Опасная идея Дарвина: Эволюция и смысл жизни

Глава третья

УНИВЕРСАЛЬНАЯ КИСЛОТА

1. Первые отклики

Теперь нам достоверно известно о происхождении человека. – Должен наступить расцвет метафизики. – Тот, кто поймет природу бабуина, сделает для метафизики больше, чем Локк.

Чарлз Дарвин, запись в записной книжке, не предназначенной для публикации 68

Его предмет – «Происхождение видов», а не происхождение Замысла; и даже начинать разговор о последнем кажется пустым озорством.

Гарриет Мартино, подруга Дарвина, в письме к Фанни Уэджвуд от 13 марта 1860 года 69

Дарвин начал свои объяснения с середины или даже, можно сказать, с конца: он рассматривал виды, известные в наше время, и показывал, как появление систем, составляющих биосферу сегодня, можно объяснить процессом естественного отбора, который прошли системы, составлявшие биосферу вчера, и так далее вплоть до самого далекого прошлого. Он начал с общеизвестных фактов: все живущие ныне существа – потомки своих родителей, а те – потомки своих родителей, и так далее; так что все, кто нынче жив, – сучки на ветви, которая сама является частью могучего семейного древа. Затем он заявил, что если зайти достаточно далеко вглубь времен, то окажется, что все ветви всех семейств в конечном счете выросли из общего ствола предков и что есть единое Древо Жизни, все стволы, ветви и прутики которого произошли друг от друга, в процессе претерпев некоторые изменения. То, что описываемое нами единое целое похоже на дерево, – факт, исключительно важный для объяснения явления, о котором идет речь, ибо подобное дерево могло бы быть создано в результате автоматического, рекурсивного процесса: сначала создается x, затем его потомки видоизменяются, а потом то же самое происходит с потомками потомков и потомками этих потомков. Если Жизнь – Древо, то вырасти оно могло в результате неизменного автоматического процесса модификации, в ходе которого модели формируются с течением времени.

Обратное, начинающееся с «конца» процесса движение, в ходе которого сначала изучается состояние системы, предшествующее «конечному», а затем ставится вопрос о том, в результате чего было получено это состояние, – испытанный и надежный метод программистов, в особенности при создании программ, подразумевающих рекурсию. Обычно это – вопрос интеллектуального смирения: если вы не хотите откусывать больше, чем можете прожевать, зачастую правильным будет начать с уже известных обстоятельств (если такие есть). Дарвин взял известное, а затем очень осторожно двигался назад, обходя множество сложных вопросов, которые затрагивали его исследования, размышляя над ними в частных записях, публикация которых откладывалась на неопределенный срок. (Например, в «Происхождении видов» он сознательно избегал обсуждения эволюции человека70.) Но он мог видеть, к чему все идет, и, несмотря на его практически гробовое молчание о вызывающих тревогу результатах исследований, догадаться об этом могли и читатели. Некоторым нравилось то, что, как им казалось, они видели; другим – совершенно не нравилось.

Карл Маркс торжествовал: «Здесь не только впервые нанесен смертельный удар „Телеологии“ в естественных науках, но и эмпирически объяснено их рациональное значение»71. Сквозь дымку своего презрения ко всему английскому Фридрих Ницше угадывал в произведениях Дарвина еще более грандиозное заявление: Бог умер. Если Ницше – отец экзистенциализма, то Дарвина, вероятно, можно назвать его дедушкой. Другие были не столь зачарованы мыслью о том, что взгляды Дарвина полностью ниспровергали священную традицию. Сэмюэл Уилберфорс, епископ Оксфордский, чей спор с Томасом Хаксли в июне 1860 года стал одним из самых известных столкновений дарвинизма с официальной церковью (см. главу 12), в анонимном отзыве сказал:

Человеку принадлежит верховная власть над землей; он обладает способностью членораздельной речи; он обладает разумом; он обладает свободной волей и ответственностью… – все это в равной степени совершенно несовместимо с унизительным представлением о низком происхождении того, кто сотворен по образу и подобию Божьему72.

Когда стали появляться рассуждения о таких выводах из высказанных им идей, Дарвин принял мудрое решение вернуться в безопасное укрытие своей исходной посылки: великолепно обоснованного и защищенного тезиса, относившегося к середине процесса, когда жизнь была уже создана, и «всего лишь» показывавшего, как, когда процесс аккумуляции замысла уже шел полным ходом, он мог развиваться без (дальнейшего?) вмешательства какого-либо Разума. Но, как понимали многие читатели, сколь бы утешительной ни была эта скромная оговорка, она никак не могла стать окончательным решением вопроса.

Слышали ли вы когда-нибудь об универсальной кислоте? Некогда эта фантазия забавляла меня и кое-кого из моих школьных приятелей. Понятия не имею, изобрели мы ее или унаследовали вместе со всеми тайнами подростковой культуры, в одном ряду со сведениями о шпанской мушке и селитре. Универсальная кислота – жидкость столь едкая, что может разъесть что угодно! Вопрос в том, где ее тогда хранить? Она растворит стеклянные бутылки и канистры из нержавеющей стали с той же легкостью, что и бумажные пакеты. Что случится, если кто-нибудь случайно обнаружит или создаст самую чуточку универсальной кислоты? Разрушит ли она в конце концов всю планету? Что она оставит по себе? После того как все изменится, подвергнувшись действию универсальной кислоты, как будет выглядеть мир? Я даже не догадывался, что через несколько лет столкнусь с идеей – идеей Дарвина, – неотличимо похожей на универсальную кислоту: она разъедает любые традиционные представления и оставляет по себе мир, переживший революцию, где все еще можно угадать большинство старых ориентиров, которые тем не менее фундаментальным образом изменились.

Идея Дарвина стала ответом на вопросы биологии, но угрожала просочиться в другие области знания, отвечая – просили ее об этом или нет – на вопросы космологии (одно направление распространения) и психологии (другое направление распространения). Если модификация может быть неразумным, алгоритмическим процессом эволюции, почему сам этот процесс не может быть плодом эволюции, и так далее – до самого конца? И если поразительно хитроумные приспособления в биосфере можно объяснить неразумной эволюцией, как можно вывести плоды деятельности наших собственных, «настоящих» разумов за скобки эволюционного объяснения? Таким образом, идея Дарвина угрожала распространиться вверх до самой вершины, разрушая иллюзию нашего собственного авторства, существования нашей собственной божественной искры творческого духа и понимания.

Большую часть споров и опасений, изначально сопровождавших идею Дарвина, можно понять как ряд провалившихся попыток удержать идею Дарвина в рамках какой-либо приемлемо «безопасной» и лишь частичной революции. Уступим Дарвину – отчасти или полностью – современную биологию, но ни шагу дальше! Не подпустим дарвиновские построения к космологии, психологии, человеческой культуре, этике, политике и религии! В ходе этих военных кампаний охранители выиграли немало сражений: защитниками предшествовавшей традиции были выявлены и опровергнуты случаи необоснованного применения идеи Дарвина. Но новые волны дарвиновской мысли продолжали накатывать на песок. Они казались ее улучшенными версиями, неуязвимыми для опровержений, ставших роковыми для их предшественниц, оставаясь при этом здравым развитием безусловно здравой основной идеи – или, может быть, они тоже были ее искажением, даже более заразным и опасным, чем уже опровергнутые нападки Дарвина?

Тактика противников распространения этих идей была весьма разнообразной. Где именно нужно возводить защитную дамбу? Следует ли попытаться удержать идею в пределах самой биологии, в границах, установленных той или иной постдарвиновской революцией? Среди тех, кто избрал эту тактику, был Стивен Джей Гулд, введший представление о нескольких разных сдерживающих революциях. Или барьеры следует разместить дальше? Чтобы понять, что происходило во время этих военных действий, нам для начала надо вчерне набросать карту додарвиновского мира. Как мы увидим, по мере того как противники Дарвина проигрывали свои битвы, эту карту приходилось вновь и вновь перечерчивать.

2. Дарвин опрокидывает Лестницу творения

В додарвиновскую эпоху важным элементом представлений о мире была всеобъемлющая иерархия вещей. Ее часто описывали как Лестницу, на вершине которой находится Бог, тогда как люди располагаются ступенью – или парой ступеней – ниже (в зависимости от того, включены ли в иерархию ангелы). У подножия лестницы – Ничто, или, может быть, Хаос, или инертная, неподвижная Материя Локка. Иерархию эту можно также представить себе в виде Башни или, пользуясь знаменитым выражением историка идей Артура Лавджоя (1936), в виде Великой цепи бытия, состоящей из множества звеньев. Аргумент Джона Локка уже заставил нас обратить внимание на наиболее абстрактную версию такой иерархии, которую я буду называть Лестницей творения:

(Обратите внимание, что все перечисленные термины следует использовать в устаревшем, додарвиновском значении!)

На ступенях Лестницы творения найдется место всему: даже абсолютному ничто, первооснове всех вещей. Не все сущее подчинено Порядку – часть его погружена в Хаос; лишь часть подчиненного Порядку соответствует Замыслу; лишь некоторые из соответствующих Замыслу вещей обладают Разумом и, конечно, лишь один Разум – это разум Бога. Бог, то есть изначальный разум, является источником и объяснением всех нижних ступеней иерархии. (Поскольку из этого следует, что все зависит от Бога, нам, возможно, следует сравнить Лестницу творения с люстрой, «подвешенной» к Богу, а не с «поддерживающей» его пирамидой.)

В чем заключается различие между Замыслом и Порядком? На первый взгляд, можно сказать, что Порядок – это всего лишь упорядоченность, всего лишь структура; Замысел – это τέλος Аристотеля, использование порядка для достижения какой-либо цели, как это происходит в случае созданного по хитроумному проекту предмета. Солнечная система – пример величественного Порядка, который, однако, кажется лишенным цели – она существует не для чего-то (it isn’t for anything). С другой стороны, назначение глаза – видеть. До Дарвина на это различие не всегда обращали внимание. В самом деле, оно было совершенно расплывчатым:

В тринадцатом веке Фома Аквинский предположил, что природные явления [например, планеты, дождевые капли, вулканы] действуют, как если бы у них была определенная задача или цель, «с тем, чтобы достигнуть наилучшего результата». Это соответствие средств и целей предполагает, по мнению Аквината, намерение. Но, поскольку природные явления лишены сознания, сами по себе они не могут ни к чему стремиться. «Поэтому существует некое разумное существо, направляющее все природные явления к их цели, и мы называем это существо Богом»73.

Следуя этой традиции, Клеант Юма совмещает законы горнего и чудеса дольнего мира: для него все это – удивительный часовой механизм. Но Дарвин вводит различие: дайте мне Порядок (говорит он) и время – и я покажу вам Замысел. Позвольте мне начать с закономерности – с бесцельной и бессмысленной закономерности физических явлений – и я продемонстрирую вам процесс, который в конце концов принесет плоды, отмеченные печатью не только порядка, но и целесообразного замысла. (Именно так и интерпретировал его идею Карл Маркс, когда утверждал, будто Дарвин нанес телеологии решающий удар: Дарвин свел телеологию к тому, что решительно от нее отличалось, Замысел – к Порядку.)

До Дарвина различие между Порядком и Замыслом не казалось значительным, поскольку в конечном счете все приводило к Богу. Весь мир был Его творением, произведением Его разума. Но стоило Дарвину выскочить на сцену и предложить ответ на вопрос о том, как Замысел может возникнуть из простого Порядка, – и вся Лестница творения оказалась под угрозой. Предположим, мы согласны с дарвиновским объяснением Замысла в том, что касается форм растений и тел животных (включая и наши собственные тела – Дарвин решительно помещает людей в царство животных). Но если речь идет о следующих ступенях Лестницы, то можем ли мы уберечь от посягательств Дарвина наш разум, когда мы уже уступили ему тело? (В третьей части книги мы с разных позиций рассмотрим этот вопрос.) А если спускаться по Лестнице ниже, то Дарвин просит позволить ему рассматривать Порядок как предпосылку; может ли что-нибудь помешать ему сделать следующий шаг и алгоритмически описать происхождение Порядка из Хаоса? (На этот вопрос мы попытаемся ответить в шестой главе.)

Одно из первых критиковавших идеи Дарвина сочинений, опубликованное анонимно в 1868 году, дает прекрасное представление о том, какое замешательство и отвращение вызывает такая перспектива:

В теории, с которой мы имеем дело, творец – Абсолютное Невежество; следовательно, основополагающий принцип всей системы может быть сформулирован так: ЧТОБЫ СОБРАТЬ СОВЕРШЕННЫЙ И ПРЕКРАСНЫЙ МЕХАНИЗМ, НЕОБЯЗАТЕЛЬНО ЗНАТЬ, КАК ЕГО СОБИРАТЬ. По тщательном размышлении мы поймем, что это утверждение выражает в сжатой форме сущность Теории и весь замысел мистера Дарвина, который из‐за странной инверсии суждения, кажется, полагает, что Абсолютное Невежество легко может заменить Абсолютную Мудрость во всех произведениях ее творческих способностей74.

Именно так! «Странная извращенность суждения» Дарвина была на самом деле новым удивительным способом мышления, полностью отказывавшимся от «обоснованной» Джоном Локком необходимости ставить Разум на первое место, которую никак не мог обойти Дэвид Юм. Несколько лет спустя Джон Дьюи изящно охарактеризовал эту «инверсию» в глубокой работе «Влияние Дарвина на философию»: «Интересный переход… от разума, однажды и навсегда сотворившего все сущее, к частным сознаниям, которые до сих пор формируются под воздействием существующих вещей»75. Но идея о Разуме как следствии, а не Первопричине, для некоторых людей слишком революционна: она представляется «ужасной натяжкой» с которой их собственный разум никак не может смириться. Это также верно сегодня, как и в 1860 году, и проблема эта всегда была для некоторых горячих сторонников эволюции не менее мучительной, чем для ее противников. Например, физик Пол Дэвис в своей недавно вышедшей книге заявляет, что рефлективная способность человеческого разума не может быть «всего лишь незначительной подробностью, одним из второстепенных следствий действия сил, лишенных цели и смысла»76. Это – хорошо знакомое нам возражение, высказанное крайне откровенно и показывающее, что его автор разделяет неотрефлексированный предрассудок. Мы могли бы спросить Дэвиса, почему быть второстепенным следствием действия сил, лишенных цели и смысла, означает быть незначительным? Почему самая важная в мире вещь не могла возникнуть благодаря чему-то маловажному? Почему важность или совершенство чего бы то ни было должны снизойти на это явление с небес, иметь источником что-то еще более важное, быть божьим даром? Предложенная Дарвином инверсия предполагает, что мы отказываемся от этой предпосылки и ищем совершенство, значимость и цель, которые могут возникнуть под действием «сил, лишенных цели и смысла».

Альфред Рассел Уоллес, с чьими соображениями об эволюции, происходящей в результате естественного отбора, Дарвин познакомился еще до того, как решился представить «Происхождение видов» на суд публики, и о ком он говорил как о сооткрывателе идеи естественного отбора, так никогда этого и не понял77. Хотя поначалу Уоллес рассуждал об эволюции человеческого разума с откровенностью гораздо большей, чем та, на которую отваживался Дарвин, и решительно утверждал, что тот не является исключением из правила, согласно которому все свойства живых организмов представляют собой продукт эволюции, он не понимал, что «странная извращенность суждения» была причиной величия этой великой идеи. Вторя Джону Локку, Уоллес заявлял, что «удивительная сложность сил, которым, по-видимому, подвластна материя и которые, возможно, ее и создают, является и должна являться произведением разума»78. Когда позднее Уоллес увлекся спиритуализмом и вывел человеческое сознание из-под действия непреложного закона эволюции, Дарвин увидел, что между ними разверзлась пропасть, и написал ему: «Надеюсь, что вы не окончательно погубили наше дитя»79.

Но так ли неизбежны были революция и ниспровержение авторитетов, к которым привела идея Дарвина? «Очевидно, что критики не стремились его понять, и в некоторых отношениях сам Дарвин провоцировал их принимать желаемое за действительное»80. Уоллес хотел спросить, какой может быть цель естественного отбора, и хотя сегодня нам это может показаться разбазариванием сокровища, которое он отыскал вместе с Дарвином, тот сам нередко задавался тем же вопросом. Вместо того чтобы сводить всю телеологию к бесцельному Порядку, почему бы не свести ее к единой цели, Божественной цели? Разве не это – самый очевидный и удобный способ залатать пробоину? Сам Дарвин, очевидно, полагал, что изменчивость, определяющая процесс естественного отбора, является стихийной и непреднамеренной, но сам процесс мог быть и не лишен цели. Разве нет? В написанном в 1860 году письме с самого начала его поддерживавшему американскому натуралисту Эйсе Грею, Дарвин писал: «Я склонен рассматривать все сущее как результат действия предзаданных (курсив мой. – Д. Д.) законов, причем, к добру или худу, детали предоставлены воле того, что мы называем случаем»81.

Спонтанные процессы часто вызывают восхищение. Сегодняшняя выигрышная позиция позволяет нам понять, что изобретатели автоматической коробки передач или устройства открывания дверей были вовсе не глупы, и их гениальность заключалась в способности видеть, как можно создать что-то, совершающее «целесообразное» действие, но не испытывающее потребности в целеполагании. Допуская своего рода анахронизм, мы можем сказать, что во времена Дарвина некоторым наблюдателям казалось, что он допускал возможность того, что труды Бога заключались в сотворении механизма автоматического создания Замысла. И для некоторых из этих наблюдателей такая идея была не просто паллиативом, на который приходится соглашаться в критических условиях, а совершенствованием традиции. Первая глава Книги Бытия описывает последовательные стадии Творения, заканчивая каждый этап описания рефреном «И увидел Бог, что это хорошо». Дарвин нашел способ устранить это навязчивое подтверждение наличия Разумного Контроля Качества; естественный отбор мог бы позаботиться об этом без дальнейшего божественного вмешательства. (Философ XVII века Готфрид Вильгельм Лейбниц отстаивал сходное представление о самоустранившемся Боге-Создателе.) Как писал Генри Уорд Бичер: «Замысел оптом лучше замысла в розницу»82. Очарованный новой идеей Дарвина, но пытавшийся примирить ее с возможно большим числом элементов традиционных религиозных убеждений Эйса Грей сосватал их следующим образом: в божественном Замысле было место для «вереницы изменений» и Бог предвидел, как установленные Им законы природы будут на протяжении целых эпох укорачивать этот ряд. Как позднее к месту заметил Джон Дьюи, использовавший еще одну «рыночную» метафору, «Грей, так сказать, поддерживал идею Замысла в рассрочку»83.

Вовсе не странно найти в объяснениях природы эволюции такие насквозь проникнутые духом капитализма метафоры. Примеры часто и с удовольствием приводили те критики и интерпретаторы Дарвина, которым казалось, что язык дает представление – или, может быть, стоит сказать «изобличает»? – в каком социальном и политическом окружении зародились идеи Дарвина и тем самым (каким-то образом) доказывает беспочвенность их притязаний на научную объективность. Разумеется, верно, что, будучи простым смертным, Дарвин унаследовал великое множество идей, способов выражения своих мыслей, подходов, предубеждений и представлений, соответствующих его положению в обществе (как это мог бы назвать викторианский джентльмен), но верно также, что так легко приходящие на ум во время разговора об эволюции экономические метафоры своей силой обязаны одному из существеннейших свойств дарвиновского открытия.

3. Принцип аккумуляции замысла

Чтобы понять, в чем заключался сделанный Дарвином вклад, следует принять посылку Довода от Замысла. Какие выводы следует сделать тому, кто нашел часы в пустыне? Как настаивал Пейли (а до него – Клеант Дэвида Юма), в создание часов вложен огромный труд. Часы и другие рукотворные объекты не появляются ниоткуда – они представляют собой плод того, что в современной промышленности называется проектно-конструкторской работой, а такие работы требуют немало времени и энергии. До Дарвина единственной моделью процесса, в результате которого такие работы могли быть выполнены, был Разумный Демиург. Дарвин же увидел, что они, в принципе, могли оказаться результатом процесса иного рода, когда выполнение работы распространялось на огромные периоды времени, причем воплощенный на одной стадии проект бережно сохранялся, чтобы его не приходилось создавать заново. Иными словами, Дарвин натолкнулся на то, что можно назвать Принципом аккумуляции Замысла. Существующие в мире объекты (часы, живые организмы и вообще что угодно) можно рассматривать как предметы, содержащие определенное количество Замысла, и – тем или иным образом – этот Замысел должен был быть сформирован в результате проектно-конструкторской работы. Полное отсутствие замысла – абсолютный хаос в традиционном смысле слова – был нулем или точкой отсчета.

Более современная идея о различии – и тесной взаимосвязи – между Замыслом и Порядком поможет прояснить картину. Речь идет о гипотезе, впервые популяризованной физиком Эрвином Шрёдингером (1967), согласно которой Жизнь можно определить в терминах Второго закона термодинамики. В физике порядок или организация могут быть измерены путем сопоставления перепадов температуры между областями пространства-времени; энтропия – простое отсутствие порядка, противоположное ей состояние – абсолютный порядок, и, согласно Второму закону термодинамики, в любой изолированной системе энтропия со временем возрастает. Иными словами, все неизбежно приходит в упадок. Согласно Второму закону термодинамики, Вселенная переходит из более организованного состояния в совершенно неорганизованное, то есть движется к своей тепловой смерти84.

Что же тогда представляют собой живые существа? Они сопротивляются этому разложению – по крайней мере, какое-то время, – поскольку не являются изолированными системами: они получают из окружающей среды средства, необходимые для поддержания своей жизни. Психолог Ричард Грегори решительно резюмирует:

Стрела времени – плод Энтропии, то есть утраты организации или разности температур, – феномен статистический; в конкретных, мелкомасштабных ситуациях она может изменить вектор. Поразительнее всего то, что жизнь – это систематическое обращение Энтропии вспять, а разум создает структуры и перепады энергии вопреки предполагаемому постепенному «умиранию» физической Вселенной под действием Энтропии85.

Далее Грегори приписывает Дарвину фундаментальную и революционную идею: «Именно благодаря понятию естественного отбора становится ясно, почему увеличивается сложность и упорядоченность организмов в биологическом времени». Не только отдельные организмы, но и весь порождающий их процесс эволюции можно, таким образом, рассматривать как фундаментальный физический феномен, разворачивающийся вопреки основному направлению движения космического времени: эта его особенность отражена в одной из интерпретаций заглавия принадлежащего перу Уильяма Калвина классического исследования взаимосвязей между эволюцией и космологией: «Река, текущая в гору: от Большого взрыва к Большому мозгу»86.

Итак, вещь, созданная в соответствии с замыслом, – это либо живое существо, либо часть живого существа, или артефакт, созданный живым существом, и в любом случае она организована так, чтобы способствовать этой борьбе с хаосом. Сопротивляться действию Второго закона термодинамики возможно, но нелегко. Возьмем железо. Железо – весьма полезный элемент, важный для здоровья нашего тела, ценный также как компонент стали, замечательного строительного материала. Некогда на нашей планете существовали богатые залежи железной руды, но постепенно они истощились. Означает ли это, что железо на Земле заканчивается? Вряд ли можно так говорить. За незначительным исключением нескольких тонн, покинувших гравитационное поле Земли в виде компонентов космических зондов, количество железа на планете осталось неизменным. Проблема заключается в том, что оно все чаще и чаще оказывается рассеянным в виде ржавчины (молекул оксида железа) и иных низкосортных материалов, концентрация железа в которых невысока. В принципе, его можно извлечь, но для этого потребуется огромное количество энергии, искусно направленной на воплощение конкретного проекта извлечения и реконцентрации железа.

Именно организация таких изощренных процессов и является признаком жизни. Грегори приводит яркий и незабываемый пример. Стандартная школьная формулировка принципа анизотропии, вводимого Вторым законом термодинамики, – утверждение, будто нельзя взболтать яйцо обратно. Не то чтобы это было абсолютно невозможно, но, во всяком случае, это будет очень дорогостоящей и сложной задачей, для решения которой потребуется пойти наперекор Второму закону термодинамики. Теперь зададимся вопросом: насколько дорогим окажется проектирование прибора, в который на входе будут подаваться взбитые яйца, а на выходе получаться целые? Есть простое решение: посадить в коробку живую курицу! Будем кормить ее взбитыми яйцами, и какое-то время она будет нестись. Как правило, курицы не производят впечатления невероятно сложных систем, но вот вам задача, которую курица может выполнять благодаря Замыслу, в соответствии с которым создана, и которую все еще не способны решить приборы, спроектированные людьми.

Чем больше Замысла заключено в вещи, тем больше проектно-конструкторской работы потребовалось, чтобы ее создать. Как любой здравомыслящий революционер, Дарвин использует все ресурсы Старого мира: он сохраняет вертикальное измерение Лестницы творения, которое становится мерой того, сколько замысла заключено в объектах, находящихся на конкретной ступени. В схеме Дарвина, как и в традиционной Лестнице, Разумам отводится место у вершины, среди предметов, создание которых требует большего объема проектной работы (отчасти потому, что они перепроектируют самих себя, как мы увидим в главе 13). Но это означает, что они входят в число наиболее высокоорганизованных (на данный момент) результатов процесса творения, а не – как считалось ранее – являются его причиной или источником. В свою очередь, созданные ими объекты (артефакты человеческой культуры, которые изначально были нашим примером) должны считаться предметами, потребовавшими еще большей проектной деятельности. Поначалу этот вывод может показаться контринтуитивным. Складывается впечатление (по крайней мере, у несведущего в биологии поэта), что ода Китса может отчасти претендовать на то, что для ее создания нужно больше проектно-конструкторской работы, чем для создания соловья; но что если взять канцелярскую скрепку? Разумеется, в сравнении со сколь бы то ни было простейшим живым организмом она – незначительный продукт проектной деятельности. В одном очевидном смысле – да, но задумаемся на мгновение. Встанем на позицию Пейли, но прогуляемся при этом по на первый взгляд пустынному пляжу чужой планеты. Какая находка взволнует вас больше: рыбы или рыбного ножа? До того как на планете будет создан рыбный нож, должен быть создан тот, кто его изготовит, а для этого проектно-конструкторской работы потребно гораздо больше, чем для создания рыбы.

Только теория с логической структурой теории Дарвина может объяснить, как возможно существование созданных в соответствии с замыслом вещей, поскольку любой другой вид объяснения приведет либо к кругу в рассуждении, либо к бесконечному регрессу87. В предшествующей парадигме, парадигме Локка, где первое место отведено Разуму, действует принцип, согласно которому для создания интеллекта потребен Интеллект. Нашим предкам, творцам артефактов, начиная с Homo habilis, человека «умелого», от которого произошел Homo sapiens, человек «разумный», такая идея всегда должна была представляться самоочевидной. Никто никогда не видел, чтобы пика лепила охотника из неорганизованного вещества. Как утверждает поговорка: «Рыбак рыбака видит издалека», – но еще убедительнее представляется утверждение: «Нужен умелый рыбак, чтобы научить рыбака-недоучку». Однако, как заметил Юм, здесь немедленно встает неудобный вопрос: Если Бог сотворил и замыслил все эти восхитительные вещи, то кто сотворил Бога? Супер-Бог? А кто сотворил его? Верховный Супер-Бог? Или Бог сотворил себя сам? Было ли это сложно? Потребовало ли это времени? Не спрашивайте! Что ж, тогда мы вместо этого можем спросить, улучшится ли наше положение, если мы просто согласимся с существованием тайны, вместо того чтобы прямо отвергнуть принцип, согласно которому источником интеллекта (или замысла) должен быть Интеллект. Дарвин предложил объяснительную стратегию, которая отдает должное догадке Пейли: в создание часов следует вложить усилия, и эти усилия не даются даром.

Какое количество замысла заключает в себе предмет? Еще никто не предложил системы исчисления замысла, которая соответствовала бы всем нашим потребностям. В рамках нескольких дисциплин идут теоретические работы, затрагивающие этот интересный вопрос88, и в главе 6 мы рассмотрим естественную метрическую систему, которая позволяет аккуратно решать конкретные задачи, но сейчас у нас есть мощная интуиция относительно различных количеств замысла. Автомобили содержат больше замысла, чем велосипеды, акулы – больше, чем амебы, и даже в коротком стихотворении его больше, чем в знаке «По газону не ходить!». (Слышу, как читатель-скептик говорит: «Вау! Притормози! Предполагается, что с этим никто не будет спорить?» Никоим образом. В своем месте я попытаюсь обосновать эти заявления, но пока что хочу привлечь ваше внимание к некоторым знакомым – хотя и, надо признать, ненадежным – интуициям и исходить из них.)

Патентное право, в том числе и авторское право, позволяет нам подойти к вопросу с прагматических позиций. Насколько новаторским должен быть замысел, чтобы появились основания для выдачи патента? Сколь многое конструктор может позаимствовать у других, не выплачивая компенсаций и не увеличивая число соавторов? Это – скользкие материи, и ответы на подобные вопросы по необходимости оказываются весьма произвольными: но они превращают в закон то, что в противном случае стало бы предметом бесконечных споров. Бремя доказательства в таких спорах фиксируется нашим интуитивным ощущением того, в каком случае количество замысла слишком велико, чтобы быть всего лишь совпадением. Наши интуиции здесь очень сильны и – обещаю, что покажу это, – верны. Предположим, автора обвинили в плагиате, и доказательство состоит в, скажем, единственном абзаце, практически идентичном абзацу из предполагаемого источника. Может ли это быть всего лишь совпадением? Это ключевым образом зависит от того, насколько тривиален и шаблонен этот абзац, но большинство фрагментов текста такого объема достаточно «оригинальны» (мы скоро покажем, в чем именно), так что представляется весьма маловероятным, чтобы два человека написали одно и то же независимо друг от друга. Никакие здравомыслящие присяжные не потребуют, чтобы, доказывая факт плагиата, прокурор в точности перечислил причины и следствия, приведшие к предполагаемому копированию текста. Очевидно, что именно на обвиняемого ложится бремя доказательства того, что его работа была независимой, а не воспроизведением уже написанного.

То же бремя доказательства ложится на обвиняемого в промышленном шпионаже: новая линия его продукции подозрительно напоминает продукцию истца; является ли это простым случаем параллельной эволюции замысла? Единственный возможный способ доказать свою невиновность в подобном случае – представить убедительные доказательства того, что обвиняемый и в самом деле проделал необходимую проектно-конструкторскую работу (это могут быть старые чертежи, наброски, прототипы и экспериментальные модели, докладные записки о возникших проблемах и пр.). В отсутствие подобных доказательств, а также в отсутствие каких-либо физических свидетельств того, что вы занимались шпионажем, вас осудят – и поделом! Значительные совпадения подобного масштаба попросту невозможны.

Благодаря Дарвину то же бремя доказательства важно теперь и в биологии. То, что я называю Принципом аккумуляции Замысла, не подразумевает логической необходимости того, чтобы все части Замысла (на этой планете) восходили через ту или другую ветвь к общему стволу (или корню, или семени), но говорит нам, что, поскольку каждая новая созданная в соответствии с замыслом вещь где-то в своей этиологии должна содержать значительное количество замысла, самой естественной гипотезой всегда будет считать, что проект по большей части является копией предыдущих проектов, скопированных с более ранних проектов, и так далее, так что подлинно инновационная проектно-конструкторская работа сведена к минимуму. Разумеется, мы точно знаем, что многие проекты неоднократно изобретались независимо друг от друга (как это, например, десятки раз происходило с глазами), но в каждом таком случае следует доказать, что мы имеем дело с параллельной эволюцией, а не воспроизведением проекта. Логически возможно, что все формы жизни в Южной Америке были сотворены независимо от форм жизни остального мира, но это – весьма экстравагантная гипотеза, которую следует шаг за шагом доказать. Предположим, что мы открыли на каком-нибудь далеком острове новый вид птиц. Даже если у нас пока что нет прямого доказательства того, что эти птицы родственны всем остальным птицам в мире, после Дарвина именно это будет нашим наиболее безопасным исходным предположением, поскольку дизайн птицы весьма своеобразен89.

Итак, после Дарвина тот факт, что живые организмы (а также компьютеры, книги и иные артефакты) являются результатами очень конкретных причинно-следственных процессов, – это не просто обоснованное обобщение, но весомый факт, на котором можно строить теорию. Юм признавал, что, если свалить в кучу несколько слитков стали, они никогда не образуют часового механизма, но он и его предшественники считали, что основанием для этого непреложного факта является существование Разума. Благодаря своим идеям о том, как инновационные замыслы могут сохраняться, воспроизводиться и тем самым накапливаться, Дарвин увидел, как распространить это на обширные области Неразумного.

Идея, что Замысел – это нечто, для создания чего требуется проделать определенную работу, а потому он имеет ценность по меньшей мере в том смысле, что это нечто, что можно сохранить (а затем украсть и продать), находит яркое выражение в экономике. Если бы Дарвину не посчастливилось родиться в меркантильном мире, уже сформированном Адамом Смитом и Томасом Мальтусом, у него не оказалось бы готовых элементов, из которых можно было бы собрать новый продукт с дополнительной стоимостью. (Как видите, идею очень изящно можно применить к ней самой.) Различные источники Замысла, питавшие великую идею Дарвина, дают нам понять много важного о самой идее, но умаляют ее ценность и угрожают ее объективности не больше, чем скромное происхождение метана уменьшает количество тепла, выделяемое, когда он используется в качестве топлива.

4. Инструменты проектно-конструкторской деятельности: небесные крючья или подъемные краны?

Работать инженером-конструктором – не уголь в топку кидать; это работа, так сказать, «интеллектуальная» – а отсюда и другие метафоры, соблазняющие и отпугивающие мыслителей, возражающих против дарвиновской «странной инверсии суждения»; эти метафоры на что-то проливают свет, а в чем-то сбивают с толку: кажется, что разумность приписывается самому процессу естественного отбора, который, по настоянию Дарвина, разумным не был.

Не прискорбно ли, что Дарвин назвал свой принцип принципом «естественного отбора» – с явными антропоморфными коннотациями? Не лучше ли было бы, по совету Эйсы Грея, заменить образ «указующего перста природы» обсуждением различных способов победить в гонке на выживание?90 Дарвин винил себя в том, что многие его не поняли: «Должно быть, я очень плохо объясняю, – признавал он, – думается, „естественный отбор“ – неудачный термин»91. Спору нет, этот двусмысленный термин более столетия был причиной жарких споров. Современный противник Дарвина подводит итог:

Жизнь на Земле, изначально воспринимавшуюся как довод в пользу существования создателя, идея Дарвина превратила во всего лишь следствие процесса, который, по Добржанскому, является «слепым, механическим, автоматическим, безличным», а по де Биру, – «расточительным, слепым и полным ошибок». Но как только эта критика была направлена на естественный отбор, сам «слепой процесс» начали сравнивать с поэтом, композитором, скульптором, Шекспиром – с самим понятием творчества, которое идея естественного отбора поначалу вытеснила. Мне кажется, очевидно, что с этой идеей изначально что-то было не так92.

Или, напротив, с ней все было в порядке. Скептикам вроде Бетелла кажется, что назвать процесс эволюции «слепым часовщиком»93 – значит намеренно говорить нечто парадоксальное: отбирать левой рукой («слепой») проницательность, целесообразность и предусмотрительность, дарованные правой. Но другие видят, что этот оборот – а мы поймем, что в современной биологии он не только вездесущ, но и незаменим, – идеальный способ описать мириады конкретных открытий, которые позволила сделать теория Дарвина. Совершенно невозможно отрицать поразительное великолепие конструкторских решений, которые можно обнаружить в живой природе. Биологов вновь и вновь сбивает с толку какая-нибудь кажущаяся бесполезной или ненужной черта живого организма, и в конце концов обнаруживается, что они недооценили изобретательность, абсолютную гениальность и глубину проницательности, проявленные Матерью-Природой при создании одного из ее творений. Фрэнсис Крик игриво окрестил эту закономерность именем своего коллеги Лесли Орджела: «Второе правило Орджела гласит: эволюция умнее тебя». (Или: «Эволюция умнее Лесли Орджела»!)

Дарвин показывает, как от «Абсолютного Невежества» (по словам разъяренного критика) без всяких затруднений взойти к творческому гению, но, как мы увидим, это – скользкая дорожка. Большинство – если не все – бушующих вокруг споров начинается с возражений против утверждения Дарвина, что он может в назначенное время привести нас сюда (в удивительный мир, где мы живем) оттуда (мира хаотичного или предельно неупорядоченного), не прибегая ни к чему, кроме предложенного им бездумного и механического алгоритмического процесса. Поскольку мы приняли вертикальное измерение традиционной Лестницы творения за (интуитивную) меру сконструированности, то можно усложнить задачу с помощью еще одного воображаемого артефакта.

Небесный крюк, изнач. авиац. Воображаемое приспособление для прикрепления к небу, подвешивания грузов в небе94.

Оксфордский словарь английского языка отмечает, что термин был впервые употреблен в 1915 году: «На приказ оставаться на месте (в воздухе) еще час пилот аэроплана ответил: „Машина не оборудована небесными крючьями“». Возможно, это понятие – наследник древнегреческого deus ex machina: обнаружив, что сюжет привел героя к неразрешимому затруднению, посредственные драматурги часто поддавались соблазну вывести на сцену бога, который, подобно Супермену, мог устранить проблему сверхъестественным путем. Или, может быть, небесные крючья – плод совершенно независимой параллельной эволюции фольклора. Было бы прекрасно располагать небесными крючьями, способными вытаскивать громоздкие объекты из затруднительных обстоятельств и ускорять строительство всевозможных конструкций. К великому сожалению, их не существует95.

Однако существуют подъемные краны. Подобно нашим воображаемым небесным крючьям, краны могут поднимать грузы с земли, причем делать это легко и без особых затруднений. Впрочем, они дороги. Их надо проектировать и строить из того, что уже под рукой, и они должны прочно стоять на земле. Небесные крючья, которые ни на чем не держатся и никак не могут быть обоснованы, – это чудо. Подъемные краны прекрасно поднимают грузы и к тому же реальны. Любой, кто подобно мне всю жизнь созерцает строительные площадки, с некоторым удовлетворением отметит, что для установки большого подъемного крана иногда потребен маленький. А многим другим наблюдателям, вероятно, приходило в голову, что этот большой кран можно использовать для строительства еще одного, более впечатляющего. В реальной жизни тактика монтирования одного крана при помощи другого очень редко используется более одного раза на одной стройплощадке, но, строго говоря, нет предела количеству выстроенных по ранжиру кранов, возводящих в конце концов какое-нибудь величественное здание.

А теперь представьте, сколько всего надо «поднять» в Пространстве замысла (Design Space), чтобы сотворить те потрясающие живые организмы и (иные) артефакты, которые мы видим вокруг. Для этого с того момента, как на Земле забрезжила жизнь (то есть появились самые первые, простейшие самовоспроизводящиеся организмы), нужно было преодолеть огромные расстояния – как по горизонтали (разнообразие), так и по вертикали (сложность). Дарвин предложил нам описание самого грубого, рудиментарного и бестолкового «процесса подъема грузов» – рычаг естественного отбора. Маленькими – меньше невозможно – шагами этот процесс позволяет покрыть невообразимо огромные дистанции постепенно, за целые геологические эры. По крайней мере, так утверждает сам Дарвин. И на этом пути ни разу не потребуется какого-нибудь чудесного – божественного – вмешательства. Каждый шаг – следствие бездумного, механического, алгоритмического подъема вверх со ступени, на которой мы оказались благодаря тому же самому процессу.

Это и в самом деле кажется невероятным. Разве такое возможно? Не появляется ли время от времени нужда в «помощи» того или иного небесного крюка (может, лишь в самом начале)? Более века скептики пытались доказать, что идея Дарвина попросту не работает – по крайней мере, работает не всегда. Они надеялись разыскать небесные крючья, выслеживали их, молились о них: об исключениях из представлявшейся им безрадостной картины работы дарвиновского алгоритма. Временами им удавалось поставить действительно интересные вопросы: отыскать лакуны, пробелы и иные чудеса, которые, на первый взгляд, и правда казались небесными крючьями. Но затем на сцену выходили подъемные краны, и нередко их находили те же самые скептики, что мечтали отыскать небесный крюк.

Настало время для более точных определений. Согласимся, что небесный крюк – это «разумная» сила, воздействие или процесс, исключение из правила, согласно которому всякий замысел и то, что кажется замыслом, в конечном счете является результатом бездумного, лишенного целеполагания механического алгоритма. Подъемный кран, напротив, – это подпроцесс или особая характеристика процесса воплощения замысла; можно показать, что он позволяет в конкретный момент ускорить базовый, медленный процесс естественного отбора и притом является предсказуемым (или ретроспективно объяснимым) следствием базового процесса. Иногда присутствие крана очевидно и не вызывает вопросов; другие случаи все еще являются предметом весьма плодотворных дискуссий. Позвольте привести три очень разных примера – просто чтобы дать понятие о широте и возможности применения этого понятия.

Знатоки теории эволюции в целом согласны друг с другом в том, что половое размножение – подъемный кран: это значит, что виды, размножающиеся этим способом, могут передвигаться в Пространстве замысла гораздо быстрее, чем те, что избрали путь бесполого размножения. Более того, первые могут «наткнуться» по пути на усовершенствования, «невидимые» для организмов, размножающихся бесполым способом96. Однако в этом ли состоит raison d’être полового размножения? Эволюция неспособна заглядывать в будущее, и все, что она создает, должно сразу давать преимущества, уравновешивающие издержки. Современные исследователи настаивают, что «выбор» полового размножения сразу же приводит к огромным издержкам: при любом акте размножения передаются лишь 50% генов данного организма (не говоря уже об усилиях и рисках, сопряженных с поиском партнера для спаривания). Следовательно, отложенное вознаграждение: то есть большая эффективность, точность и скорость процесса модернизации (то, что делает половое размножение великолепным подъемным краном) практически не имеет значения в случае конкретных, сугубо локальных соревнований, во время которых решается, кто победит в следующем поколении. Переход к половому размножению должен сразу же давать какое-то преимущество: иначе не возникнет давления положительного отбора, делающего этот способ размножения предложением, от которого могут отказаться лишь немногие виды. Существует множество интересных – и конкурирующих – гипотез, предлагающих решение этой загадки, впервые ясно сформулированной Джоном Мейнардом Смитом97. Наглядное введение в современное состояние этой дискуссии дает работа Мэтта Ридли98. (Об этом мы подробнее поговорим ниже.)

Из примера с половым размножением ясно, что возможен мощный кран, созданный не для того, чтобы использовать его подъемную силу, а из каких-то иных соображений (хотя подъемная сила такого крана может помочь объяснить, почему он все еще существует). Примером подъемного крана, созданного именно для того, чтобы поднимать грузы, является генная инженерия. Несомненно, генные инженеры (люди, разрабатывающие рекомбинантную ДНК) способны совершать в Пространстве Замысла огромные скачки, создавая организмы, которые никогда бы не появились в ходе «нормальной» эволюции. Это не чудо – если генные инженеры (и используемые ими инструменты) сами целиком являются результатом более медленных предшествующих эволюционных процессов. Если креационисты правы в том, что человечество – это божественный вид-в-себе, к которому не дойти по каменистым дарвиновским тропкам, то генная инженерия окажется не подъемным краном: ведь тогда она появилась с помощью огромного небесного крюка. Не думаю, что существуют генные инженеры, думающие о себе подобным образом, но это вполне логично, хоть и сомнительно. Другая идея не столь очевидно смехотворна: если тела генных инженеров являются результатом эволюции, но их разумы способны на совершенно не алгоритмизируемые творческие решения, то в скачках генной инженерии может быть задействован небесный крюк. Эта проблема станет центральной темой пятнадцатой главы.

Примером крана с особенно интересной историей является «эффект Болдуина», названный так по имени одного из первооткрывателей, Джеймса Марка Болдуина99 (приблизительно в то же время он был обнаружен двумя другими последователями Дарвина: Конви Ллойдом Морганом, известным благодаря Правилу экономии Ллойда Моргана100, и Генри Фэрфилдом Осборном). Болдуин с энтузиазмом воспринял идеи Дарвина, но его угнетала мысль, что новая теория отводит Разуму недостаточно заметную и творческую роль в деле модификации организмов. Поэтому он решил доказать, что благодаря собственным разумным действиям животные способны ускорять или направлять дальнейшую эволюцию своего вида. Он спросил себя: может ли быть так, что конкретные животные, решающие задачи, которые ставит перед ними жизнь, изменяют условия, в которых будут конкурировать их потомки, позволяя тем легче решать подобные задачи в будущем? – и понял, что при определенных условиях это вполне вероятно; мы можем показать это на простом примере101.

Возьмем популяцию вида, в которой между конкретными индивидами уже при рождении существует заметная разница в устройстве интеллекта. Например, предположим, что некоторые из них владеют умением исполнять Ловкий Трюк, который позволяет спастись от опасности или существенно увеличивает шансы на выживание. Обычно такие различия в уровне приспособленности отдельных особей популяции демонстрируют с помощью «адаптивного ландшафта» или «ландшафта отбора»102. Уровень приспособленности на такой диаграмме отмечается по оси Y (чем выше, тем лучше), а оси X и Z зарезервированы за факторами, влияющими на воплощение конкретного замысла (в данном случае – особенностями развития мозга). Каждая из возможных особенностей развития изображается столбиком на диаграмме: каждый столбик – особый генотип, а их совокупность представляет собой ландшафт. Очевидно, что лишь одна из комбинаций будет выигрышной (то есть лучше любого заурядного варианта): ее столбик возвышается на диаграмме, словно телефонный столб посреди пустыни.

Ил. 1

Как ясно из ил. 1, одобрение получает лишь одна стратегия; как бы ни были близки к удаче остальные, они обеспечивают приблизительно одинаковую приспособленность. Поэтому такой одиночный высокий столбик и в самом деле подобен иголке в стоге сена: с точки зрения естественного отбора такая комбинация была бы практически незаметной. Немногим принадлежащим популяции особям, генотип которых наделил их счастливой способностью исполнять Ловкий Трюк, было бы сложно передать свое умение потомкам, поскольку в большинстве случаев шансы найти партнера с таким же генотипом мизерны, а «чуть-чуть» – не считается.

А теперь «слегка» изменим условия задачи: допустим, что хотя отдельные особи рождаются с предрасположенностью к разным поведенческим реакциям (это определяется конкретным генотипом или генетической структурой) – как показано на «ландшафте отбора», – пережитый опыт позволяет им приспосабливать или модифицировать устройство своего мозга. (Говоря языком эволюционной теории, их фенотипам свойственна некоторая «пластичность». Фенотип – итоговый вариант строения тела, сформированный на основании генотипа в его взаимодействии с окружающей средой. У выросших в разных условиях однояйцевых близнецов будет общий генотип, но фенотипы при этом могут очень сильно различаться.) Теперь предположим, что в результате пережитых испытаний строение этих организмов может измениться. Можно допустить, что новый опыт они получают случайно, но при этом имеют врожденную способность распознавать (и усваивать) Ловкий Трюк, раз на него натолкнувшись. Тогда особи, генотип которых изначально был ближе к генотипу, наделяющему своего владельца умением исполнять Ловкий Трюк (и которым для его освоения нужно меньше усовершенствований), с большей вероятностью обнаружат его (и усвоят), чем те, чей генотип сильно отличается.

Ил. 2

Такая фора в гонке самоусовершенствования может спасти их от мальтузианской катастрофы: если Ловкий Трюк настолько хорош, то те, кто его не освоил (или сделал это «слишком поздно»), окажутся в проигрышном положении. В популяции, характеризующейся пластичностью фенотипа, «чуть-чуть» — считается. В такой популяции телефонный столб в пустыне превращается в вершину пологого холма (как на ил. 2); хотя те, кто оказался близ вершины, начинают жизнь с фенотипом, не отличающимся от остальных, они, вероятно, довольно скоро нащупают выигрышную комбинацию.

В долгосрочной перспективе естественный отбор (модификация генотипа) последует за успешными особями и усилит изменения, произошедшие на индивидуальном уровне (модификацию генотипа).

При таком описании «эффект Болдуина», несомненно, отводит Разуму самую незаметную роль – если она для него вообще находится; здесь нужна лишь некая грубая, механическая способность перестать брести бесцельно, натолкнувшись на Ловкий Трюк, элементарное умение «распознать» прогрессивный шаг, «выучить» что-то методом проб и ошибок. Строго говоря, я изложил дело с точки зрения бихевиоризма. Болдуин обнаружил, что живые существа, способные к «обучению с подкреплением», успешнее действующих сугубо «инстинктивно» не только на индивидуальном уровне: такие виды быстрее эволюционируют, поскольку легче нащупывают способы самоусовершенствования103. Болдуин описывал этот эффект совсем по-другому. С бихевиористами ему было совершенно не по пути. Как отмечает Ричардс104:

Этот механизм не противоречил ультрадарвинистским постулатам, но тем не менее позволял сознанию и интеллекту направлять эволюцию. По своим философским склонностям и убеждениям Болдуин был метафизиком-спиритуалистом. Во Вселенной, на всех уровнях существования органической жизни, он слышал биение разума. Тем не менее ему была очевидна продуктивность механистического объяснения эволюции105.

За прошедшие годы разные ученые неоднократно описывали, защищали и отвергали эффект Болдуина, и совсем недавно несколько исследователей вновь открыли его независимо друг от друга106.

Хотя его существование часто признают, а суть – описывают в учебниках биологии, чрезмерно осторожные мыслители умалчивают об эффекте Болдуина, поскольку подозревают его в причастности к ереси ламаркизма (предполагающей возможность наследования приобретенных признаков: см. подробное обсуждение в одиннадцатой главе). Это тем более странно, что, как отмечает Ричардс, Болдуин хотел предложить приемлемую замену ламаркистского механизма – и ему это удалось.

Представляется, что этот принцип и в самом деле отметает ламаркизм, одновременно вводя в эволюцию позитивный фактор, о котором мечтали даже такие убежденные дарвинисты, как Ллойд Морган. А любителям метафизики открывалось, что под бряцающей механической оболочкой дарвиновской природы есть место разуму107.

Конечно, не Разуму (если мы подразумеваем под этим полноценный, внутренне присущий природе творческий Разум – небесный крюк), а механистичному, бихевиористскому разуму – подъемному крану. Однако это уже что-то; Болдуин обнаружил эффект, и заметно ускоряющий (на местном уровне) процесс естественного отбора, и показывающий, как может стимулировать «слепой» процесс базового естественного отбора ограниченное «предвидение», проявляемое отдельными особями и способствующее лучшей приспособляемости, обуславливающей дальнейший естественный отбор. Это – полезное усложнение, оговорка в эволюционной теории, устраняющая основание для разумного и веского сомнения и делающая дарвиновскую идею еще убедительнее: в особенности когда та применяется ко множеству связанных друг с другом конкретных случаев. Другие исследования и споры, о которых мы еще поговорим, будут иметь тот же исход: ученый приступает к работе, побуждаемый надеждой отыскать небесный крюк; его труды венчает открытие подъемного крана, выполняющего ту же функцию.

5. Кто боится редукционизма?

Редукционизм – ругательство, а в моду вошло бесстыдное фарисейство.

Ричард Докинз 108

Чаще всего в этих спорах треплют – обычно как оскорбительный ярлык – термин «редукционизм». Поклонники небесных крючьев обзывают «редукционистами» тех, кто рад удовлетвориться подъемными кранами, и им часто удается представить редукционизм как воплощение филистерства и бессердечия – если не вовсе чистого зла. Но, подобно многим ругательствам, значение термина «редукционизм» расплывчато. Первое, что представляешь себе, услышав его, что кто-то сводит («редуцирует») одну науку к другой: например, химию к физике, биологию к химии, а общественные науки – к биологии. Проблема заключается в том, что любое такое «сведение» можно представить и как банальность, и как нелепицу. Согласно банальной интерпретации, возможно (и желательно) объединить химию с физикой, биологию с химией и – да – даже общественные науки с биологией. Общества, в конце концов, состоят из людей, люди – млекопитающие и подпадают под биологические законы, касающиеся всех млекопитающих. Млекопитающие, в свою очередь, состоят из молекул, подпадающих под законы химии, которые, опять-таки, должны соответствовать лежащим в их основе законам физики. Ни один разумный ученый не станет это оспаривать; судьи Верховного суда подчиняются законам гравитации не в меньшей степени, чем любая лавина, поскольку в конечном счете они – лишь набор физических объектов. Согласно «нелепой» интерпретации, редукционисты хотят отвергнуть правила, теории, словари и законы более специализированных наук, заменив их терминами наук более фундаментальных. При таком прочтении мечтой редукциониста может стать труд «Сравнение Китса и Шелли с молекулярной точки зрения», или «Роль атомов кислорода в экономике предложения», или «Разъяснение решений Верховного суда в терминах флуктуации энтропии». Вероятно, таких редукционистов на свете нет – и все должны быть редукционистами в банальном понимании этого слова, а потому ругательство получается беззубое. Если кто-нибудь говорит вам: «Но это же редукционизм!» – стоит ответить: «Что за причудливая старомодная жалоба! Что вы хотели этим сказать?»

Счастлив отметить, что за последние годы некоторые из мыслителей, вызывающих у меня наибольшее восхищение, встали на защиту той или иной старательно определенной версии редукционизма. В книге «Гёдель, Эшер, Бах» специалист по когнитивным наукам Даглас Хофштадтер сочинил «Прелюдию… и Муравьиную фугу»109 – аналитический гимн достоинствам подлинного редукционизма. Джордж К. Уильямс, один из выдающихся эволюционистов современности, опубликовал работу «В защиту редукционизма в эволюционной биологии»110. Зоолог Ричард Докинз вводит понятие иерархического или постепенного редукционизма и отличает его от редукционизма «рискованного», который отрицает111. Совсем недавно физик Стивен Вайнберг в главе «Похвала редукционизму» книги «Мечты об окончательной теории»112 ввел различие между бескомпромиссным редукционизмом (неприятной штукой) и редукционизмом, готовым к компромиссам (который он решительно одобряет). А вот и моя версия. Следует различать редукционизм, который обычно полезен, и алчный редукционизм (greedy reductionism), который вреден. В контексте теории Дарвина дистинкция проста: алчные редукционисты думают, что все можно объяснить, не прибегая к подъемным кранам; разумные редукционисты полагают, что все можно объяснить, не прибегая к небесным крючьям.

Не имеет смысла идти на компромиссы по поводу того, что я называю разумным редукционизмом: под ним понимается просто приверженность науке, обходящейся без окольных рассуждений и жульничества (то есть не вводящей изначально никаких тайн или чудес)113. Такой редукционизм – уверен, Вайнберг бы согласился, – достоин многократной похвалы. Но в своем стремлении побыстрее достичь цели и желании как можно быстрее объяснить как можно больше, ученые и философы часто недооценивают сложности, пытаясь проскочить целые этажи и уровни теории, чтобы надежно и аккуратно обосновать все на самом фундаментальном уровне. В этом состоит грех алчного редукционизма; отметим, однако, что мы должны порицать его, только когда чрезмерное рвение приводит к фальсификации феномена. Само по себе стремление свести, объединить, объяснить все в рамках одной всеобъемлющей теории достойно осуждения не более, чем противоположный порыв, приведший Болдуина к открытию. Жажда простых теорий или интерес к явлениям, которые невозможно объяснить простой (или сложной!) теорией – не грех; проступком будет рьяно подтасовывать факты, с какой бы целью это ни делалось.

Опасная идея Дарвина – редукционизм во плоти114, сулящий объединение и объяснение абсолютно всего в рамках одной величественной картины. Тот факт, что она представляет собой идею алгоритмического процесса, делает ее особенно влиятельной, поскольку приобретенное таким образом безразличие к материалу позволяет нам прилагать ее практически к чему угодно. Для нее не существует материальных границ. Как мы уже начинаем понимать, она применима даже к себе самой. Самое распространенное опасение, связанное с идеей Дарвина, заключается в том, что она не просто объясняет, а упраздняет дорогие нам Разумы, Цели и Смыслы. Люди боятся, что стоит этой универсальной кислоте подступить к лелеемым ими памятникам, как те перестанут существовать, растворившись в мутной и постылой луже научной деструкции. Этот страх безоснователен; подлинно редукционистское объяснение явлений оставит их на месте, но расколдованными, унифицированными и стоящими на более прочном фундаменте. Может быть, мы узнаем об этих сокровищах что-нибудь удивительное или даже шокирующее, но как более глубокое понимание может обесценить их в наших глазах, если только мы изначально не ценили их из‐за того, что принимали за нечто иное?115

Более обоснованное и реалистичное опасение заключается в том, что безудержное применение дарвиновской логики может привести к отрицанию подлинных структур, подлинных сложностей, подлинных явлений. Впав в заблуждение, мы и в самом деле можем отбросить или разрушить нечто ценное. Надо прилагать все усилия, чтобы отделять друг от друга два эти страха, и начать можно, признав существование предрассудков, ведущих к искажению самого описания проблем. Например, для тех, кому не нравится эволюционная теория, очень характерно преувеличивать существующие между учеными разногласия («Это всего лишь теория, и многие уважаемые исследователи ее не поддерживают»), а мне, напротив, надо приложить немало усилий, чтобы не пойти на поводу у своей любви к «доказанному наукой». Ниже мы увидим множество примеров настоящих, ведущихся до сих пор научных дискуссий и нерешенных вопросов. Мне нет смысла скрывать или сглаживать эти разногласия, ибо, как бы они ни проявились, разрушительное действие опасной идеи Дарвина уже не остановить.

По крайней мере в одном нам нужно согласиться. Даже если сравнительно скромная идея Дарвина о происхождении видов будет отвергнута наукой – да, полностью дискредитирована и заменена какой-нибудь гораздо более убедительной (и в настоящее время невообразимой) теорией, – она уже бесповоротно скомпрометировала убеждения любого мыслящего сторонника позиции, выраженной в работах Локка: она открыла новое пространство для воображения и тем самым решительно уничтожила любые иллюзии относительно разумности такого довода, как предложенное Локком априорное доказательство непостижимости Замысла без Разума. До Дарвина эта гипотеза была непостижима в том уничижительном смысле, что никто не представлял, как можно отнестись к ней всерьез. Доказать ее – другое дело, но ведь доказательств становится все больше, и мы, несомненно, можем и должны воспринимать эту гипотезу всерьез. Так что чтобы вы еще ни думали об аргументе Локка, сейчас он так же устарел, как и перо, которым был написан: восхитительный музейный экспонат, диковинка, которая сегодня уже ни на что не годится.

ГЛАВА 3: Опасная идея Дарвина состоит в том, что Замысел может возникнуть из простого порядка посредством алгоритмического процесса, не нуждающегося в существовании Разума. Скептики надеялись доказать, что, по крайней мере, на каком-то этапе этого процесса не обойтись без руки (или, скорее, Разума) помощи – небесного крюка, способного поднять груз. Пытаясь подыскать роль для небесных крючьев, они часто натыкались на подъемные краны: плоды шедших ранее алгоритмических процессов, которые усилили фундаментальный дарвиновский алгоритм, в конкретной ситуации без всяких чудес сделав процесс быстрее и эффективнее. Разумные редукционисты полагают, что можно целиком объяснить Замысел, не прибегая к небесным крючьям; алчные редукционисты считают, что все можно объяснить, не прибегая к подъемным кранам.

ГЛАВА 4: Как, собственно, исторический процесс эволюции создал Древо Жизни? Чтобы разобраться в дискуссиях о том, способен ли естественный отбор объяснить происхождение всего Замысла целиком, надо сначала понять, как представить себе Древо Жизни, прояснить некоторые легко вводящие в заблуждение вопросы о его строении и обсудить несколько ключевых моментов его истории.

Глава четвертая

ДРЕВО ЖИЗНИ

1. Как нам представить себе Древо Жизни?

Вымирание только очертило группы, но никак не создало их, потому что если бы все прежде жившие на земле формы вдруг ожили, было бы совершенно невозможно указать границы отдельных групп, ибо они отличались бы друг от друга столь же мало, сколь разнятся меж собой самые близкие из ныне существующих разновидностей, но естественная классификация или по крайней мере естественная группировка была бы возможна.

Чарлз Дарвин 116

В предыдущей главе идея проектно-конструкторской работы как аналогии движению в пространстве, которое я назвал Пространством Замысла, была введена мимоходом, без должного внимания к деталям и уточнения терминов. Чтобы набросать общий план, я воспользовался несколькими противоречивыми утверждениями, пообещав разобраться с ними позже. Поскольку ниже я намерен очень часто обращаться к идее Пространства Замысла, мне следует обосновать ее и, вслед за Дарвином, я вновь начну с середины, исследовав для начала некоторые закономерности, в действительности существующие в тех или иных сравнительно хорошо изученных пространствах. В следующей главе это позволит нам перейти к более общему обсуждению возможных структур и того, как определенного рода процессы превращают возможности в реальность.

Представьте себе Древо Жизни – диаграмму, отражающую время существования каждого из существ, когда-либо живших на этой планете, – или, иными словами, общую последовательность линий наследования. Правила составления такой диаграммы просты. Отрезок, изображающий жизнь организма, начинается с его рождением, обрывается в момент смерти, и от него либо отходят другие отрезки, изображающие потомков, либо нет. Если повнимательнее посмотреть на эти отображения потомков (при их наличии), то окажется, что различия в их облике обусловлены несколькими факторами: происходит ли размножение делением или почкованием, путем откладывания яиц или рождения живых детенышей, и переживает ли организм родителя момент появления потомства с тем, чтобы продолжить существовать одновременно с ним. Но сейчас такие подробности в целом не будут нас занимать. В том, что все разнообразие жизни, когда-либо существовавшей на планете, может иметь один-единственный корень, нет существенного противоречия; противоречия связаны с тем, как, не вдаваясь в подробности, открывать и описывать различные силы, принципы, ограничения и пр., позволяющие нам давать научное объяснение существующим во всем этом многообразии закономерностям.

Земле около 4,5 миллиарда лет, и первые формы жизни появились на ней довольно «рано»; простейшие одноклеточные организмы – прокариоты – возникли по меньшей мере 3,5 миллиарда лет назад, и после этого приблизительно 2 миллиарда лет на Земле обитали лишь бактерии, сине-зеленые водоросли и родственные им простейшие организмы. Затем, приблизительно 1,4 миллиарда лет назад, произошла знаменательная революция: некоторые из этих простейших живых организмов объединились – в буквальном смысле, – а затем некоторые похожие на бактерий прокариоты проникли в мембраны других прокариот, что привело к появлению эукариот – клеток, имеющих ядра и другие внутриклеточные структуры117. Эти структуры, называемые органеллами или пластидами, – ключевое конструкторское нововведение, открывающее путь к ныне обитаемому Пространству Замысла. Хлоропласты в растениях, обеспечивающие процесс фотосинтеза, и митохондрии, наличествующие в каждой клетке любого растения, животного, гриба – любого организма, состоящего из ядросодержащих клеток, – это элементарные фабрики, перерабатывающие кислород в энергию и позволяющие всем нам обойти Второй закон термодинамики, используя материалы и энергию, заимствованные из окружающей среды. Греческая приставка εὖ- означает «хороший», и, с нашей точки зрения, эукариоты были безусловным усовершенствованием, поскольку благодаря своей сложной внутренней структуре они могли специализироваться, что в конечном счете сделало возможным создание многоклеточных организмов – в том числе нас с вами.

Вторая революция – появление первых многоклеточных организмов – произошла всего лишь примерно через 700 миллионов лет. Стоило многоклеточным организмам появиться на сцене, как события стали развиваться быстрее. В результате возникло невероятное разнообразие растений и животных – от папоротников и цветов до насекомых, рептилий, птиц и млекопитающих: сегодня в мире существуют миллионы разных видов. В ходе развития жизни появлялось и исчезало множество других видов. Несомненно, вымерших видов гораздо больше, чем существующих ныне, – вероятно, сотня вымерших видов на каждый наличествующий.