— А я-то тебя порядочным человеком считал, — ехидно удивился Руа-Танг.

— То ли еще увидишь, — с деланным равнодушием ответил Деайним.

Он взял длинное широкое полотнище, перекинул его через шею, перебинтовал на груди крест-накрест и затянул на спине. Поверх он надел шнурованный пояс, в просторечии именуемый боевым корсетом, странно широкий, от бедер до сосков, кожаный, расшитый металлом. Такие же кожаные повязки, от запястья до локтя, облекли руки.

— Так я, говоришь, приметный? — обернулся Деайним к Руа-Тангу. Говорил он резко, отрывисто. Такие лающие фразы характерны для отребья Конхалорского базара.

Руа-Танг мог ему ответить только его же собственной фразой.

— А пусть примечают на доброе здоровье.

Одри мысленно зааплодировала.

Через несколько часов Одри ругала своего носителя на все корки. На те самые, которых он и в зубах не держал. Деайним нервничал, но Одри-то нет, и ей было совершенно ясно, что пора бы перекусить. Деайним же в ответ на предложение Руа-Танга заморить червячка только головой покачал. Червячок был уже размером с изрядную кобру, но Деайним не ощущал этого. Кобру заклинала Одри. Деайним не думал о еде, да и едва ли о чем-нибудь думал. Перед высадкой он даже нервничать перестал. Только неприятное вибрирующее нечто мешало Одри. Чтобы сосредоточиться, Одри ухватилась за эту вибрацию, перевела ее в образ вибрирующей струны и попыталась определить тональность и интонацию. Вибрация воплотилась в насмешливый низкий до-диез. Затем внезапно оборвалась. Одри замерла. Неужели Деайним успокоился из-за ее упражнений? Плохо. Нельзя проявлять себя так явно. Притом она не уловила, когда это он взял себя в руки. Правда, она была занята. Но впредь стоит быть осторожней, не влиять на клиента без надобности. Собачья все же жизнь. Носитель на тебя влияет, а ты на него — не моги. Неровен час обнаружит, что им что-то управляет, а тогда… Ладно еще, что у Деайнима сильное тело, мускулистое, неодышливое, и если забыть, что он мужчина, а она — вовсе наоборот, вливаться в него — одно удовольствие. Невзирая даже на сломанные ребра и массу порванных связок и сухожилий. Ай да носитель! Как удачно он исхитряется отделаться от боли, забыть о ней. И еще любопытная черта: умение отдаться даже минимальному удовольствию. Вот как сейчас, например. Прохладный ветерок, соленый морской воздух, чуть более терпкий, чем земной. Роскошный вестибулярный аппарат у парня. У самой Одри — так себе, от наблюдателей требуется абсолютное психическое, а не физическое здоровье. Благодаря носителю она впервые в жизни наслаждалась морем.

Но вообще-то действительно надо спрятаться чуть no-глубже. Наслаждения можно и разделять, а вот мучениями и страхами с носителем делиться не стоит. Ведь ей до сих пор неудобно и немного муторно, хотя Деайним Крайт чувствует себя недурно, несмотря ни на что. Каково ей придется, если ему сделается плохо? Нет, надо себя прижать. Вот как сейчас. Шлюпка такая маленькая, так далеко внизу, на волнах. Одри бы в жизни не спустилась. Господи, только бы Деайним не уловил ее ужас, иначе он мгновенно полетит в эту прозрачную воду.

— Ну, бывай здоров, — хлопнул Деайним Руа-Танга по жирной лопатке.

Грусть, предстоящее одиночество и радостное возбуждение. Веселый мандраж.

— Ты, того, поаккуратнее, — бормотнул Руа-Танг.

— Ладно, ладно. — Пожалуй, растроган, хотя, как здесь говорят, летает Руа-Танг на два неба ниже, Деайниму он не компания, а вот поди ж ты.

Деайним, легко упирая ноги в перекладины, спускается в шлюпку. Подошвы мягкие, из той же кожи в один слой, и перекладины хорошо ощущаются ступнями. Действительно, если здешняя кожа настолько прочна, что однослойные подметки не снашиваются, зачем тратить кожу понапрасну? Но все же странно ходить в сапогах, напоминающих во всем, кроме вида, балетные тапочки.

Деайним берется за весло и стоя правит к берегу. За шлюпкой тянется веревка, пропущенная через блок.

Берег. Деайним выпрыгивает из шлюпки на песчаный берег. Ноги отлично чувствуют каждую неровность почвы. Солнце жарко лижет обнаженные плечи, шею, лицо. Мгновенный мысленный образ большой собаки. Одри весело. Она возмущена, но не может не проникнуться обаянием этой наглой мысли. Н-да, дружок, если солнце тебе собака… но ведь и правда словно горячий вываленный язык касается кожи. Там, где наложена краска, с непривычки чуть пощипывает. Пахнет незнакомыми водорослями.

Слышен стрекот с корабля. Веревка тянет шлюпку назад, к кораблю. Подымает ее. Шлюпка с мощным всхлипом отделяется от воды и следует наверх. В памяти Одри всплывает забытое слово «кабестан». Или это Деайним? Нет, ведь возникло слово, а не образ. Это точно она сама.

Руа-Танг размахивает руками и что-то кричит. Ничего не слышно: начался отлив, а здесь он чудовищно стремительный, с грохотом и звоном. Отлив увлекает корабль, Руа-Танг и двое его матросов почти уже не видны.

Деайним наконец машет рукой в ответ и поворачивается спиной к морю. Его мысленный круг Одри улавливает и расшифровывает без всякого труда: неприятная неизбежность.

Деайним идет, проваливаясь по лодыжки, уходит по пылающему, слепящему мелочно-белому песку. Вроде существует что-то наподобие сандалий с шипами, надеваемых поверх сапог в таких случаях, но у Деайнима ничего подобного с собой нет.

Наконец-то дорога. Тоже белая, вспыхивающая под солнцем, и над ней дрожит и мерцает прозрачное марево. Удивительная красота. У Деайнима формируется мысленный образ дождя. Ощущение досады. Он неохотно ступает на дорогу. Восхитительное марево составляет мириады иголочек, невидимых, пока не высверкнут радугой, потом гаснут вновь. Они покалывают кожу. Глаза начинают слезиться. Это пыль здесь такая. Солнце печет вовсю, пыльные иголочки разъедают кожу. Резь в глазах становится нестерпимой. Какое там нестерпимой — не унывай, Одри, то ли еще будет, как говорит твой хозяин, в смысле, что дальше будет хуже. Идти до городской стены Конхалора… м-м-м… в переводе на наши деньги это будет… это будет… два часа. О-о-о! Это не дорога, а мучение сплошное. Даже для сильного тела Деайнима. Пройти-то он пройдет, но боль в ребрах усилилась, заколотила медленной пульсацией. Шрам, совсем еще свежий, лихорадочно пылает. Еще два часа этой пытки. Сейчас Деайнима ведет на автопилоте. Хорошее слово. Жаль, что здесь его нет. Мысленный образ дождя повторяется с маниакальным упорством. Дождь. Оседающая пыль. Прохлада. То-то бы славно. Деайним со злостью старается выдавить из себя эту мысль. Одри уже не в состоянии ничем ему помочь. Она пытается не навалиться всей ментальной тяжестью, хотя бы не помешать, бедняга, ему и так несладко. Деайним останавливается. Переводит дыхание. Острая пыль обжигающе впивается в легкие. Мысленные образы распростертого плаща… масла на воде… порыв ветра разбивается о стену леса… волна боли разбивается в брызги удовольствия… терпкая мышечная радость напоминает Одри вкус хурмы… ничего, что больно… ничего… покуда больно, живой… сверкающие иглы впиваются в тело… живой… легкие разрывает рвотным спазмом… живой… всеблагая богиня, как хорошо, как больно… как восхитительно нестерпима раскаленная линия шрама… живой… живой…

Ну, положим, это еще не нестерпимо. Нестерпимо становится, когда Деайним снова начинает идти, обливаясь потом. Одри катастрофически тупеет. Она слишком устала, чтоб одобрить выдержку Деайнима. В ее усталом рассудке это имя незаметно перетекает и трансформируется в Дени. Так короче. И привычнее. Должно же быть что-то привычное в этом непривычном воплощении. Дени. Ну, еще немного, Дени. Дрожащая в раскаленном воздухе белая стена Конхалора не приближается ни на шаг. Ничего, Дени, это только кажется. Вперед же. Вперед, черт возьми!

За этими разнообразными мыслями Деайним и Одри машинально преодолевают остаток пути. Кончено. Об этой вылазке лучше помалкивать. Никто никогда не поверит, что он прошел по Ночной дороге днем, да еще и солнечным, и не задохнулся, и не изжарился, и не… Деайним сходит с кошмарной дороги, подальше от радужной пыли, падает на маленькую жесткую травку и долго мучительно кашляет, вдохнув свежего воздуха.

Конхалор — город как город. За пять лет работы Одри навидалась их предостаточно. Умеренно вонючий, очень красивый, для земного восприятия немного безумный. Что-то вроде смеси готики с мавританским стилем, странное сочетание устремленности вверх с горизонтальной протяженностью. Узкие улицы, довольно прохладные даже в крайнюю жару. Непривычно только разве что редкостное единство замысла и белизна стенной кладки, еще не осклизлой, не пропитанной всякой дрянью. Новая столица. Конхалор возник, как плесень, быстро и незаметно и раскинулся широко, как пятно плесени. Наглая, но завораживающая красота, В памяти Деайнима всплывают образы. Ему самому они незаметны, сознание занято не прошлым — настоящим, но Одри, решив полюбопытствовать, перехватывает их… ломит спину, голова горит, проклятие, это же не пальцы — лучинки, как ими поднять неподъемную тяжесть камня, пресветлая богиня, зачем ты создала меня таким хрупким, колени гнутся, босые ноги разъезжаются, вчера на этом месте Рифрифт сорвался и разбился, его кровь не стали смывать, она впиталась, эй, я ведь стою на его теле, иду по его крови, Рифрифт, я сейчас тоже сорвусь, или нет — брошусь вниз, как ты, — с третьего яруса на второй, брошусь со второго, лучше это, но бить себя не дам, пить, ради всего святого, пить, как я гордился своими пальцами раньше, как гордился, чтоб их переломало…

Одри стряхнула чужое воспоминание. И так все ясно. Интересно, как здесь называются каторжные работы? В памяти Деайнима она отыскала с десяток жаргонных словечек, но как они называются в речи обычных людей? Или и здесь торжествует общественное лицемерие и их здесь называют чем-то вроде исправительных работ? Едва ли. Феодальным культурам незнакомы подобные хитрости. Они наивнее и называют пытку — пыткой, а не допросом. Ладно, выясним. Лучше бы поинтересовалась, чем занят Дени. Ничем интересным. Планов на ближайшее будущее он не строит, а о необходимости связаться кой с кем думает в категориях временного отдаления. Сейчас главное — влиться в толпу.

Деайним подошел к ступеньке, высеченной в стене. Двери за ступенькой нет. Здесь ожидают разносчиков. Скуластая девица несет винный мех. Деайним щелчком пальцев приказывает ей остановиться. Вино льется в кожаный сосуд для питья. Деайним небрежно швыряет плату на поднос, прикрепленный к левой руке разносчицы, и жадно пьет молодое вино. На вкус Деайнима оно сладковато и недостаточно настояно на травах, а Одри, решив принять вкусовые импульсы сама, находит вино тянуще терпким и с легким известковым привкусом. Наложение двух ощущений создает фантастический эффект. Каким бы ни было вино, оно освежило Деайнима.

Пока он пил, девица сочувственно поглядывала на него. Оно и понятно. Разрушительная пыль Ночной дороги сделала свое дело, и маскарад Деайнима уже не выглядел новым. Теперь его одежда имеет такой вид, словно он не снимал ее неделями, причем спал в ней на помойках, выбирая для ночевки самые отвратительные. Самого Деайнима это сочувствие приятно забавляет, но изображенный им персонаж должен или облапать девицу, или оскорбить. Еще не допито вино, а решение уже принято.

Деайним стряхнул последние капли вина наземь и грубо толкнул разносчицу в плечо. Извини, милая, думает Одри, но это необходимо. Деайним тоже что-то подумал, но слишком быстро, Одри не стала ловить эту мысль: она явно относилась к обиженной разносчице, а не к дальнейшим планам. Жаль девочку, да и вино было неплохое. Одри ни к селу ни к городу снова ощущает давнюю жажду каторжника и думает совсем уже нелогично, как мечтало хрупкое мальчишеское тело об этом глотке лет десять назад. Теперь-то его не назовешь хрупким…

— Эй, ты, поди сюда.

Страшный удар сердца. Замирание. Деайним с деланной беспечностью ленивой походкой направляется к человеку с металлическим браслетом повыше локтя. Ты зря волнуешься, Дени, если бы стражник тебя узнал, он позвал бы иначе или не позвал бы вовсе. Болвану просто жарко и скучно, и он хочет пнуть пониже спины базарного шакала или обменяться парочкой оскорблений с первым встречным, чтоб засадить его на недельку. Дени, неужели ты не видишь, что это не враг, умный и опасный, а просто тля, дорвавшаяся до власти? Невелика власть, конечно, не Правительница, не Советник, но смерть как охота ткнуть носом в грязь такого же, как он сам. Ты же умница, Дени, так не наделай глупостей.

— Имя?

— Рифрифт.

Одри дернулась и тут же ругнула себя от всей души. Деайним не знает, откуда возникло это сочетание звуков на его губах, сознательно он даже не помнит имени несчастного каторжника, откуда же у него могло взяться дурное предчувствие, неприятное мление под ложечкой и мучительное чувство ошибки? Это ее работа. Дуреха, как есть дуреха.

— Кто такой? Чем промышляешь?

— Я — риалот.

— Риалот, как же. С такими руками. Кто таков, спрашиваю.

Деайним сам не свой от гнева и готов взорваться, но опасность властно требует держать себя в руках. Ярость и смирение в переводе с языка мыслей и чувств на язык слов и осанки воплощаются в смесь дерзости и раболепия. Именно то, что нужно.

— Я правду говорю, господин. Я — риалот.

— Ну и где же твоя алота, коли риалот?

Деайним достал из сапожного кармана небольшой плоский футляр, а из футляра — странной формы деревяшку, всю изогнутую, перепутанную, с металлическим держателем. Стражник невольно напрягся. Инструмент высочайшего класса. Такие встречаются разве что у аристократов, не умеющих должным образом на них играть. Обычные бродяги-музыканты довольствуются прямой алотой. Если говорить земными категориями, прямая алота против изогнутой все равно что губная гармошка против органа. Ясно же, что этот мерзавец — не простая штучка. Но может, он украл инструмент? И то, пальцы у него для игры неподходящие. Мозолистые, прямо скажем, пальцы.

— И сыграть можешь?

Деайним, взяв алоту за держатель, провел большим пальцем по извилистой поверхности, вызвав звук, похожий на струнный, и дополнил его, зажав пальцами левой руки изгиб рядом с держателем. Дерево алоты отзывалось на любые прикосновения, не нуждаясь в струнах или клавишах. От музыканта-риалота поэтому требовались такие чуткие пальцы, какие на Земле не снились даже скрипачам. Деайним свою старую алоту оставил на память: потаскавши камни, особенно не поиграешь, а вот ведь пригодилась. Конечно, это не музыка, это надругательство над музыкой, но для стражника сойдет, много он понимает.

Однако первый звук вышел на удивление удачным, и Одри ясно почувствовала, как Деайнима забрало за живое. Аж в кишках похолодело. Вдохновение — не вдохновение, так, предчувствие, не спугнуть бы. Следующая нота от излишнего старания вышла ужасной, и Деайним, раздраженный, но внешне спокойный, начал обычную любовную мелодию в каноническом для этой темы разложении. Поначалу это звучало довольно банально, вот разве только холодная техничность… Одри никак не могла понять радостное возбуждение Деайнима, ведь ничего особенного он не играет, но вскоре уловила, что любовные вариации приобрели неудержимо ироническую окраску, не выходя притом из канона. Разрешения становились для Одри все более неожиданными, так как здешних гармоний она не знала, но и стражник стоял с отваленной челюстью. Доведя мелодию до сплошного издевательства — над стражником, над собой, над сладкими трелями, — Деайним вдруг ощутил недовольство: издевка — та же банальность. Переход на дуэтную линию он провел безупречно. Дуэт неприятно резанул непривычную к подобным построениям Одри. Горизонтальное расположение гармонии для левой руки и вертикальное для правой не создавало даже мелодической решетки. В любовную историю входила тема Конхалора, ненавистного и восхитительного, политого слишком дорогой кровью, горизонтально-вертикального, безумного. Закрепив поворот темы, Деайним оборвал на середине музыкальную фразу, зажав алоту зубами, и Одри содрогнулась от великолепного трехрегистрового всплеска. Это было… ну, скажем, опытный донжуан, влюбившийся впервые в жизни в наивную девчонку, привел ее в компанию своих друзей, где она сморозила что-то нелепое, словом, сваляла дурака. Гнев, стыд — ведь это он ее привел, обида — но и неизвестно откуда непонятная гордость, и всезатопляющая нежность, и люблю, люблю, и все это и многое другое, вместе, одной мучительной волной… Нота еще дрожала в воздухе, когда Деайним укладывал алоту и закрывал футляр, сам дрожащий от усталости, мокрый, как мышь.

На площади было жарко и душно. Одежда клеилась к телу. Одри терпеть не могла ощущение собственной липкости, Деайним ненавидел его до тошнотного комка в горле. Соединенное желание властно влекло их общее тело в какую-нибудь баню. В задней комнате в земляной пол врыты бочки с водой… м-м-м, блаженство какое. А потом обсыхать… или нет, лучше даже надеть только что постиранную, влажную одежду и обсыхать подольше. Шиш тебе, Деайним, а не обсыхать. За воду надо платить. А ты и так уже порастрясся. Ужасно. Сколько эта маленькая нахалка содрала за свое вино — просто уму непостижимо. У Деайнима в мозгу плясала, выкидывая коленца, сумасшедшая мысль: попытаться заработать на жизнь игрой на алоте. Совершенное безумие. У странствующего риалота инструментов такого рода не бывает. Рискнуть — значит привлечь к себе внимание. Проведем аналогию. Какой полицейский на Земле не заинтересуется, появись на его участке босяк с уголовными замашками, скрипкой Страдивари и руками каторжника? Если у упомянутого полицейского достанет ума хотя бы отличить омлет от бифштекса, босяк окажется под арестом. Ну и в нашем случае будет то же самое. Так что с идеей заработать алотой следует проститься. А заработать любым другим способом… вот уж о чем и думать смешно, когда это базарный шакал хоть раз в жизни работал?!

Мысль, пришедшая в златокудрую башку Деайнима, ужаснула Одри. Ей-то подобное ничем не грозит, кроме возвращения. Но сам-то Дени, бедняга. Ох уж эта маска, не позволяющая нормальным образом обеспечить существование.

А белые стены смерти приближались с завидной быстротой.

Весь ужас заключался в том, что Деайним принимал в расчет только один вид смерти и избегать старался только его. Все же остальные для Деайнима просто не существовали. Шторм или извержение вулкана, пропасть или горный поток, пожар или потоп — это все не про него. Так что вопи, не вопи в глубине чужих мозгов — не поможет. Деайним широким ровным шагом уже подошел к узкой щели, вложил монетку в пухлую рассыпчатую ладонь, и не прошло секунды, как Одри услышала гулкий стук сердца Деайнима в лилово-синей черноте.

Самый жуткий аттракцион Конхалорского базара — Лабиринт Смерти. Редко кому удавалось уйти отсюда живым и получить положенное вознаграждение. И никто не вынес из недр Лабиринта Золотой Браслет. Дураков тем не менее хватало. Каждая ярмарка, помимо жертв перепоя, грабежа и тому подобных мелочей — за порядком на ярмарках, в общем, следили строго — обходилась, самое малое, в три-четыре обезображенных трупа, вынесенных из Лабиринта. Никто не знал, обитал там воин-гладиатор или чудовищный зверь, никто и не старался узнать. Но толпа вокруг Лабиринта не рассасывалась. Вольно же кому-то платить за возможность эффектно распрощаться с этим миром.

В темной прохладе Лабиринта обсыхал дневной пот, кожу стягивало. Сейчас Деайним ничего другого не чувствовал. Очнись, дурак, тормошила его Одри, пытаясь подделать его внутренний голос. Очнись. Сейчас затянут вход. Сейчас станет окончательно темно. И тебе придется идти в полной темноте за смертью. Нет, за деньгами. Нет, за смертью. Нет, за деньгами. Попробуй-ка прожить без гроша. Щель сужается. Деайним в последний раз видит узкий коридорчик. Длинный луч высверкивает на металле боевого корсета. Гаснет.

Одри хихикнула: как только стало совсем-совсем темно, Деайним закрыл глаза. Первейшее инстинктивное действие, между прочим. Если в темноте еще и глаза закрыть, темнота перестает вызывать внутренний страх. Вроде не вообще темно, а оттого что ты сам того захотел. И будто бы если глаза открыть, будет светло. Поэтому самое важное в ситуации полной темноты — не открывать глаза ни в коем случае. То же самое рекомендуется, если темнота в переносном смысле и глаза тоже в переносном смысле. Но это уже глубокая мысль, а сейчас не до глубоких мыслей, кой черт, и так тонем, где уж тут глубины искать.

Мысль Деайнима, напротив, была не глубокой, а вовсе мелкой, и связана она была с понятием честной игры. Одри в который раз за сегодняшний день ощутила отчаяние. Пожалуй, она начинает к отчаянию привыкать. Что ей Гекуба, в смысле, ее носитель? Кто он ей? Пусть помирает. Наглый щенок. Вот помрет, будет знать. Он вооружен, но пользоваться своим оружием не станет. Это, видите ли, против правил. В Лабиринте, видите ли, оружием не пользуются, И кому врать пытается — себе? Мол, не стану никого резать, потому что это опасно для меня. Как это я прошел через городские ворота вооруженный? И пойдет-покатится… А на деле ни о чем этом он не думает, то есть думает, но для порядка, вся суть в простой дурацкой честности. По отношению к памяти тех обалдуев, что вошли сюда в поисках приключений безоружными и вышли ногами вперед. И еще… ну-ка стой… еще дикий апломб, и «чтоб я, да не справился», и мальчишка, идущий по стене, утыканной осколками стекла… Спортсмен. Скотина.

Деайним делает первый шаг. Глаза по-прежнему закрыты. Касаться стены только одной рукой бессмысленно. Лабиринт имеет несколько этажей, и провалиться в какую-нибудь ловушку — раз плюнуть. Деайним идет очень медленно, бесшумно ступает в своих мягких сапогах. Поганый мир, Дени, уж поверь ты мне. На Земле ты был бы классным геометром. Или еще кем-нибудь в этом роде. Это ж надо же. Такое пространственное воображение. Перед мысленным взором Деайнима не что-нибудь, а сама Звезда моряков, она движется рядом с ним, а за ней тянется светящаяся нить, только смотать на обратном пути. Нить не гаснет, и Одри отлично видит уже пройденный путь. Если Деайним останется жив, обратную дорогу он найдет. И на том спасибо. Если останется жив.

По-прежнему вперед, и все так же медленно. Теперь постоять чуток. Весь в холодном поту. И сердце — ишь как колотится! Еще не сросшимся ребрам подобные штучки не на пользу. Если ты — любитель острых ощущений, пихни себе в рот ложку лазебарного соуса. Дешево и сердито. Шум! Нет, просто в ушах шумит.

Деайним выпрастывает из-под боевого корсета край своего полотнища. Идет дальше, все теми же мелкими беззвучными шагами. Полотнищем он осторожно помахивает — вверх, перед собой, под ногами, шаг. Вверх, перед собой, под ногами, шаг. Неглупая идея. Минут через семь полотнище захватывает какой-то клацнувшей дрянью. Деайним, присев на корточки, промахивает другим концом полотнища все вокруг. Еще что-то клацает, но на сей раз впустую. Когда темнота перестает лязгать и брякать, Деайним ощупывает капкан самыми кончиками пальцев. Одри из принципа отгоняет мысль, каково бы пришлось Деайниму, попади он в эту кошмарную штуку ногой. Ведь не попал же. Деайним высвобождает защемленную ткань и движется дальше. Некоторое время все вроде бы хорошо, но Деайним страшно напряжен, и недаром. Обмахивание вроде ничего не дает, но на очередном шаге ступня ощущает какую-то неоднородность пола. Неровность, что ли. Деайним молниеносно падает и откатывается назад, сломанные ребра издают нечто протестующее, скрип — не скрип, но зато очередная пакость пролетает наверху, рикошетирует от противоположной стены и тяжко бухается у ног. Вот и славненько. Здесь мы имели ловушку охотничьей тропы: ты на нее наступаешь, а из самострела в тебя летит стрела. Или там дротик, копье — какая разница. Только Деайним — не олень, а летело, судя по звуку, ядро. Вот теперь мы переползем… стоп, он что, спятил? Зачем так старательно ощупывать ловушку? И ядро? Ладно, ты прав, я согласна с твоей идеей, только иди, ради всего святого. Иди. Иди же. Можно только вызывать у него соответствующую реакцию — страх, нетерпение, — но нельзя ему сказать. А как бы хорошо. Иди же, Дени. Пожалуйста, Мне страшно. Я так хочу, чтоб ты скорее вышел отсюда. Молчи, дружок Одри. Ты ведь не оратор. Ты — наблюдатель.

Еще одна пятиминутная вечность разрывается тихим-тихим звуком. Вот теперь, похоже, и Деайниму страшно. Легкий, шипящий полусвист-полузвон, только очень тихий, Змея. Деайним застывает. Может, все и обойдется, если не подавать признаков жизни. Одри внутри себя издает такое же шипение. Вот уж тут извини. Многие земные змеи могут найти жертву по ее теплу — инфракрасные лучи чуют. А у летучих мышей — ультразвуковой локатор. Насчет ультразвуков и инфралучей, Дени, ты все равно ничего не поймешь. Но лучше бы тебе исходить из того, что это милое создание тебя видит.

И вот тут Одри допустила свое первое нарушение. Не заботясь ни о чем, она взялась за мыслеблоки Деайнима и сформировала из них: «Видит. Видит». Свою мысль она передавать не стала, уже за одно это ее могли бы отчислить из наблюдателей. Она поступила еще того хуже. Прооперировала чужую мысль. И дай-то бог, чтоб носитель не понял. Правда, ему сейчас не до того, но только бы не понял, И все же Одри не раскаивалась в своем поступке. Ни тогда, ни потом. Ее вмешательство спасло Деайниму жизнь. Вместо того чтоб ждать, пока змея уползет, он принялся ждать, когда она нападет. Бросок был почти беззвучным — так, журчание чешуи взметнуло пыль, но Дени уловил направление звука, отпрянул, только руки его коснулся мгновенный холод, рука сжалась, холод бешено рванулся из ладони, рывок немедленно перехвачен другой ладонью, она едва смыкается, значит, перехвачено правильно, у самой головы, да здравствует каторга, ура, риалот, жми, жми сильней, твои руки теперь не для алоты, но задушить они могут. Сказать, как всегда, легче, чем сделать, тело змеи так и бьется, то шлепая по коже сапог и корсета, то в кровь обдирая руки и грудь. По страшной иронии судьбы змеиный хвост захлестывает шею Деайнима, сильный удар по сонной артерии, Деайним обмяк, но ладонь его не разжалась, напротив, дикий страх стиснул пальцы и вдавил глубоко, так глубоко, что покрытая чешуей кожа лопнула под ними, холодная мускулистая петля на шее дернулась и бессильно повисла. Вот она, суть твоего страха. Петли ты боишься, Дени. Так боишься, что рука твоя сделала невозможное. Змеиная шея раздавлена в кашу, и каша эта лезет сквозь судорогу пальцев. Кровавая мезга стекает на пол. Деайним с трудом разжимает руку. Бряк. Змея упала. Надеюсь, она здесь одна.

Эти четыре слова устало отдались в голове Деайнима. А Одри истерически хохотнула. Не мертвая змея ее развеселила (фу, гадость!). Насмешило ее то, чего Деайним знать не мог: эти четыре слова родились в ее и его рассудке одновременно, звук в звук.

Дальше тоже было интересно, но как именно, Одри не очень помнила. По двум причинам. Во-первых, она уважала Деайнима. Довольно долго она была занята только этим и ничем другим. Когда же она отуважала своего носителя на полную катушку, он успел пройти три-четыре ловушки, Одри понятия не имела — какие, раз не помнит, сколько их всего было. Во-вторых, пройдя эти ловушки невредимым, Деайним сел на пол передохнуть. Бедняга. Поганое же ощущение — страх. И стыдное. Бояться стыдно. Поэтому Деайним думает старательно преинтересную думу. Одри отлично разбирает ее. Когда человек и в самом деле думает, делает он это чрезвычайно быстро, отрывочно, то словами, то образами, много ли он сам понимает, о чем думает и зачем. А вот если внушает себе… тут уж дословно, добуквенно, со всеми запятыми, и голос собственной мысли звучит чуть извне. Хотя это и собственный голос. Так и только так имплантируют себе свою, но чужеродную мысль. Как сейчас, например. Я не боюсь. Нет, я боюсь, но чего ты боишься, Деайним Крайт? Что может с тобой случиться? Петля, пытка, потеря рассудка. Подумаем. Смерть не будет для меня нежданным ужасом, даже если настанет нежданно. Прямо вот-вот. Я знаю, на что иду. Во всем и всегда — знал. Смерть вошла в мои жизненные планы давным-давно. В смысле несвоевременная смерть по чужой воле. А смерть вообще — ясное дело, все там будем. И потом, как вспомнишь каторгу и те же пытки или возможное сумасшествие, так уж лучше сразу и не мучиться. Так что не смерти я боюсь. Нет, конечно, досадно будет все равно. И если меня… да, биться буду, может, даже кусаться. Инстинкт жизни, конечно. Тот, что заставляет самоубийцу зажимать вены, хотя уже поздно. Пока жив, есть надежда. Но, несмотря на непоправимость, смерть — не худшее, что бывает в жизни. А что хуже? Пытки. Да. Безусловно. Но это со мной уже было, это мы уже распробовали. Зато, пока еще пытают, а не вешают, опять же жив, и есть надежда. Так что и пыток не боюсь. А если изуродуют? Это они могут. Запросто. Или искалечат. Мгновенный образ чудовищного обрубка, слепого, немого, едва не возвращает мысль к началу. Вот это ужас настоящий. Однако обрубок этот еще жив. А главное, голова работает. Значит, еще можно жить на благо великой цели. И с людьми связаться, и мысль им свою передать. Даже если для этого придется вставить перо в задницу. Все кошмары и бытовые тяготы подобной жизни — а последние, пожалуй, похуже первых будут — отсекаются от мыслей вполне сознательно. Позавидовать впору. А если паралич? Паралича не будет. А если, предусмотрительный ты мой, этот кусок мяса, наделенный разумом, все-таки в придачу разбивает паралич? Главное, разумный. Значит, можно все же что-то придумать. Значит, и не этого я боюсь. А если еще и разум потерять? Сумасшествие. Вот это и вправду страшно. Хотя, с другой стороны, ежели я спятил, я же не пойму, что спятил. А значит, и не страдаю. Неприличность безумия — штука чисто условная, меня она волновать не будет. Выходит, я и не этого боюсь. Тогда какого же черта, Деайним, что еще может случиться? Могут выставить предателем перед друзьями? Не поверят. А поверят, так не друзья. Хуже, если поверят посторонние, но тут открывается бескрайний простор для комбинаций. И все станет на свои места. Жизнь, правда, будет опасна, но опасности перечислены выше и сочтены несущественными. Это все не причины для страха. Родных у тебя нет, Деайним. Горевать о тебе будет некому. И терзать тебя самого их муками не смогут. Так чего же ты боишься, Деайним? А ничего ты не боишься. Ничего я не боюсь. Липкий пот, слабость, тошнота, мерзкое чувство в кишках — это вовсе не страх. Это просто так.

Деайним встает и идет дальше. Липкий пот, слабость и так далее все еще имеют место, но это не страх. Ему уже не страшно. Хорошо, когда есть время подумать и перебороть себя. Не всегда так везет. Чаще бывает, что испугаться время есть, а в себя прийти — не очень. Молодец, Дени. Одри собирается вновь зауважать Дени, но ее отвлекает довольно неприятное ощущение. Вонь.

Жуткая вонь. Не хлопнуться бы в обморок. Сколько же дней этот несчастный гниет здесь? Может, и немного. Жара ведь. Деайним снимает головную повязку и через нее ощупывает труп: полотнище здесь не поможет, в случае чего не предохранит. В случае — чего? А ведь лежит покойничек головой к выходу. Случайно? Едва ли. Превозмогая отвращение, Деайним стегает повязкой, внимательно вслушиваясь. Снова прощупывает через кожу повязки. Вот оно. Очень осторожно, стараясь даже кончиком пальца не коснуться трупа, только повязкой снимает с его руки Браслет. Надеть его на руку. Нет. Нет! Осторожно держа добычу, положить ее на расстеленный край полотнища. Завязать в узелок. Узелок — в вытянутую руку, чтоб не касался тела. И вперед. Деайним осторожно перешагивает через труп. И, сматывая мысленную нить, движется к выходу, аккуратно обходя уже обезвреженные ловушки. Особенно змею. Было бы глупо наступить на ее мертвую голову. «Убиваю даже в смерти». Откуда это? Не важно. А ведь недалеко, оказывается, ушел. Просто казалось, что далеко, а теперь, на безопасном обратном пути, ясней ясного, что нет, что совсем чуть-чуть и продвинулся. Стук в то место стены, где положено быть выходу. Шум. Опущенные веки алеют. Все, теперь можно открыть глаза. Свет. Ослепительный. Изумленные зрители. Изумленный служитель развязывает узелок. На Золотом Браслете пылает издевательский огонь. Но ему этот огонь кажется теплым, милым и уютным. Потому что этой дьявольской игрушке не удалось обмануть его там, в темноте. Внутри Браслета — отравленная игла, золотая такая, с желобком для яда. Какой же я молодец, что не надел Браслет, повинуясь самодовольному торжеству. Не то бы мне каюк. А ведь предчувствия не было никакого. Просто однажды получил по кумполу в миг, что называется, наивысшего торжества. И с тех самых пор привык не торжествовать, не расслабляться и вообще не распускать слюни оттого только, что моя взяла. Коварная вещь — победа. Побеждать еще уметь надо.

Растерянные восторги отзвучали, награждение выплачено, Браслет обезврежен и охватил руку повыше локтя, первая монета разменяна, омовение совершено. Новое полотнище и новая повязка охватывают еще пахнущую водой кожу. В зеркало Деайним не смотрелся, и Одри пытается представить себе его вид, исходя из его ощущений. Дикий мартовский кот в кровопролитной дуэли разогнал всех своих соперников, пожертвовав ухом: киса завоевана, утро наступило, кот после ночи любви и боев отдышался, вылизался и теперь, небрежно гордый, утомленно щеголяет шрамами, мурчит, цедит: «А я что, я же ничего», — будто и впрямь так думает. Образ банален, но неплох.

Тем более что кисы и впрямь завоеваны. Какими глазами на Деайнима девицы пялятся — невозможное дело! Деайним одновременно доволен и зол. Одри ныряет поглубже. Так. Истоки злости ясны. Ничего себе высшие существа эти девушки. Некоторое количество физической красоты и общепризнанная, напоказ, храбрость — и все, они уже готовы, бери их тепленькими. Другие достоинства и таланты их не касаются. Деайним не обделен красотой и храбростью, но он хочет, чтоб его любили, и любили не только за рожу и репутацию. Другие таланты пока остаются невостребованными. Эх, Дени… наивно мыслишь, но возмущение твое я понимаю. При здешних-то верованиях…

Вначале не было ничего. Даже пустоты. Потом одновременно с пустотой возникла великая и пресветлая богиня Аят. К ней пришел прекрасный демон Айт (откуда он взялся, если ничего не было, непонятно, но допустим) и предложил создать людей. Богиня согласилась. Далее идут подробности совершенно непечатного свойства, но для мифов это дело обычное. В результате Аят родила людей. И почувствовала, что ее светлая сила убыла. Тогда прекрасный Айт пришел снова, и его черная сила прибавилась. Аят стала с ним бороться, но не смогла его победить, однако демон тоже не мог победить богиню, ибо силы их стали равны. Аят поняла, что часть ее силы забрали не только рожденные ею люди, но и коварный демон. Айт, уверившись в паритете, стал убеждать Аят родить землю, иначе людям негде будет жить, и они умрут. Довод справедливый, но если бы Аят поддалась на уговоры, ей снова бы пришлось поступиться силой не только ради земли, но и отдав часть ее хитрому любовнику. Людям будет где жить, но они останутся в полной власти демона, отобравшего у нее жизнетворное начало, и она не сможет им помочь, впав в ничтожество. Но если не родить землю, люди умрут. Аят стала оплакивать своих детей. Слеза из глаза пресветлой богини была такой большой, что из нее возникло море. В море жизнедающая Аят совершила омовение. Опять-таки чушь. Омовения совершают во имя того первого омовения Аят в слезе, но в честь чего она-то омывалась? Ведь омовение без имени высших сил недействительно и не помогает. Обычная мифическая нелепость. Суть в том, что купание Аят вышло страшно продуктивным. Из грязи, омытой с ее тела, вылепилась суша, и люди стали жить на ней. Так что богиня, не отдавая силы, добилась-таки своего и не уступила прекрасному Айту всю власть над миром. Самое большое — разделила. И не забыла отделить себя от него землей и водой. Айт не мог смириться с унижением. Далее следуют разные варианты, подлинным Одри не считает ни один: где недостает эдакой замшелой наивности, свойственной всем мифам, где в избытке присутствуют откровенные наслоения позднейшего романтизма. Словом, Айт разбился на части, и его части вошли в мужчин. Поэтому женщины, унаследовавшие от Аят способность давать жизнь, вынуждены делиться с этими воплощениями Айта своей магической силой.

Миф Одри, в общем, нравился. Аят, похоже, любила прекрасного демона. Эта деталь придавала оригинальность истории, чьи следствия были менее приятными, чем она сама. Выше всего, исходя из легенды, на общественной лестнице стояла девственница, полная нерастраченной силы Аят. Следом шел женатый мужчина, испивший этой силы. Далее — жена и мать, пользующаяся если не властью, то уважением, ибо хотя силы Аят в ней почти больше не осталось, зато она отдала ее мужу и возродила в детях. И ниже всех — холостые мужчины, отщепенцы, парии. Если не найдется дочери Аят, что возьмет их в мужья, — дело дрянь. Проститутки, конечно, были и в этом мире. Но относились к ним с сорокократно усиленным презрением, на других планетах такое и не снилось. Добровольно отдавать священную силу за деньги… как бы вы отнеслись к кардиналу, который сидит на рынке и торгует Телом Господним на развес? Профанация, кощунство самое нестерпимое, ужасное. Так что шлюхи в этом мире ценились еще дешевле холостяков. Убить такую — что на муху наступить.

Деайним в силу Аят в какой-то степени верил, как и положено обычному верующему. Поэтому девицы, готовые расстаться со своим божественным началом ради смазливого мальчика с апломбом, вызывали у Деайнима лютое презрение, Но молодость — уже и еще пополам со зрелостью — брала свое. Плечи расправлялись сами, голова вздымалась гордо, а по извилинам приятно бродила мысль: «Ну и дурак же я, однако».

Внимание Деайнима и Одри привлекло издали доносящееся «эй… о… эй», и Деайним направил шаги в сторону, как можно подальше от городской площади. Одри это не устраивало — отнюдь! Неясные звуки в голове Деайнима сложились в одно-единственное имя, и это имя вызывало у него острое ощущение опасности. Одри была вполне согласна с его переводом неразборчивого «эй… о… эй» на человеческий язык, но не с его решением унести ноги. Как раз этот человек и был ей нужен. Прежние наблюдатели кое-что о нем порассказали. Чего ты боишься, Дени? Иди же. Да чем тебе, в конце-то концов, опасен этот Кейро Трей?

Одри понимала, что ей не удастся переключить мысль Деайнима, да и внушить что-то носителю, покуда он не спит, нельзя. Но Одри недаром была асом, профессионалом редкой марки. Она мгновенно повернула мысленный круг Деайнима за одну-единственную рукоять. Мальчишеская жажда риска. Стремление к опасности. Этого добра в Деайниме навалом. Разбудить уснувшее детство в человеке легче, чем полагают. Чем острее Деайним понимал гибельность своего желания, тем мучительнее его сжигало именно это желание. Плюнуть смерти в глаза. Бешеным усилием воли он пытался вернуть себе здравый смысл, зачем, зачем я иду, это ужасно, как я могу, он же, о пресветлая Аят, зачем…

Но воля Одри возобладала. Торжествуя, она выводила его на площадь, слишком поглощенная своим торжеством, чтобы заметить… хотя что бы изменилось, доведись ей даже заметить? Изменить что-то уже невозможно.

На площади в кожаных, прошитых железной нитью доспехах, в таких же кожано-железных шлемах парились вооруженные когорты. По лицам стекал пот, ел глаза. Три стороны площади занимали ряды солдат. Вдоль них гарцевала мускулистая стройная девушка — начальник когорт. Военачальниками — спасибо пресветлой Аят — здесь бывали только женщины. Хотя и командовали они мужчинами. Одри развлекалась мыслями о здешней необычной эмансипации. Здешней Жанной д'Арк был бы, несомненно, юноша, а сожгли бы его за злоупотребление женской одеждой.

Командир когорт — мысль у Одри как-то не поворачивалась назвать ее в женском роде — подняла свой длинный, словно цирковой, хлыст: шеренги подтянулись, толпа за ними замерла, и по площади вновь пронеслось неясным эхом женского голоса «эй… о… эй».

«Эй… о… эй… смотрении дела… говаривается… сенародно…» Кейро Трей, высокий рыжий бугай — рядом с ним жилистый Деайним выглядел соломинкой, — стоял у деревянной решетки, там, где когорты размыкались. Несколько суетливых палачей прикрепляли его запястья к решетке. Пыток явно не ожидалось — скорее всего гражданская казнь. Тоже, конечно, процедура не из приятных. Деайним наблюдал за происходящим холодно, отрешенно и спокойно. Не жестокость была тому причиной. Скорее уважение к людям. Я через это прошел, я, нормальный средний человек, тем более через это могут пройти другие. В том, что Деайним — человек нормальный и тем более средний, Одри сомневалась. Сама она смотрела с восторженным ужасом.

Палач сорвал с головы Кейро Трея металлическую цепочку (у Дени такой нет, отметила Одри, глядя на море голов, где каждая была окружена узким серебристым блеском), рванул неловко, расцарапав кожу, на царапине выступила кровь. Кейро Трей выругался. Толпа одобрительно загудела. Когорты мощно шевельнулись и вновь замерли.

Палач приготовился произнести формулу отречения, набрал воздуха в легкие, чтоб выкрикнуть как следует…

И тут бегающий взгляд Кейро Трея остановился на бледном лице Деайнима. Рот Кейро открылся, глаза чуть не выпрыгнули наружу, на лбу еще отчетливее обозначилась полоса там, где только что красовалась цепочка… Внезапно Одри словно железными тисками сжало. Она отчаянно брыкалась, извивалась, мысленные тиски ослабли, и из розового отвратительного тумана выплыло лицо палача.

— Деайним Крайт? — лениво процедил палач, и голос его шел отовсюду. — Да брось ты. Обрабатывал и его. В личность помню. Совершенно не он. И потом, он — гордец. Чем шакалом одеться, ему помереть легче. А ты иди, парень, подобру-поздорову. Не то эта тряпка, — брезгливый кивок в сторону Кейро, — еще что-нибудь выдумает.

Одри успела подумать: «Врет. Ох и врет!» Дальнейшее описанию поддается слабо. Ментальная хватка сомкнулась снова, Одри трясло, ломало, выкручивало, разрывало на куски, больно, стонала она, больно, мамочка, задыхаюсь, она брыкнулась и повисла, немыслимо скрученная, словно язык в колоколе, ощущая под собой глубину. Колокол качнулся, Одри снова подхватило, швырнуло на одну его стенку, на другую, и слова, родившиеся из этого соударения, были самыми страшными в ее жизни: «Добрый день, наблюдатель Брентон».

***

Столкнувшиеся мысли Одри и Деайнима взметнулись вверх каскадом осколков, не сразу и поймешь, где чей. «Узнал… но как… конечно, она, кто же еще… Рикардо, боже мой, Рич… подлая, подлая… убийца… если бы не Лабиринт, я б тебе показал… ненавижу… ненавижу… подлец… ты бы у меня погуляла по потолку… убийца…» Осколки падали и прослаивались словами совершенно непечатного свойства. Промысливались эти слова искренне и с большим чувством, причем обоюдно. Наконец Одри ощутила невежливый толчок и прикусила мысль на полуслове, в любой момент готовая продолжить.

— Добрый день, дружок Одри, — произнес мысленный голос Деайнима с ироническо-ласкательной интонацией Рича. — Сделай одолжение, прекрати трещать. Думай по очереди.

Площадь осталась далеко позади, и общее тело Деайнима и Одри брело по узкой улочке с таким видом, словно его вот-вот стошнит. Неудивительно: еще бы, такой галдеж в голове.

Интонация и взбесила Одри окончательно. Конечно, Деайним погубил Счастливчика. Одри собрала все свои мысли по этому поводу, запечатала мощным эпитетом и послала одним пакетом.

— Прекрати! — Деайним едва удержался от мысленного эквивалента хорошей оплеухи, но намерение Одри все же уловила. — Ты думаешь…

— Мне с тобой раздумывать не о чем. И мыслить даже не хочу, — перебила Одри. Забавные заменители слов «разговаривать» и «слушать», но какие иные годятся?

— Ах, не хочешь? — Странная смесь ярости и признательности. — Так ты в мое прошлое не лазила, только поверху прошлась? Ну спасибо, удружила. Тактично-то как. А ты возьми, да и погляди, деликатная моя. Сама погляди. Мне тебе тоже думать неохота.

— Не хочу! — Хватка вновь сомкнулась, Одри мысленно лягнула не менее мысленные руки Деайнима, он увернулся, резко рванул ее к себе, раскрылся, Одри потеряла опору и полетела вниз, в недавние воспоминания.

Каким это образом Деайним Крайт, аристократ, большой вельможа, оказался деклассированным и по доброй воле сошел в тот мир, откуда выходят только ногами вперед и не в свой срок, Одри в этот раз не узнала. Деайним четко отмерил границы, в которые впустил ее, от сих до сих. Работник управления не сумел бы точнее. Да Одри это и не интересовало. Смерть Рича — вот что было главным. О главном она и узнала — сполна.

Неудивительно, что Деайним ее вычислил. Она у него была не первой. Первым был Рикардо. Удивительней, что и Рикардо был обнаружен и вытащен за ушко до на солнышко. Ошибок он в отличие от Одри не совершил. Но и ему нужно было осмотреться в ситуации, для носителя опасной. Деайним в жизни бы не полез в храм на официальное моление, да еще в день, когда службу отправляет Эйлене-Аят, Правительница Конхалора, Рахатеи и прочая, и прочая, чтоб ее разорвало. Поэтому, очутившись в храме, Деайним принялся логически рассуждать. Кому бы другому не удалось, но Деайним, от природы наделенный всеми талантами наблюдателя-агента, способного прощупать любое сознание, справился без особого труда. Сам я никогда бы сюда не пришел, думал он, значит, что-то меня сюда привело. Мысль о том, что он просто спятил, даже в голову не приходила. Авантюрист подобного пошиба знает себя как свои пять пальцев, и себе он привык доверять. Не для каждого носителя соблюдается это условие. Колдовство… но какое колдовство, магия черная (по своей природе адовы силы), может привести человека в храм?! Словом, придя к невероятному, но единственно возможному выводу, Деайним Крайт обыскал как следует свои мозги, обнаружил там Рикардо Стекки и по дороге в тюрьму еще успел всыпать ему по первое число.

Натурально, дорога в храм для Деайнима там не оканчивалась, а вела прямым ходом в Башню. В Башне Рикардо приуныл. Позор разоблачения, сырость, холодная затхлость, духота, перспективы не блестящие. Деайним его снисходительно подбадривал. Утром обоим сделалось совсем невмоготу. Утром, по выражению палача, началась «обработка». Ощущений хватало для обоих. Но и тело, дабы реагировать, было тоже одно на двоих. Не то чтобы Деайним и вправду был гордец, но есть кой-какие неписаные правила поведения в подобных случаях. Конфликт обозначился при первой же зуботычине. Рикардо хотелось вопить, Деайниму — высокомерно терпеть. Соединенное давление Деайнима и местных форм допроса на психику Рича толкнуло упомянутую психику на низость.

Боль, конечно, жуткая, но в разложении на двоих вполне терпимо. Смерти можно не опасаться. Точнее, на смерть можно и не надеяться: дело свое палач знал как следует. Умри Деайним, Рич вернется. Но этот двужильный помирать не собирался. Значит, стисни зубы и не рыпайся. Но зубов, чтоб стиснуть их, у Рича не было (зубы Деайнима не в счет), и потому он решил бросить Крайта. Бросить в Башне в одиночестве человека, которого он же туда привел. Обычно такой щепетильный в вопросах этики Счастливчик обезумел от боли и страха. Возможно, это ему и помешало. А может, и нет. Одри, во всяком случае, понятия не имела, как выполнить подобные намерения.

Наблюдатель может поставить блок, лишь находясь двумя-тремя слоями ниже. И то на время. Отключиться в точку можно, только если носитель спит. Чем выше уровни контакта, тем немыслимее его разорвать. Да наблюдатели и не умели размыкать контакт: машина делала это сама при возвращении. Рич задумал, находясь в полном слиянии, оторваться. Непонятным образом от самого Деайнима, от его сознания, отключиться он сумел. Но сбросив с себя его властный разум, от тела отключиться Рич не смог и оказался с болью лицом к лицу. В одиночку. Сознание Деайнима было безнадежно далеко, на него уже не опереться. Непривычный Стекки не выдержал. Он умер от болевого шока. Мораль сей басни заключалась в том, что Рикардо погубила им же самим совершенная трусливая подлость: не надумай Счастливчик бросить Деайнима, с ним вдвоем он бы и выкарабкался, вот в чем соль. Машина не среагировала: Рич не сходил с ума, не впадал в депрессию, носитель был жив, а прочее предусмотрено не было. Именно в это мгновение Деайним издал единственный вопль во время допроса: в нем умирал человек.

Бренные остатки разума Рича схоронить было негде. Мозг Деайнима поглотил труп его сознания. Поэтому Деайним не только определил наблюдателя в себе — смутная интуиция, порожденная Лабиринтом, после выходки Одри на площади живо превратилась в уверенность, — но и определил самого наблюдателя. Кто же, как не Одри, отправится по следам Рича? И потому, едва учуяв чужое сознание, а в нем знакомые Ричу черты, Деайним безошибочно подумал: «Добрый день, наблюдатель Брентон».

Казалось бы, и Одри, и Деайним имели только две возможности: страдать от пережитого шока или заняться ментальным мордобоем. Оснований у них было предостаточно. Для Одри Деайним — живая гробница Рича. Сама же Одри для носителя — демон, едва не погубивший его вторично. Враги, враги!

Но возможность знать все мысли и чувства, даже самые глубинные, может сыграть преинтересную шутку, А глубинным, истинным в отношении Деайнима и Одри оказалось чувство вины и стыда. Сильнее страха, горя и ненависти. Оно и понятно. Попробуйте ненавидеть или бояться человека, когда его пронизывает стыд перед вами, терзает сознание своей вины. И если он вдобавок в полной мере ощущает не только свою душевную боль, но и вашу… И притом вам не нужно тратить время на объяснения и заверения. Хотелось бы поненавидеть в свое удовольствие, а не получится. В результате и Одри, и Деайним, совершенно обезоруженные, более или менее примирились друг с другом и со своим положением — не сразу, конечно, но гораздо быстрее, чем даже может представить себе человек, ни разу не сидевший в чужих мозгах.

В течение двух дальнейших часов после примирения Одри и Деайним свирепо размышляли. Думать вдвоем в одном мозгу неудобно — вроде как баттерфляем в ванне плыть.

— У нас этот стиль называется «прыжок дракона», — сообщил Деайним. Слоем ниже промелькнули не мысли — скорее чувства: «Шаг к примирению. Девочку жалко. Я не имею права ее прези… да я и Рича ее не презираю… рать… не хотел бы, чтоб она… а пусть думает, что хочет… подумала… вот ведь глупо как… она знает, что я знаю, что она знает… а хорошо бы сейчас…» — Подвинься, мысль отдавил, — буркнула Одри.

«Именно, шаг к примирению… не хочу показывать… дуреха, а как спрятать… он в своем праве… что я на него на самом деле не сержусь… пусть думает… потому что стыдно, ох как стыдно…» — А ты за него не отвечаешь, Одри.

«Как бы не так… нет, но ведь правда… я не должна…» — Прекрати отвечать на то, о чем я не думала. — А вот это уже без задних мыслей.

— На то, о чем ты думала, что не думала? — Нежная ирония в самом тоне мысли, нежности слишком много — от нежелания обидеть, а оно как раз от желания именно обидеть.

— Сам не думай, о чем думаешь, что не думаешь. — Деланно-зло, ибо прощение просить все-таки надо (на дне мелькает «считай, что ты его получила», но неразборчиво). — Я ведь тебя насквозь вижу.

— Взаимно.