Туман

— Ты можешь вывести нас из Лондона, Крэбб? — спросил лорд Жервез.

— Я знаю только свой район да слегка окрестности, — сказал Крэбб. — Если уж я что знаю, так знаю это как содержимое собственной шляпы, но все, что за пределами, — это для меня полнейший мрак. Но еду я вам достану.

— Где ты взял то, что принес сегодня? — спросил Бентли.

— В незапертом магазине, — ответил Крэбб. — Там внутри был покойник.

Некоторое время все молчали.

— Народ сходит с ума, люди бросаются в реку, — продолжал Крэбб. — Я слышал дикие женские крики. Злые люди повсюду. Тут и там уже полыхают пожары.

— Что мы можем сделать? — спросил лорд Жервез.

— Вряд ли это надолго, — сказал Бентли.

— Почему — вряд ли? — спросил, помолчав, Крэбб.

— Ну, может, с неделю продлится, да? — предположил Бентли. — Или… или дольше?

— Откуда в Лондоне возьмется еда? Где людям ее искать? — спросил Крэбб. — Через три дня люди начнут пожирать друг друга. Я слышал отвратительные слова, их произносили во тьме незримые голоса, милорд. У меня от этого волосы встали дыбом.

— Где тот воздушный шар, Бентли? — дрожащим голосом спросил лорд Жервез. — Мы… мы могли бы им воспользоваться? Мы должны вывезти отсюда леди Семпл, должны, иначе она погибнет!

Шар хранился в лавке возле газовой станции, но Бентли не мог его отыскать. Крэбб сказал, что знает, где находится газовая станция, и проведет их туда, если Бентли объяснит, где шар.

— Но что вы будете с ним делать, милорд?

— Поднимемся в воздух и улетим прочь, — сказал лорд Жервез. — Это вполне возможно.

— А газ-то нам останется? — спросил Бентли и хлопнул себя по бедрам, словно ему в голову пришло что-то важное.

— О чем ты, Бентли?

— На газовой станции больше нет рабочих, милорд!

— Нет?

— Мы с Крэббом пойдем туда и выключим все установки, если сможем, — сказал Бентли. — Выключим, пока весь газ не вышел.

— Давайте, — сказал лорд Жервез. — Какой ужас, у меня так болят глаза. Это сводит меня с ума. Бедная Джулия!

— Ты мне поможешь, Крэбб? — спросил Бентли.

Они вышли вместе и пошли по улицам мимо убитых людей, зарев пожаров и кошмарных звуков. И Бентли был слеп. Но зрение Крэбба сохранилось в голове слепого. Наконец, они добрались до завода и забарабанили в дверь, чтобы проверить, вдруг по счастливой случайности внутри кто-то окажется. На стук прибежал сторож; у него сдали нервы, он цеплялся за пришедших и плакал, жалуясь, что все бросили его одного. Но он жил прямо здесь, в отличие от остальных.

— Сколько газа у вас осталось? — спросили они его, и, когда к сторожу вернулась способность говорить, он сообщил, что газохранилище заполнено газом, но тот быстро утекает.

— Надо перекрыть вентиль, чтобы не тратить газ понапрасну! — крикнул Бентли. И они отключили газ, понимая, что этим принесли во многие дома еще более горький мрак. Но Крэбб пообещал принести сторожу еды, чем облегчил ему муки выбора.

— Лондону конец, — сказал сторож. — Я слышу жуткие вещи.

— Жуткие вещи творятся сейчас, — сказал Крэбб. — Но жуткие вещи совершались всегда, друг мой. Я слеп, но не настолько, чтобы этого не замечать.

— Ох уж эта слепота, — посетовал сторож. — Я даже закурить не могу. Ужасно. Мы все умрем?

— Когда-нибудь да, — сказал Крэбб. — Это очевидно даже мне.

Они с Бентли отправились на поиски лавки, где лежал воздушный шар, и в поисках Крэбб один раз сбился с пути и сказал об этом вслух. У Бентли кровь застыла в жилах, ведь Крэбб был теперь его зрением, его жизнью и жизнью тех, кого он любил. А любил он не только свою жену, но и Жервеза Норта с Джулией Семпл, ибо они были созданы для любви, а Бентли обладал добрым сердцем.

Но Крэбб все же сориентировался, и они вернулись на площадь, так и не отыскав ангара с шаром.

— Завтра попробуем снова, — сказал Крэбб.

На следующий день они попробовали — но безуспешно.

На другой день опять — и снова провал. Но Крэбб приносил им еду, очень неплохую еду — замечательные блюда в горшочках и банках.

— Чтобы их достать, я ходил на Пикадилли и разбил окно, — сказал Крэбб. — Сущая правда, так и было. Надеюсь, еда хорошая. В темноте не разглядеть?

Они тоже остались без газа.

— Мы можем попробовать, — ответили они. Но ощущался лишь вкус тумана — густого, плотного, желтого, вязкого как тесто тумана. И ужаса, ибо с улиц доносились скорбные крики, звуки смертей и убийств.

— А что там на дне мешка? — спросил Бентли, когда все горшки и банки с консервами были выставлены на стол.

— Украшения, должно быть, — ответил Крэбб странным голосом. — Я подумал, дамам они придутся по душе. Нашел их на мостовой в открытой сумке, пощупал — похоже на бриллианты. Подошел к соседнему магазину, разбил окно и нахватал с горсть. А почему бы и нет? Кому они теперь нужны? Лондон умирает. Но у вас-то есть шар.

И снова повисла тяжелая тишина. Крэбб ушел — сказал, попробует узнать новости. Он легко двигался сквозь мрак, фигура, сотканная из тьмы и ночи. Лондон превратился в преисподнюю: стояла тишина, но в тишине этой раздавались крики. Одни лошади падали замертво, другие бродили сами по себе. На улицах полыхали пожары, вызванные столкновением экипажей; мрачные тени горели в огне, жарили конину на скрытых от взоров языках пламени; кто-то танцевал в пьяном угаре и падал в костры. Многие предлагали краденое золото в обмен на еду, драгоценности за горстку пищи, выходили на охоту. Они говорили — голоса говорили, — что река уже переполнена плавающими на поверхности трупами, и пожары распространялись дальше. В ночи раздавались безумные женские крики и дичайший смех. Оказавшиеся на грани гибели люди играли с собственной смертью: бросались в огонь, совершали преступления и творили непоправимое. Некоторые исступленно звали своих жен и дочерей, кричали маленькие дети и заблудившиеся старики. В церквях не умолкли молитвы; проходя мимо одной, Крэбб слышал, как слепой органист взывает к небесам сумасшедшей музыкой. Безумец старался для него.

— Какой жуткий, ненормальный мир, — сказал Крэбб. — Тьма окутала меня много лет назад. Но слеп не я, а этот город.

Он заговаривал с людьми, и одни вели себя смиренно, другие же — дико. Ему пересказывали слухи, престранные. Удивительно, как быстро слухи распространяются в темноте. Бешеные толпы шагали на восток и запад, на юг и север, или пытались шагать. Но мало кто знал, куда идет. Говорили, один человек с компасом привел тысячу других к реке и упал в воду. В парках было полно скитальцев. Богачи высовывались из окон, предлагая заплатить тысячи и падали жертвами убийц, убивавших их за деньги, которых они даже не могли найти. Один человек разжег костер из банкнот. Чей-то голос рассказал, что грабители вломились в банк и мешками тащат оттуда золото. Мостовые были покрыты толстым слоем скользкой жижи, повсюду валялись трупы. Народ напивался на берегу реки и бросался в воду. Люди прыгали из окон и падали слепым бродягам на головы.

На железнодорожных путях стояла тишина, никакого движения. В низовьях реки сгрудились заброшенные корабли. На телеграфах тоже было тихо, люди разбежались оттуда. Телефонные станции опустели. Внешний мир бросил Лондон и отрезал его от себя. Город тонул в яме, лежал на дне колодца. И все эти новости Крэбб собирал и пересказывал друзьям по возвращении. Но еще он приносил еду, и они ели в темноте. Он принес вино, и они напились в ночи. Постепенно они потеряли счет дням и ночам. Но каждый день (или ночь) Бентли с Крэббом пытались отыскать место, где хранился воздушный шар.

На десятый день они нашли его. В тот день леди Семпл уже, казалось, была при смерти.

С огромным трудом, хоть им и помогал сторож, они дотащили шар до газовой станции, и к ним присоединился лорд Жервез, оставив Джулию присматривать за больной матерью.

— Это наш единственный шанс, дорогая, — сказал он ей, уходя.

Он поцеловал ее в темноте, а затем поцеловал умирающую — ибо она непременно умрет, если они не спасут ее из этой мглы, — и ушел вместе с Крэббом и Бентли.

Они работали вслепую; глаза болели и ничего не видели; сердца трудились на износ: вязкий и грязный воздух только ухудшался из-за пожаров, которые охватывали все больше домов из-за безрассудства и сумасбродства сбитых с толку людей. И снова на час небо вверху слегка прояснилось. Они смогли разглядеть друг друга. А потом опять наступила тьма. При помощи сторожа, ставшего их рабом, рабом Крэбба (который работал за троих и вел себя спокойнее всех), они принялись надувать огромный шар. В кромешной тьме приходилось действовать с величайшей осторожностью, чтобы не повредить гигантский корабль — их единственное спасение. Наконец это чудовище начало чудесным образом раздуваться, как огромный мухомор посреди ночи. Постепенно шар натягивал веревки. Мужчины смогли на ощупь определить его пропорции, и от этого волнение чуть отступило.

— Мы выберемся отсюда, — сказал лорд Жервез. Он жаждал жить. Он был молод, влюблен, мир казался ему огромным и прекрасным. Но Бентли оказался достойнее него, а Крэбб так и вовсе стоил их обоих, хоть и был простым солдатом, покалеченным в дурацкой битве в далекой Индии. Он понукал их выпить — поднять себе дух. Потому что ему нравился голос Джулии Семпл, потому что он вспомнил ее дар и был рад помочь ей и ее возлюбленному.

— Когда это все кончится, Крэбб, ты ни о чем другом и мечтать не станешь, — сказал Жервез.

— Я всегда буду мечтать о многом — или же ни о чем вообще, — отозвался Крэбб странным возбужденным голосом. Ибо до сих пор он никогда не любил женщину, хоть и целовал многих. А ту, которую полюбил, никогда не сможет поцеловать.

Внешний мир был им чужд. Они затерялись во тьме посреди Лондона, были отрезаны от всех. Но шар все рос и рос. А потом остановился. Газ кончился.

Той ночью слегка прояснилось (а на дворе стояла ночь, хоть они об этом и не знали), и четверо людей принялись за работу на заводе; они запустили установки, чтобы произвести больше газа. Крэбб был сильным человеком, а теперь стал еще сильнее. Он трудился сам и поддерживал остальных, заставил сторожа, этого беднягу, делать все, на что тот был способен. Благодаря ему сторож почувствовал себя храбрецом. Это дар сильных людей, дар, по которому их можно распознать. Наконец шар встал ровно, и веревки, прочно прикрепленные к старому котлу, натянулись.

— А скольких он… выдержит? — спросил Крэбб. Никто не осмеливался задать этот вопрос. Шар был огромен, его сконструировали для особых гонок и ради науки, но всех он поднять не мог, и все это понимали.

— Максимум пятерых, Крэбб, — прошептал лорд Жервез.

Их было семеро, включая сторожа.

— Я останусь, милорд, — сказал Крэбб. — Как видите, я способен позаботиться о себе.

— Ты храбрый человек, — сказал лорд Жервез.

Он был не просто храбрым человеком, этот слепой бедняга. Если бы не он, что бы с ними стало? К этому времени они бы все уже были мертвы. Лишь благодаря ему у них появился этот единственный шанс.

Но если Крэбб остается, то кто второй? Той же ночью в квартире они — лорд Жервез, Крэбб и Бентли — решали, кто еще останется. Женщины находились отдельно, в другой комнате, где умирала перепуганная леди Семпл.

— Я останусь с теми, кто не сможет улететь, — сказал Крэбб. Все его понимали. Он сможет жить. Для него тьмы не существовало. Он сам утверждал, что глаза у него есть, а его сильный и спокойный ум был способен вынести все те ужасы, о которых он рассказывал. Они знали, что он не говорит им и половины всего, но воображение само дорисовывало недостающие части.

— Пусть будет так, Крэбб. Ты спас нас, — сказал лорд Жервез. — Когда все будет кончено, проси, что захочешь, и ты это получишь.

— Я останусь с Крэббом, сэр, — сказал Бентли. Он тоже был храбр, но при этих словах его сердце упало.

— Но твоя жена должна лететь!

— Должна, — согласился Бентли.

— А что насчет сторожа? — спросил Крэбб.

— Если я остаюсь, он может отправиться с вами, — ответил Бентли. — Он нам помог, без него мы не смогли бы накачать шар. Пусть летит.

Бентли позвал жену. Она пришла из квартиры напротив, ориентируясь по его голосу, и склонилась над ним, пока он рассказывал ей, что они решили. Она была еще совсем юной девушкой, не больше восемнадцати, и в этот час она всей душой была предана мужу.

— Я останусь с тобой, Уилл.

Никто не мог ее переубедить. На каждый настойчивый довод она отвечала презрительным смехом. Ни одна из озвученных ими причин не перевешивала любви к мужу.

— Я лучше умру вместе с ним. Не говорите мне больше ничего. Пусть сторож летит, — сказала она. Бентли поцеловал ее в темноте, которая показалась ему чуть светлее благодаря ее верности и любви, и жена заплакала у него на груди.

— Вывезите бедняжку леди Семпл отсюда поскорее, — сказала она, — иначе она погибнет.

Все понимали, что это правда. Слово взял лорд Жервез:

— Значит, летят леди Семпл, мисс Семпл, я и сторож. Хотя шар может выдержать пятерых. Как жаль.

— Так у вас будет больше шансов, милорд, — сказал Бентли.

Чем выше они смогут подняться, тем вероятнее попадут в воздушный поток, способный вынести их прочь из Лондона. Но они понимали, что этого может и не случиться.

— Не теряйте времени, — сказал Крэбб. Он был сильнейшим из всех собравшихся.

Им был необходим сильный человек, ибо туман мог стать еще хуже, гораздо хуже, чем сейчас. Тяжелый дым от множества пожаров стелился по земле; безветрие губило их, но благодаря тому же безветрию они до сих пор не погибли.

— Идемте прямо сейчас, — сказал Крэбб. Он на руках понес леди Семпл на завод, и в пути она заговорила с ним.

— Спасите мою дочь, Крэбб. Мне ни за что не выбраться отсюда живой.

— Мы спасем вас обеих, и никаких исключений, миледи, — радостно сказал Крэбб.

— О, какой кошмар, — простонала она. — Я ослепла, Крэбб? Я ничего не вижу… ничего! Я задыхаюсь!

— Вы увидите солнечный свет, свет божий, через каких-то полчаса, миледи, — сказал Крэбб. — Там, наверху, сияет свет — он должен там быть, думайте об этом. Прекрасный солнечный свет, такой яркий, какого я не видел последние десять лет, с тех пор как последний раз увидел в Индии. Там, наверху, солнце, миледи. Я помню сверкающие храмы из золота и мрамора. О да, там, наверху, светит солнце.

Они дошли до завода и шагнули внутрь. Сторож нервно поприветствовал их.

— Не оставляйте меня тут, джентльмены, не оставляйте, — в ужасе заплакал он.

— Молчи, — сказал Крэбб. — Никто тебя не оставит. Незачем скулить.

Но сторож был уже полубезумен. В Лондоне тысячи людей сошли с ума, и скоро эти тысячи превратятся в десятки тысяч. Да, там, наверху, сияло солнце, так сказал Крэбб. О, какой же он храбрый человек! Мог ли там быть солнечный свет, или солнца уж и не осталось в небе?

Они подняли больную женщину в корзину и уложили ее голову на колени Джулии. Сторож вцепился в переплетения прутьев и поспешно забрался внутрь. Но Жервез Норт обратился к Крэббу и Бентли.

— Оставайся здесь, если сможешь, Крэбб. Ты, Бентли, возвращайся к жене. Ей будет одиноко. Вы оба храбрые мужчины — храбрейшие. Я чувствую себя подлецом, оставляя вас здесь. Только не уходи, Крэбб. Если на высоте не будет ветра, мы приземлимся здесь. Здесь! Ты понял?

Все всё поняли и обменялись рукопожатиями.

— Я хотел бы пожать руку и мисс Джулии, милорд, — странным дрожащим голосом произнес Крэбб.

— Да, да, — сказал лорд Жервез.

И Крэбб обратился к девушке.

— Вы позволите пожать вам руку, мисс?

Джулия тихонько плакала.

— О да, вы храбрый человек.

— Несколько лет назад вы сказали: «Слепой бедняжка», — проговорил Крэбб. И нежно поцеловал ее руку. — Прощайте, мисс.

Жервез уже сидел в корзине.

— Все, Крэбб, можешь отпускать, — сказал он. — Прощай, Бентли; прощай, Крэбб.

— Удачи, и пусть для вас всех сияет солнце, — сказал слепой.