– Но возможно, в этом виновато общество, святой отец? – простодушно спросил я. – Англичанка. Иностранка. Сельские люди всегда подозрительны к чужакам.

– Я уверен в обратном, – резко возразил он.

Казалось, церковник с трудом держал себя в руках.

– Я должен оберегать моих прихожан от скандалов, – нервно продолжал он. – Миссис Лисон провоцирует ссоры.

– Но почему? – с преувеличенной наивностью поинтересовался я.

– Потому что…

Но я так и не узнал, какую причину собирался назвать отец Бреснихан. Его взволнованную речь прервал кот. Животное, мирно дремлющее у него на коленях, рванулось с хриплым мяуканьем из-под руки хозяина и бросилось под стол. Бледное лицо святого отца покраснело, когда он, наклонившись, попытался извлечь кота из убежища.

– Бедный котик! Я сделал тебе больно? Ну, иди же сюда, глупый! – смущенно бормотал хозяин дома.

Глаза кота горели недобрым огнем.

– Ну, не хочешь – не надо! Это кара за то, что я заговорил о скандалах и сплетнях, мистер Эйр. Видит Бог, я не хотел этого делать! – Он сжал дрожащие руки на коленях. – Впрочем, я ожидаю от вас согласия с моими взглядами на смертный грех.

Я изобразил недоумение. Будто не понятно, куда он клонит! Неужели святоша наблюдал наши дурачества на побережье? Но кто он такой, чтобы воспитывать меня, черт побери?!

Я осторожно заметил, что мы с миссис Лисон, выбравшись на пикник, встречали похоронную процессию, бредущую по пескам. По ответным словам святого отца стало ясно, что он нас не заметил.

– Вы должны быть очень осторожны. Говорят, посередине бухты есть зыбучие пески.

– Я видел, как шествие направилось окольным путем.

Мы дружелюбно поболтали об ирландских похоронных обычаях. Я заявил, что традиция выражать солидарность со скорбящими трогательна, но невозможность обогнать процессию доставляет массу неудобств.

Святой отец рассмеялся:

– Это еще не самое худшее! Здесь, на западе, одно время бытовал обычай, когда сидящему у гроба священнику все родственники и друзья покойника давали деньги. Считалось, чем больше человек отдал денег, тем сильнее его скорбь. Деньги как символ теплых чувств, представляете! Хорошо, хоть нам удалось избавиться от подобной практики.

Несмотря на тот единственный неприятный эпизод, вечер мне понравился. Отец Бреснихан проводил меня до двери. Его кот, снова вернувшийся к хозяину, дремал у него на плече. После нашей беседы я проникся к святому отцу каким-то уважением и даже восхищением. Благородный человек, очень умный. Он имел право давать мне советы, и в его присутствии я почти желал им последовать.

– Заходите еще. Да благословит вас Бог, – дружелюбно сказал он, и в его густом голосе не слышалось ни формальности, ни елейности.

Дневник подсказывает мне, что через два дня последовало приглашение в дом Кевина Лисона на тот самый отвратительный обед – точнее, плотный ужин с чаем. Сад позади их основательного каменного дома служил пристанищем многочисленным детишкам. Которые из них были отпрысками Майры и Кевина, мне так и не удалось выяснить. Хозяйка заставила их показать мне все, на что они способны, вплоть до джиги. Она сама аккомпанировала на стареньком пианино у открытого окна: ребятишки танцевали с торжественными лицами, негнущимися руками, телами и ногами, мелькавшими, словно опадающие листья в грозу.

– Кевин хочет, чтобы вы сфотографировались с детьми. Вы не против?

Майра Лисон, выстроив группу детишек вокруг меня, – несколько раз щелкнула кнопкой фотоаппарата.

– Любой из них будет счастлив иметь фотографию, на которой они стоят рядом со знаменитым писателем. Не так ли, дети?

– Да-а-а, – не слишком восторженно подтвердило несколько голосков.

– А теперь я сфотографирую вас одного для моего альбома, – настырно щебетала Майра. – Отойдите, дети! Чай ждет вас в детской!

Я подчинился, надеюсь, любезно. Не важно, сколь умело писатель изображает презрение к подобным вещам, на самом деле ни один человек не остается равнодушным к тому, что с ним носятся как со знаменитостью. Хотя воспоминания о восторженных поклонниках вызывают лишь отвращение, словно книга, складно написанная, но лишенная всякого смысла. Я даже переменил свое мнение о Майре: на свежем воздухе в компании детишек она казалась более раскрепощенной и даже позволила пряди золотисто-каштановых волос упасть на ее раскрасневшийся лоб. Типичная ирландка из среднего сословия, в эти минуты она чувствовала себя на своем месте. Материнство было ее стихией.

Гостиная, куда мы вошли, выглядела уныло. Она была загромождена новым, с иголочки, мебельным гарнитуром, выглядевшим так, словно его только что выписали по почтовому каталогу. Комната не походила на жилое помещение. Я даже представил, как дети Лисонов, дрожа, садятся за пианино на уроках музыки.

Вошел Кевин. Голова высоко поднята, на лице застыла акулья улыбка. Чем-то озабоченный, но любезный. Здесь, в собственном доме, он сильнее обычного производил впечатление подкаблучника. Стол ломился от разнообразных блюд – ячменные лепешки, сдоба, сардины, свекла, вареные яйца, сладкий крем, покрытые сахарной глазурью пирожные, соленья, ветчина и язык, – которыми хозяйка дома усердно потчевала меня.

– Вам надо хорошенько подкрепиться, мистер Эйр, после всей этой сухомятки у себя в коттедже, – ворковала она беспрерывно. – Вы ужасно худой. Правда, Кевин?

– Не докучай человеку, Майра! – сердито ворчал муж. – Он сам знает, что ему нужно. Оставь его в покое!

Я поведал им об ужине с отцом Бресниханом два дня назад.

– Да. Он мне рассказывал, что вы с ним замечательно побеседовали, – болтала Майра. – Вы, наверное, обсуждали очень умные вещи. Книги и тому подобное.

– В основном политику, миссис Лисон, – вежливо ответил я. – Он очень интересовался…

– В этой стране люди свихнулись на политике, – вставил Кевин. – Духовенство прилагает усилия для исправления этой прискорбной ситуации.

– Чтобы оставить политику политикам? Как вы, например? – нарочито небрежно поинтересовался я.

– У меня и без того хлопот полон рот… – уклончиво заявил Лисон-младший.

– Но я слышал, что вы собираетесь выдвинуть свою кандидатуру в дойл, – простодушно заметил я.

– Возможно, – пожал плечами мэр. – Им там нужен здравомыслящий человек от сохи. Половина этих парней до сих пор несет вздор о прошлом, которое лучше всего забыть. Мы лишаем себя пищи, мистер Эйр, пережевывая старые истории. А ими сыт не будешь.

Я выслушал мнение Лисона о синерубашечниках, которых он сравнивал с движением мослеитов в Британии. Он разглагольствовал о генерале О'Даффи и его сторонниках в начале тридцатых годов.

– Ходили слухи, будто они планируют установить диктатуру в случае провала на выборах, но ничего у них не вышло.

Кевин не выказывал заинтересованности, но я почувствовал его внутреннюю напряженность, словно мы ненароком коснулись опасной темы.

– Конечно, через некоторое время эти парни все равно стали бы бесполезными. Но страна нуждается в твердой руке, – произнес хозяин дома, и его акулий рот защелкнулся на последнем слове.

– Кевин, дорогой, мистер Эйр не желает обсуждать политические проблемы, – упрекнула мужа миссис Лисон.

Меня всегда забавляли женщины, уверенные, что только они понимают, чего хотят мужчины.

– Что вы, миссис Лисон! Похоже, я завяз в них по уши, хочу я этого или нет, – усмехнулся я. – На днях кто-то копался в моих бумагах.

– Быть не может! – воскликнула Майра с крайне заинтересованным видом.

– Копался в ваших бумагах?! – вторил ей Кевин. – Что за необычайное событие! Вы хотите сказать, что какой-то вор проник в коттедж, взломав замок?

– Едва ли. Дом не был заперт, – коротко ответил я.

– Но это же серьезное происшествие! Вы позвонили в полицию? – настаивал хозяин дома.

– Нет. Ведь ничего не пропало.

– Ну разве это не загадочно? – вставила Майра.

Мне пришло в голову, что еще загадочнее было поведение четы Лисонов: жить в самом центре сплетен Шарлоттестауна и ничего не слышать о таком неординарном событии. Но как только Кевин стал выяснять, когда именно это случилось, я понял, что он в тот момент был в Дублине.

– Кевин постоянно разъезжает по стране, – заметила Майра.

– Может быть, шпион… – начал я небрежным тоном. Лицо Кевина стало непроницаемым. – …шпион ирландской цензуры, решивший выяснить, не пишу ли я порнографический роман, – закончил я легкомысленно.

– Да что вы, мистер Эйр! Да разве вы на это способны! Такой милый молодой человек!

Майра Лисон была совершенно шокирована.

Через минуту она пустилась в красноречивые рассуждения о чистоте ирландской культуры, традициях древней литературы Ирландии, возрождении национального языка и прочем в том же духе. Назывались имена бардов – О'Бруадер, О'Ратейл, Раферти, О'Каролан, Мерримен. По ее манере разговора я понял, что прежде она наверняка была школьной учительницей, и неплохой. Мне пришлось признать, что мое мнение о ней как об обычной, не слишком образованной и склонной к снобизму даме было ошибочным. Кевин слушал жену, надувшись от гордости. Было бы жестоко объяснять, что ирландский язык в наши дни – тупик для литературы. Тут не место вспоминать некоего политического деятеля, ораторствовавшего на предвыборном митинге: «Ирландская культура ничем не обязана Византии. Ирландская культура ничем не обязана Греции или Риму. Ирландская культура ничем не обязана Великобритании (шквал аплодисментов). Ирландская культура словно непорочная лилия, одиноко цветущая в грязи». (Голос из зала: «Из которой вы вылезли, мистер!») Я удовольствовался лекцией об англо-ирландской литературе от Свифта до Йитса, являющейся величайшей гордостью страны. Мы немного подискутировали о Томе Муре, которого Майра считала извратителем народных мотивов. Я принял это заявление близко к сердцу, ведь я вырос на ирландских песнях. И тут хозяйка выудила внушительный нотный альбом и уселась за пианино аккомпанировать мне. В те дни я много пел. Звуковое сопровождение Майры было не очень гибкими, а обработки Мура выглядели до абсурдности витиевато.

– У вас красивый голос, – произнесла Майра после первой песни.

– Прошу вас, продолжайте, – попросил Кевин. – У вас прекрасно получается!

Но самое сильное впечатление этим вечером на меня произвела картина, которую я увидел, случайно глянув в окно, когда напевал «Она далеко от родной земли»: кучка ребятишек в ночных рубашках, молча и восхищенно смотревших на меня. Последние лучи заходящего солнца превратили волосы малышей в сияющие нимбы…

Моя память запечатлела все детали с такой четкостью из-за событий, последовавших за этим ужином. Мне не удается восстановить, сколько дней спустя это случилось, и я не уверен, было ли это впервые. Поросшая травой намывная коса надолго стала нашим с Гарриет местом любовных свиданий.

В полночь, когда полумесяц ласкают раскачивающиеся ветви деревьев, я жду ее там, дрожа от возбуждения и страха. Я вижу стройную фигуру моей возлюбленной, словно привидение движущуюся ко мне через рощицу. На ней лишь длинная белая ночная рубашка. Мы бросаемся в объятия друг друга. Я невнятно что-то бормочу о Фларри. Гарри отвечает, что муж напился и спит, как бревно. В лунном свете черты ее лица смягчались, она казалась сверхъестественно красивой. Я снимаю с нее ночную рубашку, потом свою одежду. Мы опускаемся на колени, наши тела соприкасаются – два белых призрака у могилы, мы смотрим друг другу в глаза. Я хочу, чтобы этот миг длился вечно. Но красавица нетерпелива: она притягивает меня к себе, и я опускаюсь поверх нее, расслабленно лежащей на траве.

Скалы Лиссауна жадно пьют струящуюся воду. От нее поднимается легкий туман, а во мне вскипает любовь. Или это пряди тумана мерцают у меня перед глазами? Или все это существует только в моих воспоминаниях? Горячая волна желания опрокидывается слишком скоро. На ее ресницах хрустально переливаются слезы, и она тихонько всхлипывает.

Тогда я вхожу в нее снова. Женщина словно бы пассивна, но ее тягучие движения сливаются с моим ритмом. Будто плывешь в нектаре. Груди поднимаются и опадают, словно волны. Вот теперь ее руки оплетают меня все сильнее, цепко, словно гирлянды белых вьюнов. Наконец я слышу напряженный стон – она никогда не вскрикивала громко, занимаясь любовью, – и чувствую, как ее тело тает, расслабляясь.

Мы лежим молча и неподвижно, бок о бок. Два зверя, ненадолго забывшие о беспощадном времени и страхе перед охотниками. Потом Гарриет наклоняется надо мной, и я совсем близко вижу ее соски, подобные закрывшимся на ночь бутонам. Она лениво целует меня, бормочет «доброй ночи», накидывает ночную рубашку и убегает.

Глава 5

Перечитывая написанное, я чуть было не вычеркнул последний абзац. Грубая простота плотского соития со временем стерлась, оставив лишь терпкость двух месяцев близости, проступающую сквозь вуаль лунной пыли. Но тогда я не знал, что так случится. Я писал эти строки, превратившись в того самого юного романтика, о котором повествую. Нечестно судить его глазами человека, лишившегося иллюзий. В конце концов, я не пишу учебника о сексуальных отношениях в Западной Ирландии. Возможно, я нарушил первое правило писателя – не влюбляться в своих героев. Но ведь я был влюблен в Гарриет! А в самого себя? Да! Любовь соединяла нас в одно целое.

А что она думала обо мне? Бог знает. Эта удивительная женщина сочетала в себе грубость и изящество. Изящные запястья, уши, щиколотки, грубые плечи и ягодицы, на ощупь твердые, как отполированный мрамор. До абсурдности утонченное поглощение пищи и грязные выражения, слетавшее с ее языка; неуклюжие подразнивания и трогательное простодушие.

– Я так долго была чиста, пока ты не появился, – однажды произнесла моя возлюбленная.

– Чиста? – удивился я.

– Ты понимаешь, о чем я говорю. – Она слегка покраснела.

Я понимал. Но Гарриет воспользовалась таким необычным словом! Я не знал, можно ли верить ее признанию, ведь она неоднократно намекала на ухаживания не только Кевина, но и других мужчин. Возможно, эти намеки должны были лишь возбудить во мне ревность.

Не сомневаюсь, сегодня подобную женщину назвали бы нимфоманкой. Она была ненасытна. Однако в моменты близости жена Фларри никогда не пользовалась обычными уловками опытной женщины, чтобы возбудить меня. Никакой бесстыдной эротической болтовни. Ее желание было непритворным и простым, как у животного.

Гарриет вела себя вызывающе только на публике. Расхаживая со мной по Шарлоттестауну, она то осыпала меня насмешками, то вешалась мне на шею на глазах у мужа. Меня это всегда смущало. Но я научился игнорировать ту часть моей личности, что симпатизировала Фларри, и быстро привык считать его услужливым рогоносцем и занудой.

Был ли наш роман заранее спланирован Гарриет? Я просто-напросто не знаю. После нашей бурной близости она дней десять выжидала, прежде чем договориться о новом свидании. Если же мы с ней в эти моменты охлаждения случайно встречались, она вела себя со мной безразлично. Делалось ли это нарочно, чтобы поддерживать во мне кипение желания? Я подозреваю, что нет. И все-таки эта бесстыдница получала удовольствие от своих выходок, и чем они были возмутительнее, тем лучше. Но потом, когда период охлаждения заканчивался, она становилась навязчивой и капризной. И я снова удивлялся, неужели Гарриет все это проделывает нарочно, поддерживая в моей метущейся душе ощущение неопределенности?

Я воображал ее то образцом женственности, то шлюхой.

В те дни, когда миссис Лисон не хотела меня видеть, я не чувствовал себя несчастным. У меня была моя книга. И я проводил монотонные часы, прогуливаясь по побережью с биноклем и наблюдая морских птиц.

Опрометчивость Гарриет внушала любовь и привязывала меня к ней все больше и больше. К примеру, она никогда не пользовалась противозачаточными средствами и не позволяла этого мне. Она верила в «безопасный» период и заявляла, что раз не забеременела от Фларри, то не забеременеет и ни от кого другого. Мне эти идеи не казались бесспорными. Но я заразился беспечностью моей подруги, я блаженно сходил с ума и ничуть не одумался, обнаружив однажды майским вечером записку, вставленную в мою пишущую машинку:

«Предупреждаю, прекрати все это!»

Я такой же трус, как и большинство обычных людей, и не стану притворятся, будто угроза не вызвала у меня приступа паники. Пару дней я чувствовал параноидальные симптомы. Но, сообщив о записке Гарриет, я столкнулся с ее небрежным безразличием, обычным для очередного периода охлаждения. Фларри я ничего не сообщил. Определенно из чувства вины, а также потому, что я не считал его способным на угрозы. Я размышлял, уж не дело ли это рук незнакомца, обыскивавшего коттедж, но тогда что же я должен прекратить, черт возьми?!

В конце концов я проникся беспечностью Гарриет. Как многие молодые люди, я жаждал восхищения своей девушки и хотел выглядеть храбрецом в ее глазах.

И вот таинственное преследование, если оно существовало, позабыто. Мы с Гарриет снова вместе. Ночные свидания на поросшей травой косе возобновились. Иногда возлюбленная приходила в мой одинокий домик, и мы занимались любовью прямо на полу, слишком нетерпеливые, чтобы подняться по лестнице в спальню. Где бы мы ни оказывались наедине – под деревьями в усадьбе Лисонов, на горном склоне или у ручья, она тут же обвивала меня изящными, но сильными руками, и мы опускались на землю. Я был ею околдован. Это было чудесное сумасшествие. Солнце светило весь день, пробиваясь сквозь грозовые тучи и низкие облака. Англия, мои друзья, надвигающаяся война – все казалось обрывком какой-то другой жизни.

Иногда мы с Гарриет устраивали верховые прогулки. Она изумительно держалась в седле, и я скакал следом за ней по отмелям и преодолевал каменные стены, решив ни за что не показывать ей своего страха. На лошади она выглядела так величественно, что казалась мифической героиней.

Все случилось после нашего возвращения с одной из таких прогулок теплым июньским вечером. Я в одиночестве направлялся к своему жилищу, когда кто-то выстрелил в меня наугад из густых кустов, обрамляющих аллею.

Мне показалось, что выстрел прогремел прямо над ухом: звук был таким громким, что походил на взрыв. Я никогда не оказывался прежде под ружейным огнем, поэтому на несколько мгновений остолбенел. Моя высокая твидовая шляпа с большими полями валялась в пыли. Ошеломленный случившимся, я наклонился, чтобы поднять ее, и услышал удаляющиеся шаги. На тулье шляпы обнаружилось два пулевых отверстия. Заросли рядом со мной были очень густыми, и я не смог бы продраться сквозь них, преследуя нападавшего, даже если бы у меня достало храбрости. Моей злости хватило только на немедленное возвращение в дом Лисонов.

Фларри сидел наедине с рыбацкими принадлежностями и стаканом виски. Постучав в окошко, я ворвался внутрь.

– Какой дьявол гонится за тобой, Доминик? Ты весь белый, как простыня, – пробормотал он невнятно и слегка раздраженно.

– В меня только что стреляли! – воскликнул я нервно. – Из кустов. Посмотрите на шляпу!

Фларри с трудом сфокусировал взгляд на дырах от пуль.

– Боже мой! Вы правы, – заплетающим языком произнес он. – А вы заметили стрелка?

– Нет, – коротко информировал я.

Лисон налил мне полстакана чистого виски.

– Выпейте. Это поможет. Бога ради, кому это понадобилось вас подстрелить?

– Откуда мне знать! – гневно ответил я.

– Может, он стрелял в кролика? – неуверенно предположил хозяин дома.

– Тогда этот кролик летает!

– Да, в этом что-то есть, – нехотя согласился Лисон-старший. – Но негодник с ружьем должен был болтаться поблизости. Спросим у Шеймуса, не видал ли он кого-нибудь.

Управляющий чистил упряжь в своей комнатушке под конюшней. Нет, он никого не видел в усадьбе, но последние полчаса он ухаживал за лошадьми. Этот исполнительный адъютант задал мне кучу вопросов, прежде чем глубокомысленно сообщить:

– Знаете, что я думаю, мистер Эйр?

– И что же? – заинтересовался я.