой привычке лавируя меж Москвой, Варшавой, Стамбулом и Бахчисараем. Начинался Великий Бардак…
На Правобережье Днепра поляки поставили своего гетмана – и «правобережные» тут же принялись воевать с «левобережными». Иные крупные персоны с Левобережья то сохраняли верность Москве, то выступали против нее на стороне поляков или крымских татар. Очередные претенденты на «левобережную» гетманскую булаву были то промосковскими, то совсем наоборот – и в силу давних национальных традиций упоенно резались друг с другом. Гетман Брюховецкий (именно во время его выборов разбушевавшийся «электорат» пришлось разгонять ручными гранатами) поднял мятеж против царя, но его разбил «параллельный» гетман Дорошенко и приказал тут же прикончить. Отнюдь не из преданности Москве – он-то как раз присягал турецкому султану. Правда, потом он покаялся перед Москвой, был прощен и, «выйдя в отставку», дни закончил в Москве с немалыми земельными и денежными пожалованиями. Гораздо меньше повезло гетману Многогрешному – собственные полковники, державшие «высокую государеву руку», его обвинили в измене царю, заковали в кандалы и отправили в Россию. А там уж бывшего гетмана сослали в Сибирь – но не на каторгу, а дали какую-то должностишку.
Пробовал было порулить сын Хмельницкого Юрий-Юрась, но не обладал ни талантами отца, ни дипломатической ловкостью. Какое-то время он бездарно и неуклюже метался между четырьмя заинтересованными державами, надоел всем, казачью поддержку потерял, и, в конце концов, турки его, как личность жалкую и никчемную, которая только путается под ногами серьезных людей, бесцеремонно удавили где-то на берегу Дуная, предлога ради обвинив в убийстве какой-то еврейки (хотя, в общем, османам были как-то несвойственны как борьба с антисемитизмом, так и антисемитизм). Но кто бы разбирался? Удавили и удавили, дело, в принципе, житейское…
Вольготнее всех посреди этого бардака чувствовали себя запорожцы, для которых открылась великолепная возможность грабить всех подряд, что они старательно и творили, в удобный момент то делая набеги на крымские владения, то выступая против московских войск, то по старой казачьей привычке вторгаясь в Молдавию. Ну и, конечно, крымские татары пользовались общей неразберихой на всю катушку…
Этот период войны всех против всех, длившийся более четверти века, в дореволюционной русской историографии получил название «Руина» – по заголовку рукописи архимандрита Батуринского монастыря, очевидца событий. Ученый монах компанию гетманов, за одним-единственным исключением, характеризует крайне нелицеприятно:
«Выговский Иван – клятвонарушение (московскому царю. –
Хмельницкий Юрий: клятвопреступник трижды, христопродавец веры и народа ляхам и бусурманам; привод татар.
Дорошенко Петр – мздоимец, лихоимец, клятвопреступник, виновник братоубийства и мук народных, от татар претерпленных, слуга бусурманский.
Тереря Павел – сребролюбец, клятвопреступник и холоп добровольный ляшский. Подстрекатель Ю. Хмельницкого на измену.
Многогрешный Дамиан – раб лукавый, двоедушный, к предательству склонный, благовременно разоблаченный и кару возмездия понесший.
Самойлович Иван – муж благочестивый, веры греческой, православной и народу русскому привержен».
Тот еще гадюшник. Тем более, что данные архимандритом неприглядные характеристики подтверждаются массой исторических фактов и записками других свидетелей событий.
Во что превратилось после Руины Правобережье, описал еще один очевидец событий, летописец с Левобережья Самойло Величко: «Видел я многие города и замки безлюдные, опустелые, валы высокие, как горы, насыпанные трудами рук человеческих; видел развалины стен, приплюснутые к земле, покрытые плесенью, обросшие бурьяном, где гнездились гады и черви (змеи. –
На Левобережье обстояло немногим лучше…
Понемногу хаос улегся, войны кончились. По «вечному» миру меж Россией и Речью Посполитой (1668) за Россией оставались Левобережье и Киев – который, кстати, московский царь попросту купил у польского короля за 200 тысяч злотых и присоединил к Гетманщине (как впоследствии Петр I законнейшим образом купил Прибалтику у шведов за гораздо большую сумму).
Войско Запорожское полной свободы лишилось, став вассально зависимым от России, и в отношения меж Москвой и Сечью польский король обязывался более не вмешиваться. Подолье отошло к Турции.
В общем, наступил пусть худой, но мир. Правда, он, как сплошь и рядом случалось по всей Европе, «вечным» не стал. Вечность уместилась в пятнадцать лет – после чего вспыхнула русско-турецкая война, сейчас совершенно забытая, а зря – она принесла серьезные победы русскому оружию.
Все эти пятнадцать лет гетманом оставался поминавшийся в «Руине» Иван Самойлович. Надо сказать, что архимандрит-летописец по каким-то своим чисто человеческим причинам ему изрядно польстил. Верность присяге московскому царю Самойлович все эти годы, надо отдать ему должное, хранил старательно. Его приверженность православию тоже под сомнение не ставится. Однако с «благочестием» обстоит гораздо хуже. Гетман печально прославился множеством отнюдь не благочестивых поступков: был крайне корыстолюбив, раздавал должности за хорошие деньги, раздавал села и деревеньки в полное и потомственное владение «старшине» – как легко догадаться, родственникам и верным сторонникам. Ну а те обращались со своими пока что не закрепощенными полностью, но «подвладными» крестьянами немногим лучше, чем польские паны по ту сторону Днепра. И планомерно ущемлял, как мог, права «низовых» казаков. Даже фанатичный теоретик самостийности профессор Грушевский (о котором мы подробнее поговорим позже) вынужден был признать: несмотря на привычку изображать помянутых в «Руине» гетманов чуть ли не ангелами Божиими, зная всеобщее недовольство и недоверие к себе, Самойлович для охраны собственной персоны завел особые полки на манер личной охраны, именовавшиеся «сердюками» или «компанейцами» и состоявшие в основном из иностранных наемников – так оно было надежнее. И вдобавок периодически просил у Москвы расквартировать в Гетманщине стрельцов, да поболее, поболее…
Как сплошь и рядом в таких случаях бывает, понемногу среди старшины образовалось немалое число недовольных (т. е. обделенных материальными благами), которые втихомолку только и ждали оказии, чтобы подложить пану гетману изрядную свинью, а помянутые материальные ценности разделить более справедливо – то есть чтобы и им немало досталось.
Оказия, в конце концов, представилась. Самойлович получил удар с самой неожиданной стороны. Но чтобы рассказать об этом, нам придется отвлечься от украинских дел (благо там еще долго не будет происходить ничего интересного) и вернуться к предыдущей главе. Речь пойдет уже не о русских набегах на Крым, а о самой настоящей войне…
Глава пятая (окончание)
Ответный удар-2
В конце XVII века, в последние его десятилетия, грозная некогда турецкая армия ощутимо ослабла. Причины прекрасно известны: «разложение» янычаров, янычарского оджака (т. е. корпуса).
В первые столетия существования корпуса янычары (сплошь обращенные в ислам христианские мальчики, отменно выученные военному делу) были фанатичными и жестокими профессионалами. Профессионализм был доведен до всех мыслимых пределов. Все свободное время отдавалось военным тренировкам. Жить янычарам разрешалось исключительно в казармах. Запрещалось как жениться, так и заниматься каким-либо ремеслом. При этом, стоит подчеркнуть, относились к ним не как к каким-то людям второго сорта, а именно как к военной элите.
Некоторые военные историки считают этот «спецназ» лучшими солдатами тогдашнего мира. В чем, быть может, правы. Ничего подобного янычарам тогда не знал ни христианский мир, ни единоверцы-соперники Турции. Аналогов этой «бешеной рати» просто не существует.
Их число росло и росло, достигая едва ли не половины турецкой армии. Султан Сулейман Великолепный за сорок шесть лет своего правления (1520–1566) провел тринадцать успешных военных кампаний, из них десять – в Европе. И всем победам был обязан янычарам.
Однако понемногу прежняя система набора и подготовки янычар ушла в прошлое. Не стало знаменитой системы «девширме» – когда в подвластных султану христианских областях набирали регулярно определенное количество христианских мальчиков, тщательно изучали их характер
Теперь в янычарский оджак стали в массовом порядке принимать коренных турок – выходцев из деревни, мелких торговцев, ремесленников. Но в первую очередь – детей самих янычар. Вот именно, детей. Со временем янычары получили право и жениться, и жить не в казарме, а в собственном доме, в любой момент могли уйти в отставку без всякого труда и заняться любым ремеслом.
Первыми двумя привилегиями янычары пользовались массово и охотно, а вот желающих выходить в отставку практически не было. Поскольку исчезла прежняя система каждодневной многочасовой учебы, военной подготовке уделялось очень мало внимания и времени. А жалованье было весьма приличное. Естественно, никто не стремился покидать столь легкую, безопасную и доходную службу. Наоборот, стремились пристроить на нее в первую очередь собственных сыновей.
Прежние железные бойцы теперь старались при всяком удобном случае увильнуть от участия в военных действиях. Или ввести систему, по которой пойти-то они на войну пойдут, но в боях или при осадах имеют право находиться на «передке» не более сорока дней (что имело место и во время осады Азова). Одним словом, уже в начале XVII века вместо прежних элитных войск незаметно сформировалась каста – многочисленная, ленивая, горластая, готовая перегрызть глотку любому, кто попытается посягнуть на ее немаленькие привилегии. Как уже говорилось, пышным цветом расцвели янычарские мятежи, когда свергали и султанов. Естественно, это никогда не было самодеятельностью оджака – из-за кулис янычарами управляли противоборствующие группировки турецкой знати. Но янычары были не в обиде, наоборот, им такое положение вещей страшно нравилось, потому что очередной мятеж всякий раз щедро проплачивался заинтересованными лицами. Оставалось лишь, подобно разборчивой невесте, высматривать тех, кто заплатит подороже.
Одним словом, боеспособность турецкого войска стала падать. Турция была уже не та. Что было наглядно доказано в 1683 году, когда турки предприняли последнюю, как оказалось, попытку продвинуться далее в Европу и осадили Вену. Страшное поражение им нанес польский король Ян Собеский, с армией, состоявшей в основном из славян: жителей Речи Посполитой, казаков, чехов, разве что имелось еще некоторое количество немцев.
Турция была уже не та… И в 1683 году поляки начинают с ней войну, отбив несколько своих городов. А там подключается и Россия, где по малолетству царей Ивана и Петра правительницей стала царевна Софья. Готовится крупная военная экспедиция в Крым – с целью уже не набега, а полного покорения.
Во-первых, смелости русским придают итоги успешно закончившейся русско-турецкой войны 1676–1681 годов. Протурецкий гетман Дорошенко (с Правобережья) переправился через Днепр и захватил гетманскую столицу Чигирин, надеясь с помощью турок захватить и все Левобережье. Русское войско воеводы князя Ромодановского и казачьи отряды гетмана Самойловича выступили в поход, осадили Чигирин и, в конце концов, взяли. Потом в ходе так называемых Чигиринских походов схватились уже непосредственно с турками и разгромили войска великого везира Кара-Мустафы. В завершение, в 1681 году, успешно отразили крупный набег крымских татар. Это была победа. Турки вынуждены были подписать мирный Бахчисарайский договор, по которому окончательно признавали воссоединение Левобережья с Россией, ручались больше против Левобережья не воевать, а также удерживать крымского хана от новых набегов на русские земли.
Во-вторых, в договоре о «вечном мире» меж Россией и Речью Посполитой имелась еще и «секретная» статья, по которой русские были обязаны воевать против турок, пока поляки не вернут себе Каменец. Нельзя сказать, чтобы русских она особенно удручала, наоборот, предоставляла удобный случай разделаться с Крымом. Поскольку общей границы у России с Турцией не было и ближайшие турки имелись как раз в Крыму…
Повод для войны искать долго не пришлось – он подвернулся сам благодаря бесшабашности крымских татар, сплошь и рядом «не обращавших внимания на какие-то там договоры, подписанные султанами с соседями». В 1686 году они устроили очередной набег на южные границы Гетманщины – что с юридической точки зрения было прямым нарушением Бахчисарайского договора. В Москве известие о набеге было встречено с радостью, решено было собрать войско не менее чем в сто тысяч человек – речь, повторяю, шла не о набеге, а о полном покорении Крыма. В составе войска было конное дворянское ополчение, 40 тысяч стрельцов и 20 тысяч солдат «иноземного строя» – то есть полков, вооруженных и организованных на европейский манер и выученных европейскими офицерами еще при царе Алексее Михайловиче, к которым должны были присоединиться 50 тысяч казаков под командованием гетмана Самойловича.
Во главе войска был поставлен князь Василий Васильевич Голицын, первый министр, фаворит (и любовник) царевны Софьи. Личность во многих отношениях незаурядная: один из образованнейших людей России того времени, книжник, знаток иностранных языков, к тому же всерьез составлявший проект освобождения крестьян из крепостной зависимости. Обладавший к тому же военной подготовкой и военным опытом: служил в свое время в одном из полков «иноземного строя», участвовал в Чигиринских походах, потом занимал высокие государственные должности.
Войско из разных мест двинулось к месту общего сбора. Увы, во всей красе себя проявило русское разгильдяйство. Многими тысячами счислялось количество «нетчиков» – не дезертиров, собственно говоря, а попросту раздолбаев, вовремя не явившихся на службу, тащившихся не спеша. Один пример: на смотру в Москве в солдатском полку генерала Патрика Гордона насчитали 894 человека, а к реке Ахтырке пришло только 789. Еще одной печальной чертой стало отсутствие дисциплины в отдельных частях, особенно разболтался Большой полк – то самое дворянское ополчение числом в три с половиной тысячи человек. Даже всемогущий и отнюдь не мягкий Голицын с превеликим трудом с ними справился.
Поделиться книгой: