Помоги проекту - поделись книгой:
XIII. Почтовые станции. — Город Камышлов.
Это был тихий, пустынный и точно заснувший город, когда моя тройка, звеня колокольчиками, въехала в Ирбит понеслась по безлюдной улице с запертыми домами и заколоченными магазинами, а центральная площадь, куда, переодевшись, я пошел побродить, показалась мне еще печальнее. Все пусто, уныло, все стоит покинутым, забитым досками, и пассаж, и гостиный двор, — все словно ждет чего-то, чтобы проснуться и ожить… С наступлением сумерек город совершенно обезлюдел; зато послышалось монотонное перекликание сторожевых колотушек, то где-то близко, то вдалеке, — и в девять часов вечера ничего не оставалось делать более, как ложиться спать.
На другой день почтовая тройка уносила меня уже обратно в просторном, громоздком тарантасе по полям и дорогам. День был теплый и солнечный; вокруг цвели травы, слышалось пение и щебетанье птиц, белые бабочки кружились над кустами придорожного шиповника; встречались по пути богатые деревни и села, стада овец и лошадей, пестрели пашни, вертелись ветряные мельницы. Ямщик, то балуя вожжами, то взмахивая кнутом и руками, иногда посвистывал и подгонял тройку, а то - неизвестно с чего — начинал сердиться на лошадей и при этом так отчаянно вскрикивал на них хриплым и вместе визгливым голосом, что можно было подумать, будто его за великие грехи только что посадили на кол, или что невидимая рука нежданно-негаданно ухватила его прямо за горло. И тройка, привычная к таким окрикам, мчалась во весь дух, а под дугой докучливою песней заливались неугомонно два колокольчика, и гремели на пристяжках бубенчики…
Почтовые станции — это домики среди селений, с пестрым верстовым столбом у самого входа, с широким грязным двором, где стоят лошади и тарантасы; просторная комната для приезжих обыкновенно переполнена мухами, оклеена пестрыми обоями, с портретами монахов и генералов, с лубочными почерневшими картинками и зеркальцем в простенке; на окнах зеленеют растения, по полу тянется жиденькая полоска ковра; у стены диван, перед диваном стол, покрытый либо клеенкой, либо вязаною салфеткой, и несколько стульев по стенам — вот и вся незатейливая станционная обстановка. Пока смотрители прописывают подорожную, жены их предлагают напиться чайку; новые ямщики запрягают лошадей, а прежние молча стоят, в ожидании подачки, потому что это „обычай в порядок”, и с одинаковою благодарностью принимают полтинник и гривенник.
В Камышлов я приехал уже вечером, часа за 3 до отхода поезда. Вокзал был заперт, и мне пришлось вернуться на вольную почту, где совершенно нечего было делать; к тому же после езды в тарантасе сряду десять часов без отдыха я с непривычки устал.
Вечер был тихий и ясный. Одиночество и скука выгнали меня из комнаты, и я, выйдя на крыльцо, присел на порожек и стал глядеть на расстилавшуюся передо мною дорогу, на пустые сараи впереди, на церковь, одиноко стоящую по правую сторону почты. Тихо, скучно и безлюдно.Вокруг - ни души; только где-то вдали, среди вечернего затишья раздаются тягучие звуки гармоники, наигрывающей “Мандолинату”. Следя за мотивом, невольно припоминал я слова этой песни:
“Среди ночного мракаВ этот блаженный часМы будем петь и ликовать,Смеяться и плясать.
Как хороши, быть может, такие слова где-нибудь в испанской провинции и как неуместны они по своему призыву к смеху и ликованию здесь, среди пустоты, уныния и безнадежного затишья русского провинциального городка. Где и кто играл на гармонике — мне не было известно, но чудилось мне почему-то, что его был одинокий изнывающий в тоске молодой человек, и жалко мне его было!.. Вдруг в эти мечтательные звуки неожиданно вмешались другие звуки — жидкие, равнодушные и бестолковые; это собрались забить городские часы, где-то тоже вдалеке, во их сейчас же заглушили часы церковные, которые близко, почти по соседству, начали ударять грубо и лениво, а когда они кончили, — испанская серенада уже прекратилась .
Около полуночи я вошел в вагон только что прибывшего поезда и, утомленный, сейчас же заснул, а когда по утру проснулся, поезд подходил уже к предельному пункту — городу Тюмени.
Хотя и говорят, что Екатеринбург — ворота в Сибирь, но по всей справедливости это название заслуживает именно Тюмень. До Тюмени и железная дорога проведена, и телеграфное слово считается по пятачку, как повсюду, в любом городе, по пути те же порядки, те же станционные строения, как везде, и не видишь никакой особенности, но едва переступишь порог тюменского вокзала, едва очутишься по ту сторону, как все изменяется, и даже телеграфное слово обходится вместо пятачка в гривенник, потому что — Сибирь! Здесь уже истинная Сибирь, и не только географическая, а характерная, бытовая Сибирь, та самая, про которую сложили песенку местные стихотворцы:
За Уральскими горами,За дремучими лесами,Во владеньях ЕрмакаПротекает Томь река.По ней ходят пароходы,Ездят разные народы,Из России эмигранты,Аферисты, арестанты,Адвокаты и актеры,Феи милые и воры,Там богатства процветают,Там таланты погибают,Там дубина ЕрмакаПо спине сибирякаТриста лет уже гуляетТешит ребра - просвещает!
Город Тюмень был построен в 1586 году царем Федором Иоанновичем на месте татарского городя Чимги-Тура, где, по словам легенды, жил когда то татарский князь с 10 000 подданных, отчего будто бы и произошло название Тюмень, что означает “десять тысяч”.
Такова уж должно быть судьба Тюмени, чтобы все считать десятками тысяч. Пo крайней мере, на городском поле, под открытым небом, жило не менее этой цифры „российских ” переселенцев, в ожидании пароходов, чтобы отправиться далее.
К сожалению, этой отправки ожидать им приходится по две и по три недели, а пока терпеть нужду и холод да хоронить своих семейных, особенно ребятишек.
**************************
Использованная литература:Телешов Н.Д. – Википедия Библиотека Дома Пастернака Humus-ЖЖ
Читайте также:
П.И. Мельников-Печёрский о Перми XIX века
Немирович-Данченко В.И. Кама и Урал
Урал в дневниках Александра Радищева
Поделиться книгой: