Мученики Колизея

IV

Молодой епископ

вадцать лет спустя после смерти Плакиды, в царствование того же Адриана в Колизее пострадал молодой епископ Елевферий. Он происходил от знатной римской фамилии, многие члены которой были консулами. Мать Елевферия была обращена в христианство апостолом Павлом и воспитала своего сына в святой вере. Четырнадцати лет от роду он уже был диаконом, восемнадцати лет священником, а на двадцатом году он был посвящен во епископа Иллирийскаго. Жизни он был чистой и благочестивой, знаний больших; имя его сделалось известным, ибо он проповедывал слово Христово со рвением и немало язычников обратил и вразумил. Слухи о нем дошли до Адриана; он послал к Иллирию одного из своих полководцев именем Феликса, чтобы взять и привести в Рим молодого епископа. Феликс нашел его в церкви, посреди большого стечения народа, проповедывавшего слово Божие. С гордою самоуверенностию Феликс вошел в церковь и был поражен тем, что увидел и услышал. Молодой епископ поучал народ; голос его звучный и мелодический, слова полные вдохновения, мысли высоты до тех пор неслыханной, лицо просветленное внутренним чувством, покоряли ему безмолвную и очарованную толпу. Она слушала его с благоговением и так высоко и так прекрасно было это поучение, что Феликс, объятый, как и другие, каким-то умилением, упал на колени. Толпа колыхнулась, солдаты, составлявшие свиту Феликса, изумились; молодой епископ обратил свои взоры на римского военачальника и сказал ему:

— Встань Феликс! Я знаю, зачем ты послан. Божия воля да совершится надо мною — я пойду за тобой и буду славить имя Господа повсюду.

И молодой епископ оставил паству свою и отправился в Рим. Достигнув большой реки, он заметил множество людей, которые ждали переправы, как и он сам. Он тотчас воспользовался стечением народа и стал поучать его, проповедуя Евангелие и его истины. Такова была сила и красноречие его, что все слушали его со вниманием, многие плакали, многие тут же обратились в христианство. Феликс, который в продолжение пути уже ознакомился с христианским учением, воскликнул:

— Не стану ни пить, ни есть, пока не приму святого крещения.

Молодой епископ тогда же окрестил его.

Когда оба они прибыли в Рим, их ввели в дворцовую залу, где стоял великолепный императорский трон. Император в богатой одежде, окруженный блестящею свитой, вошел и взглянув на Елевферия удивился. Красота его, благородство и достоинство в осанке и движениях говорили о его воспитании, высоком рождении, а выражение лица — о его прекрасной душе. Император знал, что отец Елевферия был три раза удостоен звания консула, что семейство его располагало богатством и могло похвалиться самым знатным родством и сильными связями. Он обратился к нему с некоторою благосклонностию и сказал:

— Каким образом могло случиться, что ты, человек знатной и богатой фамилии, одаренный, как я вижу, красотой замечательною, мог попасть в сети людей грубых, бедных и невежественных.

Елевферий молчал.

Адриан продолжал:

— Зачем молчишь ты?

— Что могу отвечать я тому, кто, не зная ничего, судит так решительно. Ты знаешь ли наше учение?

— Знать его я не хочу и презираю его, — ответил Адриан запальчиво. — Разве все вы не презираете богов, разве вы не отказываетесь поклоняться им? Разве вы не почитаете богом своим человека, справедливо за свои преступления приговоренного к казни?

— Слова твои, — отвечал ему молодой епископ, — свидетельствуют о твоем ослеплении и невежестве. Не могу я научить тебя, если ты не хочешь учиться, не могу просветить тебя, если ты хочешь оставаться во мраке.

— Не стану я входить с тобою в спор, — сказал император без гнева, — поклонись богам, и я оставлю тебя при почетной должности во дворце моем.

Но молодой епископ отверг с пренебрежением предложение императора; тогда приказано было отдать его палачам. Еще при императоре Августе казнь преступника должна была быть оглашаема в городе для того, чтобы народная толпа была свидетелем мучительной смерти осужденного. Глашатаи обошли Рим, призывая народ быть свидетелем казни христианина, привезенного из Иллирии. Стечение народа было большое и амфитеатр залит был зрителями сверху до низу. Император Адриан также находился в цирке. Елевферия ввели в арену отягченного цепями. Его красота и молодость тронули сердца многих зрителей, но что значило сострадание нескольких десятков лиц в сравнении с жаждой жестоких зрелищ, к которым привыкла римская чернь и все римское развращенное общество.

Елевферия приковали к решетке и должны были сжечь живым, но Елевферий не смущался предстоявшим ему мучением.

— Римляне, — воскликнул он, — слушайте, что я скажу вам. Есть один Великий, Всемогущий Бог! Его вам называли, о Нем вас учили великие апостолы Петр и Павел. Я буду служить Богу, а муки, которыми вы мне грозите, считаю ни во что; мне сладко умереть за моего Спасителя.

Огонь разожгли, но он не сжигал молодого епископа.

— Слыхали вы, — продолжал он, обращаясь к зрителям, — о трех юношах, брошенных в пещь огненную? Огонь пылал, а они пели хвалу Богу истинному, невредимые и исполненные веселия. Вот и я, с детства поклонявшийся Богу, я, епископ, знаменую себя крестным знамением (и он перекрестился) и призываю на себя Божие благословение и Божию защиту.

В это мгновение огонь погас, и молодой епископ, невредимый и спокойный, встал с раскаленной решетки.

Все зрители и сам император были поражены, но нашли объяснение этому чуду, как все люди неверующие.

— Он маг и чародей. Восток славится своими колдунами издавна, — заговорили в толпе.

Император приказал взять Елевферия и заключить его в тюрьму. Префект Корив обещал приготовить такие орудия казни, что никакое чародейство и колдовство не спасут Елевферия от смерти. Но напрасно ухищрялся префект, напрасно злобствовал Адриан. Чудом спасал Бог от смерти молодого епископа. Префект, бывший свидетелем всякий раз его чудного спасения, уверовал сам.

— О великий император, — воскликнул он, увидя опять молодого епископа здравого и невредимого, — уверуем в Того, Кто спасает этого юношу от неминуемой и страшной смерти. Я верю, что он служитель истинного Бога! Жрецы Юпитера, Юноны и Геркулеса не пошли бы на верную, жестокую смерть, а если бы были преданы огню, горячей смоле, зверям, как этот праведник, то давно бы погибли.

Слова префекта поразили императора Адриана; он вознегодовал и разгневался.

— Как? — воскликнул он в неописанном раздражении, — и ты осмеливаешься говорить так, и ты, префект, изменяешь и мне, и нашей религии? Я осыпал тебя милостями, а ты теперь принимаешь сторону ненавистных христиан, презренных невежд и нищих? Ты умрешь смертию, которая всех их ожидает.

— Великий император, — сказал префект, — выслушай меня. Пока я не верил, я был верный исполнитель твоих приказаний, но как могу я поступить против моей совести? Я предпочитаю умереть, но не буду кривить душой. А ты подумай, за что ты казнишь стольких невинных. Кого они обидели? Кому сделали зло? У кого что отняли? Напротив, их закон есть любовь, и они делятся с бедными тем, что имеют. Посмотри, с каким смирением они выносят все бедствия, с какою кротостию переносят оскорбления, с каким мужеством принимают мучительную казнь!

Император не отвечал ни слова, но подал знак рукой, и ликторы бросились на префекта; но он освободился от рук их и упал к ногам молодого епископа.

— Моли за меня Бога твоего, да спасет Он душу мою и помилует ее. Его одного я исповедую и умру за мое убеждение с радостию.

Молодой епископ, проливая слезы радости, благословил его и возблагодарил Бога за его обращение. Ликторы схватили префекта и, по приказанию императора, вывели его на средину арены и отрубили ему голову.

Елевферия отвели в темницу. Она была ужасна; это была темная, смрадная яма, в которой едва можно было поместиться. В этой ужасной темнице погибли многие от болезни и голода, многие сошли с ума от отчаяния. Но отчаяние не могло коснуться души молодого епископа; любовь к Богу, уверенность, что он переносит краткое земное испытание, давали ему ясность душевную и мир сердечный, а с этими великими благами человек не может быть несчастлив. Ясность души и мир сердца суть великие нравственные силы. Они порождают и укрепляют непоколебимую решимость погибнуть без трепета за правду. Когда железные двери тюрьмы затворились за Елевферием, он упал на колени и в молитве вознес душу свою к Богу; в этом умилении не чувствовал он страданий тела, но испытывал восторги души, призывая на себя великость Божией благодати. Сила молитвы бесхитростной и горячей велика. Она наполняет сердце умилением и мужеством. Его оставили без пищи, и когда чрез несколько дней, по приказанию императора, стражи вошли в темницу, то, к крайнему своему изумлению, они нашли Елевферия здоровым и столь же непоколебимым, как и прежде. Адриан был раздражен, приказал привязать его к лошадиному хвосту и выпустить на волю дикую лошадь.

Приказание было исполнено, но Божия воля хранила мученика. Он был дивною силой приподнят с земли и посажен на коня. Конь помчал его через Римскую широкую Кампанью (бесплодную степь, которая и доселе окружает Рим), переплыл реки, вторгся в горы, взлетел на одну из самых высоких Апеннинских скал и стал, как вкопанный. Чудное зрелище открылось глазам мученика. Вдали, у подножия скалы лежали зеленые долины, блестевшие яркими цветами полудня, благоухание их было столько же приятно, как чистота горного воздуха. Журча сбегали горные ручьи в долину, орошая блестящие каменья своими прозрачными струями и осыпая их алмазами водяных пузырей; золотой песок дна виднелся явственно сквозь прозрачную, как хрусталь, воду. Столетние деревья стояли величественно, и сквозь их густые ветви и листву едва проникали лучи яркого солнца. Этот чудный вид горной природы был прекрасен, но какой красотой должен он был сиять для Елевферия, после смрадной, лишенной света и воздуха тюрьмы! Молодой епископ сошел с коня, упал на землю и во прахе, в слезах благодарил Господа за свое чудесное избавление. Утолив голод плодами, а жажду водой потока, он упился, как нектаром, горным воздухом и сошел в долину. Природа юга — мать добрая. Она дает человеку все нужное ему в изобилии. Елевферий под сению вековых дерев у подножия высокой горы нашел углубление, похожее на пещеру. Он уложил в ней слой мягкого мха и устроил себе жилище. Над ним сияло голубое небо, вокруг него благоухая стлалась узкая долина; роскошная природа прельщала взоры его, куда бы он ни обратил их. Он был один с Богом, молился Ему ежечасно и благодарил Его пламенно. Так прожил он несколько недель вполне счастливый и спокойный.

Однажды охотники заехали в горы и увидели человека окруженного дикими зверями. Собравшись вокруг него, звери не только не угрожали ему, но казалось хранили его. Изумленные охотники возвратились в Рим и рассказали о том, что видели. Слухи эти дошли до императора Адриана. Он приказал отряду воинов идти в горы и схватить этого человека, который, как ему донесли, был Елевферий.

Когда воины достигли долины, то нашли благочестивого отшельника, окруженного дикими зверями, которые, по-видимому, никогда не оставляли его. Часто римские войска храбро сражались с варварами и завоевывали целые области, но сражаться со стадом диких, свирепых зверей им приходилось в первый раз; притом самый вид невредимого пустынника, окруженного как стражей зверями, охватил их ужасом и изумлением. Несмотря на приказание своих начальников, солдаты, перепуганные и смущенные, отказались от наступления. Они остановились и не шли вперед; несколько старых ветеранов сделали два, три шага вперед, но рыкание зверей и их свирепый вид внушили им страх и опасение быть мгновенно растерзанными; они поспешили отступить. Елевферий, увидав солдат, подал знак и звери послушно легли у ног его. Тогда он громким голосом приказал им удалиться, и они, как послушное стадо овец по голосу пастуха, медленно встали и ушли в ущелия гор. Елевферий обратился к солдатам и сказал:

— Вы сами свидетели воли Божией, вы видите, что и дикие звери повинуются голосу служителя Единого Бога.

Пораженные солдаты не смели коснуться Елевферия, но он сам отдался им и приказал исполнить волю императора и вести его в Рим. Солдаты не осмеливались подойти к нему и предложили ему остаться, но он отвечал, что не желает подвергнуть их жестокому наказанию от языческого императора и отправился с ясным духом в Рим. Он был встречен толпами бежавшего ему навстречу народа; все дивились; одни дивясь злобствовали и, приписывали все эти чудеса чародейству, другие, пораженные рассказами солдат, уверовали.

Адриан приказал народу собраться в Колизее, чтобы присутствовать при казни христианина. Елевферий знал, что час воли Божией пришел, что земная жизнь его скоро кончится, что на сей раз он будет предан смерти и шел ей навстречу с мужеством верующего, с надеждой на другую, лучшую жизнь. Пострадать за веру Христову казалось ему участию светлою и завидною. 15 декабря 138 года по Р. X., среди Колизея, залитого толпами разряженного и ликующего народа, Елевферий был обезглавлен и отдал Богу свою чистую, великую душу.

В ту минуту, когда голова его упала отделенная от тела и кровь хлынула ручьем и насытила песок арены, окрашивая его пурпурною струей, старая женщина вбежала стремительно и бросилась на тело обезглавленного мученика. Гул удивления, ропот толпы, возгласы, свидетельствовавшие о жалости, которая пробудилась в сердцах многих, особенно в сердцах женщин, встретили старую мать мученика. Но она ничего не видала и не слыхала. Она обнимала умершего сына, и слезы ее текли и смешались с его кровию. Император Адриан осведомился, кто она, и узнав, что это Анфия, мать Елевферия, и притом христианка, приказал тотчас убить и ее. Она была умерщвлена в ту же минуту.

Ночью оба тела были взяты христианами и похоронены за воротами Рима, откуда по прошествии нескольких дней были перевезены в город Риэти. В царствование Константина над могилой сына и матери воздвигнута была великолепная церковь и с тех пор бесчисленное множество богомольцев стекается в эту церковь поклониться праху этих праведников. Святая церковь причла их к лику Святых.

Мы не можем закончить этого повествования, не сказав несколько слов об императоре Адриане, гонителе христиан. В день смерти молодого епископа и его матери, он оставил Колизей, чувствуя себя нездоровым. Болезнь скоро обессилила его; он томился еще два года и умер в городе Баии. Ему наследовал Антонин.

V

Отрок Потит

нтонин, как и Адриан, преследовал христиан. Кровь их продолжала литься потоками в Колизее; тела их большею частью тайно уносились христианами и предавались погребению или в окрестностях Рима, или в катакомбах. Мы не можем не привести здесь весьма трогательной надписи на одной из могил в катакомбах, свидетельствующей о том, что малые дети, воспитанные в непоколебимой вере во единого Бога и в любви к Нему, подвергались мученической смерти.

Они, подобно своим родителям, переносили страдания с кроткою покорностию.

«Александр не умер — он живет над сводом звездным, он пострадал при императоре Антонине и был предан смерти в ту минуту, когда на коленях молился Богу истинному. О несчастные времена, когда мы подвергаемся смерти даже в минуту молитвы за обедней! Что ужаснее такой жизни? Еще ужаснее то, что нам запрещают погребать родных и друзей наших. Но Александр живет теперь в месте светлом: на земле он жил недолго — только 4 года и 10 месяцев».

А вот и другая надпись: «Здесь погребены муж, жена и дети их, умершие за Христа, а я, смиренная служанка их, поставила на их могилах крест и начертала сию надпись».

Таким образом эта надпись свидетельствует, что все семейство подверглось казни и от него спаслась одна служанка, которая и отдала последний долг пострадавшим господам своим.

Между многими христианами, погибшими во время правления императора Антонина, христианская церковь признала святым обезглавленного в Колизее отрока Потита. Он был родом из Сардинии, сын богатого язычника, гордившегося своим положением, сильным родством и связями. Когда Потиту было тринадцать лет, он случайно нашел христианские писания и, прочитав их, исполнился духовной премудрости и разума и, отправившись тайно от отца к христианам, принял у них святое крещение. Отец Потита, по имени Гилас, питал непримиримую ненависть к христианам, хотя не знал ни их учения, ни образа их жизни; ему было известно только то, что они почти все бедны и что богатые, вступающие в их среду, раздают свое богатство и становятся добровольно такими же бедняками. Императорские эдикты повелевали после казни всякого христианина отбирать его имущество и оставлять семейство в крайней нищете. Можно представить себе ужас, негодование и скорбь Гиласа, когда он случайно узнал, что его любимый тринадцатилетний сын принадлежит к этой всеми гонимой, презираемой и презренной секте. Скорбь его равнялась его гневу и он, не вступая с сыном ни в какие прения, схватил мальчика и запер в отдаленной, маленькой комнате своего дома и произнес только следующие слова:

— Сиди без хлеба, посмотрим, как твой Бог накормит тебя.

Тяжко было Потиту. Он готов был отдать отцу не только земное свое счастие, но и самую жизнь свою; он привык безусловно, с любовию и кротостию повиноваться ему и исполнял это без усилий над собою, ибо крепко любил отца, но считал себя не в праве отдать отцу свою душу. Уверовал он во Христа, душу свою отдал Христу и не мог изменить учению Христову. Не мог он покориться отцу в деле веры и страдал тяжко при мысли, что огорчает столь нежно любимого и чтимого им отца. В молитве, как всякий истинный христианин, искал он прибежища как в минуты счастия, так и в минуты скорби. Он стал на колени, открыл душу свою Богу, вознес ее к Нему и просил утешения.

— Господи, — молил он, — Ты видишь, Великий, сердце мое! Помянув Твою заповедь, я чту отца моего и повинуюсь ему, но Тебя, меня создавшего и пролившего на меня грешного луч Твоей благодати, не могу я отдать ему, не прозревшему, слепому идолопоклоннику. Подай мне силу перенести скорбь мою и тягость моего невольного отцу непослушания. Ты отец мой небесный, я поклоняюсь Тебе и не дерзаю в угоду отца земного отречься от Тебя, Бога истинного, и поклониться кумирам. Вразуми отца моего и пошли мне нести мое иго, — иго мое благо есть, по словам святого Евангелия. Обрати на меня лицо Твое, помилуй меня и подай мне твердость духа.

Помолясь и пролив горячие слезы печали, мальчик осенил себя крестом и заснул тихо и спокойно, умиротворенный молитвой.

Но Гилас, отец его, не спал. Он испытывал тяжкую, безотрадную муку. В нем боролись различные чувства. Гнев, негодование и ужас при мысли, что столь любимый им сын сделался христианином, терзали его сердце. Он страшился за сына: какая участь постигнет его, если узнают, что он принадлежит к преследуемым законами христианам, участь его в таком случае заранее была ему известна. Позорная казнь ожидала мальчика — и при этой мысли несчастный отец содрогался. Гнев порой заглушал в нем ужас. И как мог сын его, богатый, знатный, узнать и примкнуть к этим бедным и низким людям, которые зовут себя христианами? Среди их находилось множество рабов, множество простолюдинов, и все они один другого считали братьями. Брат — раб! Какая превратность понятий! — так думал непросвещенный слепой язычник, не понимая великого равенства пред Богом, равно создавшего как вельможу, так и раба и завещавшего любить ближнего, как самого себя. Но сила любви родительской так велика, что гнев, негодование и презрение могут подавить ее на время, но не в состоянии не только уничтожить, но и умалить ее. Трудно, тяжко отцу, как бы раздражен и свиреп он ни был, карать сына. Любовь родителей к детям — величайшая на земле любовь. Выше ее одна любовь к Богу. Гилас, ревностный поклонник идолам, страстный ненавистник христиан, ум которого был полон лживыми о них рассказами, нелепыми клеветами, измученный противоположными чувствами, волновавшими его сердце, встал рано утром после бессонной ночи и пошел к сыну, которого запер и лишил пищи.

— О, сын мой, — сказал он, входя к нему, — не огорчай меня, я так люблю тебя!

— Отец, — отвечал отрок, — Бог видит мое сердце; чтоб успокоить тебя, я готов сделать все тебе угодное, и мысль опечалить тебя мне всегда была и будет противна.

— Когда так, то принеси жертву богам, — сказал обрадованный Гилас.

— Богам! Но я их не знаю. Я знаю, люблю, молюсь, поклоняюсь единому Великому Богу.

— Но ты читал эдикты. Всякого, кто откажется принести жертву богам, ожидает лютая казнь. Ты мой единственный, любимый сын. Пожалей себя, пожалей меня.

— Знаю, что ты любишь меня, но скажи мне, отец, если бы тебе предложили выбрать для меня минутную муку или вечное блаженство, что бы ты выбрал?

— Конечно твое счастие, блаженство, как ты выражаешься.

— Суди же сам, могу ли я отречься от Бога и из-за страха казни, могу ли я за минутную муку отдать вечное блаженство, уготованное ведующим Бога и исповедующим Его.

— Ты говоришь непонятные мне слова. Какое блаженство? Где оно?

— Отец, умоляю тебя, выслушай меня, позволь привести тебе наших пастырей, и они научат тебя великим истинам.

— Молчи, — сказал разгневанный Гилас, переходя от просьб ко гневу. — Как осмеливаешься ты предлагать привести в благородный дом мой тех бедняков и бродяг, которые хитро уловили тебя в свои сети?

Потит вздохнул глубоко, и на лице его изобразилась великая печаль.

— Отец, — сказал он, — ты не знаешь их, ты не слыхал…

— И не хочу знать и слышать, — прервал его Гилас запальчиво. — Не осмеливайся поминать их, слышишь! А теперь я тебе приказываю поклониться богам, и принести им жертву.

— Отец, пощади меня. Богов твоих я не знаю, а идолам поклоняться не могу, ибо это есть отречение от моего Бога. Возьми жизнь мою, но душу мою я отдаю Создавшему меня.

— Я вижу, что тебя не трогает скорбь моя, но я не прошу тебя пощадить меня; пощади самого себя. Что станется с тобою? Могу ли я скрыть от домашних, от родных, от друзей, ото всего народа, что ты отказываешься поклоняться богам?

— Зачем скрывать, — сказал Потит, — я не желаю скрывать.

— Но несчастный, — воскликнул Гилас, — тебя казнят позорною казнию, тебя отдадут зверям на растерзание, тебя, которого я любил и холил, тебя с детства охраняемого от всякой беды. Ты еще слабый и нежный ребенок, пожалей себя и меня!

— Поверь, отец, мне легче быть растерзанным зверями, чем огорчать тебя! Но я не могу и для тебя отступиться от Бога. Я в Его воле — и моя воля ничтожна в этом случае. Прости меня, что я ослушиваюсь своего отца земного, исполняя свой долг в отношении другого Отца моего, Отца небесного.

Потит, сказав слова эти, упал на колени. Слова отрока и его волнение произвели на Гиласа глубокое впечатление. Он знал, что с самого раннего детства кроткий сын исполнял всякое его приказание, что малейшее его желание было ему законом… а теперь откуда сошла на этого ребенка такая непоколебимая твердость и сила? Он глядел на него недоумевая. Потит, заметив, что отец его смущен и гнев его утих, продолжал с одушевлением:

— Отец, уверуй во Христа! Согласись узнать учение Его. Оно так высоко, так божественно чисто. Сравни его только с тем, чему учат жрецы ваши и что они рассказывают о богах своих. Вспомни, что Юпитер, по их же словам, предается неумеренному гневу, напивается пьян с другим богом Бахусом, что жена Юпитера Юнона зла и сварлива. Разве не правда, что Меркурий лжет и хитрит, Венера обманывает, сын ее, слепой Купидон, наносит раны всякому, кто ему попадется. Разве не правда, что все эти так называемые боги полны пороков самых низких, которых всякий добрый человек должен гнушаться. Что ж это за боги?

— Но никто и не верит им, — сказал Гилас. — Боги — это аллегория. Нептун изображает хлябь морскую, воды, Церера плодородие земли, Юпитер свет и воздух, и все в этом роде.

— Стало быть воздух — бог, вода — бог? Нет, отец, ты сам этому не веришь, как же хочешь ты, чтоб я поверил и поклонился этим вымышленным богам?

— Да я и не прошу тебя верить, скажи только, что веришь и принеси жертву, чтобы спасти себя и меня. Я умру, если ты погибнешь.

— Солгать! — воскликнул Потит с силой. — Я лгать не могу. Ложь грех смертный.

И отец, и сын замолчали на минуту.

— Но если ты сам признался, что не веришь своим богам, — продолжал Потит с жаром, — то скажи же мне, кто сотворил этот прекрасный мир, твердь небесную, блистающую звездами, землю, украшенную зеленью лесов и лугов и яркими, прелестными цветами? Кто создал блестящие струями реки, грозное море, великие горы, все то, что веселит взоры людей, что прельщает их, что подавляет чувства их своим величием? Взирая на всю красоту эту, как не любить Творца вселенной, как не любить людей — братьев, благополучие которых Господь устроил, наделив их благами земными.

— Кто научил тебя говорить так? Никогда не слыхал я от тебя прежде ничего подобного.

— Научил Тот, Кто пришел на землю свидетельствовать об Отце Своем небесном и свидетельство Его истинно. Когда ты узнаешь учение Евангелия, с глаз твоих спадет скорлупа слепоты и неведения. Ты тогда узнаешь истину.

Гилас слушал сына и с удивлением глядел на него. Сила спокойная, но великая, великое одушевление и ясность духа выражались в чертах лица Потита, будто осветились они внутренним сиянием, светом чистой, верующей души. Гилас уразумел, что сын его находится в высшем настроении, одушевлен чем-то высоким и хорошим, чего он понять не мог, но бессознательно чувствовал, и вдруг в порыве родительской любви обнял сына и сказал ему:

— Береги себя, умоляю тебя. Теперь я ни на чем не настаиваю, но надеюсь, что ты поймешь свое заблуждение и будешь мне послушен.

— Во всем всегда, — сказал Потит, — исключая моей веры.

— После… после… — сказал отец и поспешил возвратить свободу сыну.

Потит, пораженный до глубины души этим тяжелым разговором и необходимостью ослушаться столь нежно любимого отца, почувствовал непреодолимое желание уединиться и в тишине гор и лесов воз несть свою душу к Богу и Ему исповедать скорбь свою, ибо сердце его было растерзано при мысли, что он не мог повиноваться отцу. Он в тот же день просил у отца позволения оставить, на некоторое время, дом его. Гилас был удивлен, но не только позволил Потиту совершить путешествие, но еще обрадовался, что это отсутствие избавит сына от опасности быть признанным за христианина.

На другой день рано утром Потит вышел из города и, пройдя многие города, деревни, долины и леса, вошел в горы, где не было и следа человеческого. Там он поселился в диком ущелье, с обеих сторон стесненном высокими горами, так что видно было лишь небольшое пространство синего неба. Непроходимый густой лес покрывал горы и поток, шумящий, холодный и чистый стекал вниз и, проложив в ущелье глубокое русло, катил в нем свои бурные шипящие волны. Среди этой величественной природы, питаясь плодами и кореньями, утоляя жажду алмазными струями чистой воды, молясь непрестанно Богу, жил Потит и дух его просветлялся. Горячая молитва уносила его в неведомые немолящимся области духовные, он забывал все земное, предавая всего себя воле Божией и покоряясь ей заранее. Видения, ниспосланные свыше, открыли ему часть ожидавшего его испытания. Ему стало известно, что он пострадает за веру, но прежде того обратит многих на путь истины. Вся душа отрока исполнилась великими помыслами и мысль, что он спасет других, спасая свою душу, еще более распаляла его ревность на служение Богу и одушевляла его великим стремлением. Проведя в молитве несколько времени, мальчик пошел в ближний город. Зачем он шел туда, он не сознавал, но какое-то желание влекло его, хотя он не знал, что там ожидает его.

Когда он вошел в город, то очутился среди большой толпы народа, которая шумя шла по улицам, не замечая его — да и чем мог привлечь внимание праздной толпы этот скромно одетый мальчик? Усталый и голодный, он дошел до форума и присел на мраморную скамью. Пред его глазами возвышались чудной архитектуры богатые здания, блиставшие мрамором и золотыми украшениями. Колонны и портики дворцов, публичных бань и храмов, языческих храмов, столь ему ненавистных, поражали своею красотой и богатством. Пока он сидел, глядя задумчиво на проходившую шумящую толпу, два старые сенатора сели около него и привлекли его внимание своим разговором.

— Плохое дело, — сказал один из них, — и понять нельзя, за что боги так жестоко наказали нашего друга благородного Агафона.

— Да, великое несчастие, — продолжал другой, — постигло его: его молодая и когда-то прекрасная супруга лежит в тяжкой болезни. Он так любил ее, а теперь не может видеть ее без содрогания и, говорят, не входит в покой ее.

— Да и кто мог бы войти туда? Кириакия, говорят, покрыта язвами, от которых распространяется зараза. Ее конечно бросили бы и рабы, если бы воля господина не заставляла их под страхом побоев и даже казни ходить за ней. Знакомые, друзья, подруги, конечно, давно ее оставили и не переступают ее порога. Кому охота видеть это ужасное омерзительное зрелище живой, но покрытой язвами женщины. Она внушает всем понятное отвращение.

— О язычники, о слепцы! — подумал Потит, — так вот к чему привело вас поклонение идолам! Больная оставлена знакомыми, друзьями, даже родными и мужем! Как прекрасно зато наше учение; оно приказывает ходить за больными, даже когда они и не связаны с нами узами крови, ибо все люди братья во Христе. Сама церковь наша молится за страждущих, плененных и за спасение их, молится за людей в немощах лежащих.

О Боже! Она язычница, но Ты Великий яви на ней милость Твою.

— Взгляни на эти клубы дыма, выходящие из храма Юпитера, — сказал один сенатор другому, указывая ему рукой на великолепный мраморный храм, — там Агафон приносит еще и еще жертвы разгневанным богам. Он не жалеет денег, но все напрасно! Самые искусные врачи созваны, но они не могут помочь несчастной страдалице. Вчера, когда я проходил мимо богатого ее дома, то слышал вопли рабов, конечно притворные вопли. Все они будут рады, когда Кириакия умрет и избавит их от необходимости услуживать ей. Говорят, что кончины ее ждут с часа на час, и все готовят для богатых похорон.

— Зайдем узнать о ней. У входа в портик сидит невольник, который отвечает на вопросы проходящих, давно уже не переступающих за порог этого зачумленного дома. Говорят вчера она страшно мучилась.

— О, несчастная, оставленная всеми, униженная и страдающая, — возопил в глубине души Потит, проникнутый состраданием. Он перекрестился и горячо принялся молить Господа о подании помощи этой неизвестной, но столь несчастной, всеми оставленной женщине.

Потит встал и медленно пошел вперед. Пройдя две многолюдные улицы, влекомый непостижимою силой, отрок повернул за угол и очутился пред большим и богатым домом. Белая мраморная, широкая лестница вела к портику, украшенному колоннами из разноцветного мрамора; капители колонн были дивно вырезаны искусным резцом знаменитого мастера. Этрусские вазы, наполненные редкими растениями, разливали вокруг аромат и прельщали зрение редкими по красоте и форме цветами. Потит увидел тех же двух сенаторов, которые, не входя на лестницу, стояли на улице близ дома и разговаривали с невольником. Он миновал их и вошел по белым как утренний снег ступеням и, достигши портика, остановился, закрыл лицо руками и стал горячо молиться. В ту минуту, когда он таким образом был сосредоточен всем существом своим в молитве и погружен в свои благочестивые чувства, грубый голос вывел его из забвения.

— Эй ты, мальчик! Кто ты? Что ты тут делаешь? Нищим тут не место! Убирайся, не знаешь сам, куда зашел — тут зараза и мы-то здесь поневоле. Бежал бы, если бы мог, а ты лезешь?