Помоги проекту - поделись книгой:
Лошади благополучно дождались нас. Мы их забрали, чтобы пасти самим. Только теперь Тегак не привлекался для этого. Конные охранники пасли моих лошадей сами и бесплатно.
Причину такой поблажки объяснил Аклан:
— Тебя должен сопровождать слуга. Тогда к тебе будет больше уважения.
А больше уважения — это больше денег. В том числе и для них.
Утром я наведался в припортовую таверну. Хозяин, одаривая меня мефистофельской улыбкой, налил вина и расспросил, как прошел рейс. Я рассказал с подробностями и закончил словами:
— Лоренцо Ардисонио заплатил нам по двойному тарифу всё до гроша, как и было указано в договоре.
— Образованного человека не обманешь, — сделал вывод трактирщик. — А почему ты не остался у него?
— Если у меня будет два предложения, какое-то обязательно окажется лучше, — ответил я.
— Тоже верно, — согласился он. — Только сейчас нет больше ничего. Зайди через пару дней. Может, что и появится. Хотя… — Трактирщик окинул меня внимательным взглядом: — Ты ведь и повоевать не против? Или я ошибаюсь?
— Ты прав, — сказал я.
— Вчера в деревне неподалеку от города, час на лошади на север, остановились наемники. Близко к городу их не подпускают, потому что грабят всё. Они ждут, когда им доставят продовольствие на дорогу до Константинополя. Называют себя Каталонской компанией, принимают к себе всех, кто умеет обращаться с оружием. Император Андроник — долгих лет ему жизни! — нанял их, чтобы прогнали неверных с наших азиатских владений. Говорят, пообещал им высокую плату.
— И сколько? — поинтересовался я.
— Сумма называют настолько высокую, что кажется мне неправдоподобной, — ответил трактирщик. — Не хочу выглядеть лжецом. Спроси у них сам.
Даже если плата окажется правдоподобно низкой, война — это самый прибыльный бизнес. Для победителей, конечно. Впрочем, иногда и побежденные навариваются неплохо на своих неудачливых соратниках. За короткое время можно будет нарубить деньжат и подобрать экипаж из толковых вояк. Я знал, что турки в конце концов поглотят Ромейскую империю. Но, может, успею отхватить недостающее на хорошее судно, пока это случится?!
Аклан сидел во дворе на положенном под стеной бревне, занимался изготовлением новой узды — орудуя изогнутой толстой бронзовой иглой, делал петлю на налобном ремне. Слева от него на бревне лежали моток просмоленных, толстых ниток и порезанная лентами кожа, а справа — готовый нащечный ремень. Внутренним чутьем он понял, что у меня что-то важное, поэтому отложил незаконченный ремень на бревно рядом с нащечным.
— Что ты знаешь о каталонцах? — задал я вопрос.
— Воевать умеют, стойкие. Ко всем, кто не франк, относятся с пренебрежением, задираются, поэтому с ними вместе никто не хочет служить, — рассказал он.
— Даже за хорошие деньги? — спросил я.
— За хорошие можно и катал
— Тогда позови еще трех человек, приведите лошадей и вооружитесь, — приказал я. — Поедем посмотрим, что это за компания, и узнаем, сколько им платят.
Я решил не надевать броню. Обул сапоги со шпорами — знаком принадлежности к рыцарскому сословию — и прицепил к поясу саблю. Думаю, хватит украшенного золотом оружия и конвоя из пяти человек, чтобы все поняли, что я — не простой воин.
День выдался, как назло, жаркий. Мы неспешно скакали по старой римской дороге на север. Впереди Тегак с наскоро изготовленным из моего сюрко знаменем, за ним я, а сзади, двумя парами, конные лучники. Первых каталонцев мы встретили в километрах трех от города. Это были альмогавары — низкорослые, в кожаных шапках, у некоторых защищенные кусками кольчуги, из-под которых свисали длинные черные волосы, с загорелыми лицами, поросшими длинными густыми бородами, в кожаных безрукавках поверх серовато-желтых холщовых рубах, в кожаных гетрах и сандалиях. За поясом, рукояткой вправо, короткий и широкий меч. Слева к седлу прикреплен круглый щит из ивовых прутьев, обтянутых кожей, и короткая пика, справа — кожаный мешок для добычи, уже наполненный у кого на треть, у кого больше, и второй с дротиками, от двух до четырех, трехгранными, бронебойными наконечниками вверх. Седла такие же низкие, как раньше, с короткими стременами, и уздечки особые, чтобы быстро развернуть коня. Только лошади были другие, крупнее, чем полторы сотни лет назад. Наверное, трофейные.
Я поздоровался с ними на диалекте, на котором говорили португальские альмогавары. Меня поняли. Сказать, что сильно удивились, — ничего не сказать. Если бы с ними поздоровался мой жеребец, эффект был бы слабее. Ответили все, но вразнобой.
— Где ваш командир? — спросил я.
— Там, синьор, — махнул один из них в ту сторону, откуда они прискакали. — В двухэтажном доме в центре деревни.
— Как его зовут? — поинтересовался я.
— Рожер де Флор, синьор, — ответил альмогавар.
Я поблагодарил и поскакал со своим отрядом дальше. Альмогавары долго стояли на месте, смотрели нам вслед и, наверное, пытались понять, кто я такой и откуда знаю их язык?
Чем ближе подъезжали к деревне, тем чаще попадались нам воины, конные и пешие. Они рыскали в поисках добычи. Увидев нас, кто-то прятался, а кто-то демонстративно выставлял напоказ добычу. Вместе с солдатами грабежом занимались и женщины разных национальностей и возрастов. Возле стоявших на деревенской улице и во дворах телег и арб бегала детвора, явно не ромейская. Видимо, каталонцы, как когда-то делали брабантцы, берут на войну свои семьи. Или обзаводятся женами в походе. Один грабитель — хорошо, а полтора — лучше.
Во дворе самого большого в деревне двухэтажного дома в тени под высоким платаном сидели за длинным столом девять мужчин в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. Их обслуживала пожилая крестьянка, скорее всего, хозяйка дома. Мужчины ели жареных кур и пили вино из больших бронзовых кубков, наверное, своих. Сомневаюсь, чтобы даже у зажиточного крестьянина было так много бронзовой посуды. Судя по манерам, то есть, по полному отсутствию таковых, эти люди считали себя рыцарями. Во главе стола сидел мужчина лет под сорок. У него были темно-русые волосы длиной до плеч и короткая борода. Лицо скорее северянина, чем южанина. Глаза с той безжалостной пустотой, какая появляется после многих лет безнаказанных убийств. На указательных пальцах рук по золотому перстню с полудрагоценными камнями: на левом — с огненным опалом, на правом — с розовым родонитом. В Западной Европе мало кто хорошо разбирался в драгоценных камнях. Часто цветное стекло считали драгоценным камнем и сильно возмущались, когда я называл истинную цену фальшивки. На главаре была шелковая алая рубаха, украшенная по вороту и краям рукавов золотой вышивкой, с треугольным разрезом спереди, в котором был виден золотой крестик на золотой цепочке, не толстой, но и тонкой не назовешь. Он держал в левой руке недоеденную куриную ногу и рассказывал что-то своим сокувшинникам, размахивая ею.
Я слез с коня, отдал повод спешившемуся Тегаку и подошел к столу. Встав напротив главаря, поздоровался на том испанском, на котором говорили во времена короля Афонсу и спросил:
— Ты — Рожер де Флор?
— Да, — ответил сидевший во главе стола и спросил сам: — А ты кто такой?
Я назвал свой западноевропейский псевдоним и сказал:
— Я слышал, ты набираешь рыцарей для службы Ромейскому императору.
— Тебя не обманули, — подтвердил Рожер де Флор.
— Сколько он обещает платить? — поинтересовался я.
— Рыцарю — четыре унции золота в месяц, конному сержанту — две, пехотинцу — одну, — ответил он.
— Предложение хорошее, — согласился я. — Настолько хорошее, что попахивает обманом.
— Пусть попробует нас обмануть. Тогда запахнет похуже, — пригрозил Рожер де Флор, оскалившись.
— Мне нравится такой подход к делу, — одобрил я.
— Сколько людей в твоем «копье»? — спросил он.
«Копье» — это тактическая единица, которая состоит из рыцаря и его сопровождения, трех-пяти человек. Хотя варианты могут быть самые разнообразные, от единицы до крупного отряда.
— Оруженосец и двенадцать конных сержантов-лучников, — ответил я.
— Неплохо, — произнес Рожер де Флор. — Тогда присаживайся, — показал он на место в конце стола и принялся доедать куриную ножку.
Я занял место рядом с толстым брюнетом лет двадцати семи, улыбчивое круглое лицо которого было покрыто курчавой бородой. У него были маленькие руки с пухлыми пальцами, густо покрытыми черными волосами. На мизинце правой золотой перстень с черным агатом. Я подумал, что мне в последнее время «везет» на толстяков, что познакомлюсь сейчас с каталонским вариантом Лоренцо. Хозяйка поставила передо мной деревянную тарелку со щербатыми краями и глиняную чашку, со сколотым в одном месте краем. Поскольку никто нас не обслуживал, я налил себе полчашки красного вина и взял из стоявшей в центре стола миски четверть жареной курицы.
— За ваше здоровье! — провозгласил я тост и осушил чашку.
Сидевшие за столом одобрили тост и выпили вместе со мной.
Мой сосед преставился:
— Я — Рожер де Слор из Руссильона. Мое имя слишком созвучно с командирским, поэтому все называют меня просто Роже. — На всякий случай он проинформировал: — Руссильон — это графство в составе королевства Мальорка, которое сейчас является вассалом Арагона.
— Младший сын? — спросил я, чтобы поддержать разговор.
— Четвертый, — ответил он. — Уже десять лет пытаюсь набрать денег на собственный фьеф, но все никак не получается, — разведя от огорчения руки, сказал Роже и улыбнулся весело, будто в несчастье есть скрытая радость.
— На войне с турками наберем, — пообещал я
— Ты не похож на безземельного рыцаря, — вмешался в наш разговор Рожер де Флор, глядя на меня с настороженным любопытством.
— Я был бароном, пока не поссорился с татарским ханом, — начал я и пересказал легенду о сожженном замке, убитой семье, мести и татарских мстителях, ищущих меня.
— Ты отомстил — это главное, — подбодрил меня руссильонский рыцарь. — Твои близкие на том свете похлопочут перед богом за тебя, — добавил он и перекрестился.
Вслед за ним перекрестились еще несколько человек. Я по понятным причинам воздержался.
— А ты по какому обряду молишься? — поинтересовался Рожер де Флор.
— Уже ни по какому, — ответил я, играя роль человека, перешагнувшего с горя черту, и сам задал вопрос: — А вы что, в паломничество собрались?
Дружный смех был мне ответом.
— Ты нам подходишь! — расставшись с настороженностью, весело произнес Рожер де Флор.
10
Мы медленно и уверенно движемся к столице Ромейской империи. Армия состоит из наемников каталонских, арагонских, наваррских, болеарских, сицилийских, итальянских и еще черт знает откуда. Я бы назвал ее не Каталонской компанией, а сборной Южной Европы. Рыцарей примерно три с половиной сотни, тысяча двести конных сержантов, в большинстве своем альмогаваров, и тысячи четыре пехотинцев, которых тоже по незнанию называют альмогаварами. Наверное, потому, что, как мне сказали, разжившись лошадью, пехотинец сразу превращается в альмогавара, чтобы получать в два раза больше. Воинов сопровождает примерно такое же количество маркитантов, проституток, любовниц, жен и детей. Не считая маленьких детей, все остальные часто меняются ролями, если подворачивается случай подзаработать. Не смотря на то, что из Фессалоники нам привезли большой обоз продуктов — муку, сыр, солонину, вино, лук и чеснок, эта орава, как саранча, пожирает все на своем пути. Продукты ведь раздали только состоявшим на службе воинам. Мне и моему отряду почти хватало, а вот прокормить еще и семьи не получилось бы. Рожер де Флор даже не пытается хоть как-то помешать грабежам. Наверное, понял, что подобные действия могут не в лучшую сторону изменить отношение к нему наемников. Они ему ничего не должны. Завтра развернутся и уйдут. С кем тогда будет воевать?!
Я еду на боевом коне, доспехи которого везет вьючная кобыла. Надо бы приобрести иноходца. Я решил не тратить деньги, а добыть его в бою. Рядом со мной скачет руссильонский рыцарь Рожер де Слор. Тоже на боевом коне, сером в «яблоках», маловатом для его веса. Роже сказал, что оба его коня, боевой и верховой, погибли в Италии во время войны с Карлом, королем Неаполитанским, а трофеев едва хватило на этого жеребца. Руссильонец из тех, кому нравится дружить со знатными людьми, а меня считают бароном. Где-то в обозе едет его содержанка — молодая смуглая и тощая сицилийка с суровым лицом, которая подолгу молчит, а потом взрывается и выпаливает за несколько минут больше слов, чем другая женщина за день. Детей у них пока нет. Рожер де Слор выкладывает мне подноготную командира Каталонской компании.
— На самом деле его зовут Рютгер Блюм. Он поменял имя, чтобы не знали, что его отец-немец из простых, служил сокольничим у короля Сицилии, а мать — сицилийка, внебрачная дочь бедного рыцаря. Заметно, что он не благородный человек, не то, что мы с тобой. Но лучше не говорить это нашему командиру, — предупредил руссильонец. — Отец умер, когда ему было восемь. Рожеру родственник, который служил сержантом у тамплиеров, помог устроиться к ним на галеру. Она в то время стояла на ремонте неподалеку от их дома. Рожер целыми днями пропадал на галере, вот дядя и взял его в команду. Не от хорошей жизни, наверное, пошел служить в таком возрасте. Поднялся у них до командира судна, но во время осады Акры мамелюками начал вывозить не тех, кого приказывали, а тех, кто платил лично ему. За это его отлучили от церкви и выгнали из ордена Тамплиеров.
Теперь мне была понятна реакция Рожера де Флора на мою безбожность.
— Он добрался до Генуи. Друзья одолжили ему денег, на которые он купил галеру и начал грабить купцов, в первую очередь тамплиерские суда, — продолжил рассказ Роже. — Говорят, неплохо нажился. В то время я не знал его, так что не могу сказать точно. Потом его позвал на службу Федериго, король Сицилии. Когда мы, встретились, он уже был вице-адмиралом, владел шестью галерами. Я нанялся служить на одну из них, чтобы заработать на коня. Подо мной их так быстро убивают, что не успеваю покупать.
— Купи броню лошадиную, — посоветовал я.
— Осталось раздобыть на нее деньги, — печально произнес руссильонец и продолжил рассказ о нашем командире: — Когда неаполитанцы осадили Мессину, Рожер нанял у генуэзцев еще четыре галеры, нагрузил все десять зерном и отвез осажденным в сильный шторм. Неаполитанцы побоялись выйти в море и помешать ему. Зерно продал в два раза дешевле, чем купил, а мог бы сделать на нем целое состояние! — с нескрываемой горечью закончил руссильонец.
Для простолюдина у Рожера де Флора были слишком широкие жесты. Наверное, в первую очередь его интересовали не деньги, а титулы и владения. С этим, как понимаю, ничего не получилось. После того, как Федериго Сицилийский помирился с Карлом Неаполитанским и Карлом Французским и женился на дочери последнего, услуги Рожера де Флора стали не нужны. Наемников спровадили в Ромейскую империю, бесплатно перевезя на своих судах и дав провиант на дорогу. Король Федериго мог посвятить в рыцари сына сокольничего одного из своих предшественников, но только не человека с подмоченной репутацией, отлученного от церкви. Наши промахи помнят до следующего промаха, а заслуги забывают сразу.
Это не двенадцатый век, когда рыцарем становился любой отважный парень, у которого был конь, кольчуга и копье. Теперь оснащение и оружие отступили на второй план. Рыцарь мог временно быть без кольчуги, сражаться пешим и любым оружием, в том числе стрелковым, но обязан быть или сыном рыцаря, или потомком рыцаря по мужской линии. Если в водоем не попадает свежая вода, он сперва превращается в болото, а потом и вовсе высыхает. Этот процесс немного замедляли венценосцы, которые могли сделать исключение, посвятить в рыцари любого. Национальность кандидата пока не играла значения. В эту эпоху существует всего две национальности — знатные и прочие. И так будет до тех пор, когда среди богатых станет больше незнатных. «Национальностей» так и останется две, только будут богатые и прочие.
Дружба со мной помогала Рожеру да Слору легче переносить трудности перехода. По крайней мере, у него было меньше забот с пропитанием. Руссильонец любил покушать, а на пир к Рожеру де Флору его приглашали не всегда. Если быть точным, редко. Видимо, сын сокольничего чувствовал скрытое презрение к нему со стороны потомственного рыцаря. Я же приглашал Рожера де Слора к столу постоянно. Меня в свою очередь снабжали мои конные лучники. Я обеспечил им заработок, который раза в четыре превосходил то, что они получили бы, охраняя купеческие караваны. Не говоря уже о дополнительных бонусах. Пользуясь тем, что все спишут на каталонцев, лучники грабили деревни, расположенные в стороне от дороги, по которой мы двигались в сторону Константинополя. Мои парни хорошо знали эти места, поэтому первыми добирались до неосвоенных и забирали самое ценное. Проблем с едой и вином у нас не было. Кое-что даже продавали менее удачливым сослуживцам. Точнее, отдавали в долг под будущую зарплату. Вскоре у нас появилась собственная телега, в которую запрягли мою кобылу и сложили наше имущество, в том числе и награбленное. Правила телегой Лукреция — сожительница Рожера де Слора. Она же и приторговывала излишками не без выгоды лично для себя.
В Константинополь мы въехали через Херисийские или, как чаще их называли, Адрианопольские ворота. От них начиналась (или заканчивалась) Месса — центральная улица города, самая широкая и нарядная, ведущая к императорскому дворцу. Предыдущим вечером в наш лагерь, разбитый в половине дня пути от столицы, приехали посланники императора — десять юношей из знатных семей, которые служили в его личной охране, — и согласовали порядок нашего прибытия в Константинополь. Я думал, нас расположат в пригородах. Впускать в город такую большую армию — смертельный номер. Видимо, дела у ромеев настолько плохи, что приходится рисковать. По обе стороны улицы Месса собрались зеваки, которые приветствовали нас радостными криками. Они стояли на обочинах, на балконах, нависающих над улицей, выглядывали из окон. За без малого восемьсот лет константинопольцы не изменились. Такие же крикливые и непостоянные, падкие на хлеб и зрелища. Разве что одеваться стали беднее, не в пример тому, как наряжались в прошлом. Мы были для них очередным бесплатным представлением и очередными лохами, которых так легко и забавно развести. Рожер де Флор, который не знал повадки этой стаи хитрых и беспринципных шакалов, упивался триумфом. Он был не первым варваром, которого покупали с потрохами, заплатив блестящей мишурой.
Наша пехота повернула налево, в казармы, расположенные неподалеку от Влахерского дворца, в районе Фанар, который находился возле бухты Золотой Рог. Рыцари и конные сержанты поехали дальше. Меня поразило, насколько запустел Константинополь. Особенно Эксокионий — район между внешними крепостными стенами и стенами Константина. Даже на Мессе были развалины, на которых стояли и сидели люди в лохмотьях — постояльцы этих шикарных апартаментов, и сады, огороды, пустыри. Казалось, что город состоит из нескольких деревень. Единственное, чего стало больше, — это церквей. К православным прибавились католические, которые легко было узнать по готическим наворотам. Впрочем, и у православных церквей появились статуи. Нам отвели трехэтажные каменные казармы неподалеку от императорского дворца, рядом с форумом Феодосия. Здесь всё рядом: Софийский собор, Акрополь, ипподром… Здание образовывало замкнутый прямоугольник с большим внутренним двором, посередине которого был круглый фонтан. В центре фонтана стояли четыре нимфы из белого мрамора, державшие на плече наклоненные кувшины, из которых лилась вода. Въезд во двор тоннельного типа был со стороны Акрополя, закрывался двумя толстыми дубовыми воротами, оббитыми железом. На первом этаже располагались конюшни с денниками в четыре ряда. На втором — жилье командира, состоявшие из кабинета, банкетного зала, спальни и личного сортира, а также помещения для прислуги, кладовые, кухня и две столовые: командирская человек на четыреста и для рядового состава тысячи на две. На третьем этаже находились спальни — несколько больших помещений с двухъярусными нарами в четыре ряда. Проходы были только между рядами. На нарах были постелены холщовые мешки, набитые соломой. Подушки и белье отсутствовали даже в спальнях поменьше, предназначенных для командиров. Обслуживали нас ромеи, которые состояли на службе у императора. Видимо, зарплату им задерживали, потому что обязанности свои выполняли медленно, с неохотой, будто делали нам большое одолжение.
На следующий день Рожер де Флор отправился со свитой из трех десятков самых приближенных рыцарей во дворец на встречу с Андроником Палеологом. Нашему командиру пообещали титул великого дуки — главнокомандующего императорским флотом, шестое место в табеле о рангах, — и руку Марии, дочери Ивана Асеня Третьего, племянницы императора Ромейского. Мой приятель Иван Асень Второй в гробу, наверное, перевернулся, узнав об этом. Меня не пригласили, о чем я нисколько не пожалел. Слишком я знатен, чтобы быть в свите. Могу затмить командира. Это он так считает, не подозревая, что мне до задницы многое из того, ради чего он рвет свою. Я насмотрелся за свою жизнь всяких владык, хватит.
Я пошел к цирюльнику, чтобы снять трехдневную щетину и узнать последние городские новости. Никак не избавлюсь от привычки узнавать новости по утрам. Это был одни из немногих поводов, по которому я раньше терпел телевизор. Теперь терплю цирюльников. Брил меня тщедушный мужчина с длинным острым носом, похожим на птичий клюв. Сходство с птицей усиливалось еще и тем, что цирюльник постоянно кивал головой, словно склевывал зерна. Но работал он великолепно. О таких говорят, что имеет легкую руку. Язык у него тоже был не тяжелый. Решив, что я не имею отношения к каталонцам, первым делом подробно рассказал о нашем вчерашнем прибытии.
— Теперь мы покажем туркам! — пообещал он и погрозил бритвой в сторону Босфора.
Дальше были жалобы на высокие цены на продукты, на постоянное повышение арендной платы, на засилье беженцев. Под конец, сделав компресс на лицо и подбритую шею влажными теплыми и чистыми салфетками, цирюльник сообщил:
— Сегодня генуэзцы собираются устроить шествие к императору. Хотят новых льгот. Захватили всю нашу торговлю, а всё им мало!
— Разве не венецианцы контролируют пролив? — удивился я.
— Венецианцев сразу после освобождения Константинополя прогнали и отдали всю торговлю генуэзцам, которые помогли победить латинян, — ответил цирюльник. — Теперь не знаем, как этих прогнать. Все наши купцы платят им. Говорят, имеют с нашей торговли раз в десять больше, чем сам император, и хотят новых привилегий. Неслыханное дело!
Очень даже слыханное. Хотеть еще больше — это так по-человечески!
Я вернулся в казарму, где меня ждал Тегак с оседланными лошадьми. Мы вдвоем отправились в порт. Для меня каждый город начинается с порта. Иногда им и заканчивается. Оруженосец ехал впереди и покрикивал на прохожих, которые не спешили уступать нам дорогу. Константинопольцы угадывали, что мы — приезжие, поэтому бросали вслед фразы типа «Понаехали тут!». Ничто не ново под луной. Обратил внимание, что горожане одеты не только беднее, чем раньше, но и не придерживаясь, так сказать, национальной моды. В шестом веке я по одежде мог определить, кто есть кто, а сейчас с удивлением смотрел на человека с европейским типом лица, одетого под турка или араба, и наоборот. Иногда попадались и вовсе экзотические варианты, соединяющие два, а то и три, национальные стиля. Мне показалось, что это результат бедности, выдаваемой за моду. На улицах было очень много нищих. На обочине под балконом лежал навзничь худущий старик в одной рваной и грязной рубахе, по бледному лицу которого ползали черные и зеленые мухи. Я думал, что он мертв, но заметил, что старик шевелит тонкими и бескровными губами. Наверное, на большее уже не осталось сил. Ближе к порту, по правой от нас стороне улицы, начался генуэзский квартал, а по левой — пизанский. Около сотни нарядно одетых генуэзцев стояли на улице между крайними домами и крепостной стеной, в тени ее, и кого-то ждали. Наверное, своих земляков, чтобы отправиться к императору за новыми привилегиями.
Мы выехали за город через ворота Неория. Охраняли их десяток стражников, вооруженных короткими копьями и кинжалами. Их металлические шлемы лежали на полке, приделанной к стене караульного помещения. Поверх рубах длиной до коленей надеты безрукавки из толстой кожи. Штанов я не увидел. Если и были, то короткие. На ногах — кожаные сандалии. На нас охранники не обратили внимание. Они внимательно смотрели, кто и что вносит в город. Наверное, есть какие-то ограничения, которые помогают охранникам переживать задержки зарплаты. Справа от ворот располагались склады генуэзцев, слева — пизанцев. Как и в шестом и тринадцатом веках весь берег бухты Золотой Рог был причалом, возле которого стояли суда со всех стран Средиземноморья, самых разных типов и размеров и с самыми разными грузами. Судов было так много, что большинство стояло вплотную друг к другу, носом к причалу. Погрузка-выгрузка происходила по двум сходням, опущенным с бака на причал. По одной спускались, по другой поднимались. Почти все грузчики работали в коротких штанах, похожих на шорты, и босые. Сходня прогибалась под мокрым от пота человеком, который нес мешок или корзину, и казалось, что вот-вот сломается. Ни леерного ограждения на сходне, ни страховочной сетки под ней. Упал, разбился — твои проблемы.
Я вспомнил, как во время первой практике на спасателе стояли мы в порту Новороссийск кормой к торцу причалу. С кормы на берег был подан трап. Я нес у трапа «собачью» вахту — с полуночи до четырех утра. На корме стояла парковая скамейка на чугунных ножках, на которой я и проводил эти часы, сидя или лежа. Из какого парка она была одолжена — сказать не могу, потому что случилось это до меня. Со скамейки мне видны были те, кто шел по причалу, но когда подходили к судну, попадали в «мертвую» зону. Сижу я как-то ночью и вижу, как от проходной к судну перемещается противолодочным зигзагом наш электромеханик, который, как и положено людям его профессии, был со сдвигом по фазе. Последние метры до родного судна давались ему с большим трудом. Вот он зашел в «мертвую» зону. Я ждал, что сейчас электромеханик поднимется по трапу, но этого не случилось. Мало ли какие неотложные дела могут задержать пьяного человека?! Прошло минут пять, а электромеханик все не появлялся. Я встал. Теперь мне был виден весь причал. На нем не было ни души. В тоже время я не слышал звук падения тела в воду. По неопытности я не сразу разрешил эту мистическую задачу. Даже подумал, что задремал, и электромеханик мне приснился. Ответ был проще. Повелитель переменных и постоянных токов, свернувшись калачиком, преспокойненько спал в страховочной сетке, как в гамаке. До судна он добрался, после чего автопилот вырубился, а неуправляемое тело выпало в осадок.
На противоположном берегу бухты Золотой Рог, как раз напротив, возвышалась каменная башня. В ней находится лебедка, которой натягивают железную цепь и закрывают на ночь или в случае опасности заход в бухту. За башней была крепостная стена, ограждавшая Галату. Это часть Перы, где испокон проживали иностранные купцы. Теперь часть этих купцов чувствовала там себя, как дома. В Галате сейчас заправляли генуэзцы.
Мы поехали вдоль берега, мимо судов с одной стороны и крепостной стеной с башнями с другой. Башни были разной формы, построены в разное время и по разным проектам. Объединяло их одно — запущенность. Крестоносцы доказали, что все эти башни гроша ломаного не стоят без смелых защитников. Таковых в последнее время в Константинополе не наблюдалось. Горожане воевать боялись, а на наемников не хватало денег. У меня были сомнения, что с нами расплатятся по-честному. Надеялся только на трофеи. Каталонцы производила впечатление парней, с которыми можно идти в бой.
Я остановился возле небольшой верфи, где на двух стапелях строили галеру и рыболовецкое судно, судя по выступающему с носовой части настилу, с которого будут высматривать рыбу. Руководил строительством калафат, как здесь называли подрядчика, — пожилой мужчина с короткой черной с сединой бородкой, который все время ругал плотников, брызгая слюной метра на три. Я поинтересовался у него, сколько будет стоить парусное двухмачтовое торговое судно размером со шхуну. Предупредил, что пока денег не хватает, просто прицениваюсь. Калафат долго юлил, а потом назвал цену. Даже если ее можно сбить процентов на двадцать, все равно получалось дороже, чем в Фессалонике, не говоря уже о Смирне.
Я проехал мимо ворот Перамы и церкви святой Ирины, за которой начинались склады венецианцев. Среди судов, стоявших у причала, выхватил нос русской ладьи с фигурой в виде лошадиной головы. Купец стоял на причале и о чем-то разговаривал с венецианским коллегой. Оба остались довольны разговором, что между купцами большая редкость. Венецианец зашел внутрь двухэтажного складского здания, первый этаж которого был раза в два выше второго, а русский — осанистый бородатый мужичок в низкой червчатой шапке с беличьим околышком и червчатом летнике, не смотря на жару, — остался у сходни, ожидая, пока по ней поднимется грузчик с большим тюком.
— Откуда приплыл? — спросил я купца по-русски.
— Из Киева… — он запнулся, пытаясь определить мой социальный статус, а потом решил, что лучше перестараться, и закончил: — …князь.
Я не стал опровергать, хотя по легенде был боярином.
— Кто у вас сейчас стол занимает? — поинтересовался я.
— Князь Иван Путивльский, — ответил купец.
Известие настолько поразило меня, что даже купец заметил.
— Не поделил с ним чего, князь? — спросил он, хитровато улыбаясь.
— Наоборот, в родстве состою с путивльскими князьями, — ответил я. — А по отцу как его величают?
— Сын Ивана, — ответил купец.
Может быть, внук или правнук. Алика передала нашим сыновьям франкское стремление к власти. Наверное, и внуков старшего сына она воспитывала. От воспоминаний мне стало грустно, поэтому возле следующих ворот, которые носили имя Друнгария, повернул в город.
Через венецианский квартал, следуя генеральным курсом на купол Софийского собора, добрался до форума Феодосия. Там повстречал процессию генуэзцев. Впереди ехали трое юношей на белых иноходцах и с флагами. Следом за всадниками медленно шли три солидных мужа в длинных, почти до мостовой, кафтанах из золотой парчи, застегнутых почти до низа на маленькие золотые пуговицы и с разрезанными до локтя рукавами. Мужи несли три ларца из черного дерева с золотыми или золочеными ручками. Далее степенно шагали плотной толпой сотен пять генуэзцев, разодетых в шелка и обвешанных золотом. На обочинах стояли зеваки, в основном нищета. Контраст между местными и пришлыми был разительный. Я подумал, что кичливость не доведет до добра генуэзцев, и поехал в казарму.
Поделиться книгой: