Ангелы с плетками

Она стояла на огромном сундуке, все так же сияя молочной белизной, несмотря на толстый слой жирной пыли. Довольный этим открытием, я продолжил поиски. У меня было несколько связок ключей к разным комодам и ящикам стола и, вспоминая события тридцатипятилетней давности (если я вообще о чем-либо думал), я начал рассеянно вставлять ключи поменьше в различные сундуки и саквояжи, открывать их и бесцельно рыться в содержимом: груды хлама, спрятанного в этих позабытых тайниках, смешили меня и изумляли.

Я делал это машинально, без определенной цели и, в конце концов, наткнулся на пухлый несессер из крокодильей кожи. Он был старый: кожа настолько высохла, что, когда я раскрыл его, она лопнула с громким треском. Внутри все еще блестела светло-коричневая муаровая подкладка, но щетки с серебряными колодками и затычки для флаконов почернели от налета. Эта реликвия по-прежнему источала слабый затхлый аромат. Там были собраны всевозможные приспособления, которые могли понадобиться женщине в поездке: превосходный маникюрный набор, крючки для пуговиц, рожки для обуви, множество иголок и нитки, ножницы, зеркальце, маленькие щипцы для завивки и небольшая спиртовка для их нагревания. Я осмотрел все эти вещи. Аккуратно, почтительно вынул их, сдул пыль и, словно пытаясь навести порядок в прошлом, разложил на полу стройными рядами.

Запустив пальцы в самый дальний закуток, под рядом шелковых кармашков с длинными и тонкими хрустальными бутылочками, я нащупал маленький крючок и отстегнул его. Поддел ногтями дно и добрался до следующего отделения. Туда были вставлены книги. Возможно, все это звучит совсем неправдоподобно. Признаюсь, я давным-давно перестал искать клады. Но моя случайная находка и впрямь оказалась сокровищем — еще более странным, чем то, как я ее обнаружил.

Книги были разные. Одна — в темно-красном кожаном переплете, с богато украшенной золотой застежечкой. Другая — вполне обычная, большая черная тетрадь с прописями. Они лежат передо мной на столе.

Раскрыв первую книгу, я увидел, что ее почти невозможно прочесть. Страницы были покрыты какими-то безумными каракулями — казалось, будто слова и фразы записывались с неимоверной быстротой. Некоторые листы испачкались и слиплись, а на других, усеянных кляксами, виднелись лишь темные расплывчатые пятна. Но пара слов, которые я разобрал, ошеломили меня. Обратившись ко второй тетради, я выяснил, что, хотя она, несомненно, была написана тем же человеком, видимо, это произошло в совсем другой обстановке — вероятно, годы спустя.

Я заверил миссис Г–, что все в полном порядке, поблагодарил ее, попрощался и забрал оба тома в номер гостиницы «Мэйфэйр», где затем просидел над ними много часов.

Внимательно сличив вторую книгу с тем, что удалось разобрать в первой, я установил, что в ней рассказывается та же история с немногими и очень незначительными вариациями. Эта история излагалась весьма подробно: автор заполнял пробелы, где считал необходимым что-либо добавить. Почерк был разборчивый, аккуратный и неторопливый, к тому же, принадлежал более зрелой девушке: но зачем она воспроизводила свой мрачный и необычайный рассказ? Не знаю. Я — человек простой, к тому же дальний родственник этой женщины, а стало быть — и Кеннета с Анджелой, которых она называет «чудовищами».

На крышке несессера стояли инициалы: К. А. М. Они не говорили мне ни о чем. Кеннет? Пожалуй. Или Анджела? Кем она была? А сам автор, девушка по имени Виктория? Все они — родня и, так или иначе, мои родственники. Допустим. Это сущий пустяк: кто угодно мог бы оказаться моим кровным родственником. Но именно поэтому я углубился в дневник — поэтому не выбросил жуткий документ, не сжег его, а, вопреки своему отвращению, очаровался им.

Возможно, следует рассказать кое-что о доме, упомянутом в дневнике. Похоже, это тот самый дом, что я унаследовал от покойной тетки, — теперь он уже продан. Хотя само место не описывается, по крайней мере, один раз говорится о серии комнат с «двойными дверьми». Наверное, речь идет о комнатах в восточном крыле дома, пристроенном в XVII столетии. Между дверью, ведущей в коридор, и той, что открывается в комнату, есть маленькая промежуточная передняя, обшитая светло-серыми панелями и служившая добавочным чуланом. И я хорошо помню (ведь мы всегда занимали эти комнаты в детстве во время приездов), что это были звуконепроницаемые помещения со спертым воздухом, полностью поглощавшие шум, который мы поднимали, играя в дождливые дни. Я говорю об этом, поскольку, мне кажется, это объясняет, почему никто не слышал никаких звуков и даже не догадывался о необычных событиях, описанных в этой книге. В то же время трудно поверить, что никто ни разу не помешал этим занятиям, а объяснение, будто весь дом спал, хотя и правдоподобно, все-таки недостаточно.

Можно предположить, что между жильцами дома и этой странной парочкой — Кеннетом и Анджелой — существовал некий тайный сговор и что по молчаливому согласию им разрешали мучить юную девушку.

Что еще осталось сказать? Дневник охватывает всего три недели и раскрывает стремительную перемену характера Виктории под напором событий. Способен ли человек полностью измениться в столь краткий срок? Наверное, да, если он был молод, укрыт и защищен, а затем вдруг оказался на ветру греха.

Я в точности воспроизвел более поздний вариант дневника Виктории. Все это крайне чуждо моему опыту и моим представлениям, и я вовсе не способен это истолковать. Поэтому я умолкаю и передаю слово Виктории, чтобы она, затаив дыхание, поведала о том, что пережила в реальности и наяву. Начинает она так:

Пятница, 22 июня 1866 года

Даже не знаю, с чего начать… чтобы рассказать правду. Я до сих пор так взволнована, что не могу собраться с мыслями и, хотя у меня слипаются глаза от усталости, я не в силах устоять перед искушением прямо сейчас начать свой дневник. Это мой первый дневник, и сегодня — мой день рождения.

Я должна объяснить это в самом начале. Когда утром я пошла поцеловать дорогую мамочку, даже не ожидая, что мне вручат подарок, она протянула эту красивую книгу в темно-красном кожаном переплете, с милой золотой застежечкой, которая запирается крошечным золотым ключиком. Сперва я подумала, что это служебник и поблагодарила маму, ведь мне действительно нужен был новый.

— Нет, — рассмеялась мама, — я дарю тебе сокровищницу — для твоих личных секретов. Смотри — видишь, как она запирается?

Тут она отперла для меня застежку, и я увидела, что все страницы — пустые!

— Я хочу, чтобы впредь ты писала в ней каждый день, Виктория, — сказала мама, — так ты навсегда сохранишь самые ценные свои воспоминания. Тебе уже четырнадцать, и ты могла бы начать прямо с летних каникул. Твои родственники возвращаются из Индии, и я уверена, что ты запишешь великое множество очаровательных историй. Сколько радости ждет тебя в будущем, если ты старательно опишешь все, что происходит с тобой сейчас. Пора уже записывать свои мысли на бумаге: понимаешь, человек мыслит по-настоящему, лишь когда он мыслит ясно, и следует научиться правильно выражать правильные вещи. Я всегда вела дневник, а между его страницами хранила гербарий из цветов, сорванных в особых случаях. Советую тебе поступать так же.

Я почувствовала гордость, счастье и признательность. Поблагодарила маму со слезами на глазах и вышла из комнаты, оставив ее в шезлонге: она отдыхает большую часть дня.

Бедная мамочка слаба, и папа хочет нанять для нее опытную сиделку. У мамы всегда были хорошенькие сиделки: папа говорит, что они спокойнее. Мисс Браунинг очень миловидна, даже красивее той, что была прежде, — мисс Марч, которая растолстела и, по-моему, сильно подурнела, так что ей пришлось уйти.

Очень жаль, что у мамы такое хрупкое здоровье. Я подслушала, как Виолетта, третья мамина служанка за этот год, говорила о ее состоянии Мартину — совсем глупому лакею, который называет маму «старушкой». Никогда нельзя слушать прислугу, и, возможно, я не должна записывать такое у себя в дневнике, но ведь маме всего тридцать два.

Да, нужно исправить свой промах. Я отклонилась от темы, как говорит мисс Перкинс, проверяя мои сочинения по английскому. Она так добра ко мне. Буквально на днях подарила прелестную лакированную шкатулку, которой ее семейство якобы владело много лет. Я поблагодарила ее и пообещала взамен прилежнее учить уроки, стать впредь внимательнее и достичь больших успехов.

А потом мы отмечали мой день рождения. Подумать только! Веселье подпортилось лишь тем, что с нами не было папы. Индийский почтовый пароход задержался в пути, и папа все еще встречает тетю Маргарет, дядю Джона и моих кузена и кузину. Он надеется, что они прибудут завтра.

На стол поставили сахарное печенье и всевозможные сласти, а посредине высился огромный торт с белой глазурью и четырнадцатью розовыми свечами. Мама пригласила наших соседей — викария мистера Гарета и, конечно же, Урсулу, которая была в ужасном тафтяном платье цвета шпината и выглядела, если можно так сказать, еще некрасивее, чем всегда, хотя она — моя лучшая подруга. Если бы викарий был моим отцом, я бы этого не пережила! Никогда не отваживалась спросить Урсулу, как она к нему относится. У него такой вид, будто он знает обо всех твоих грехах еще до того, как ты начнешь их совершать. А когда он смотрит на тебя стеклянным взглядом, чувствуешь себя такой же голой, как Ева после того, как она вкусила запретный плод. Папа называет мистера Гарета «темной лошадкой». Что бы это значило? Когда я спросила маму, клянусь, она побагровела. А мне стало так стыдно. Слабое мамино здоровье не выдерживает потрясений. Я спросила потом Урсулу, и она ответила, что не знает: возможно, все из-за того, что он всегда ходит в черном.

Я так устала, что несу всякий вздор. В завершение нужно записать мое решение ко дню рождения:

Я, Виктория, обязуюсь довязать этим летом свою кружевную салфеточку, что бы ни случилось и невзирая ни на что.

Суббота

Сегодня днем с почтовым поездом из Лондона прибыла небольшая посылка, адресованная мне. Ее прислал дорогой папочка, который поздравляет меня с днем рождения и надеется, что подарок мне понравится.

Это маленький золотой медальон на цепочке с выгравированной надписью: «Виктории — от папы, 22 июня 1860 года». Мама пообещала дать мне прядь своих волос, чтобы я положила ее туда.

Немного повязала салфеточку, почитала вслух для мисс Перкинс письма мадам де Севинье. Мне действительно кажется, что мой французский совершенствуется.

Кузен и кузина приедут сюда на все лето уже через несколько дней. Я с трудом могу в это поверить и без конца повторяю про себя, словно подобное чудо никогда не может сбыться.

Индийский почтовый пароход наконец прибыл в порт. Уже послезавтра — после обеда!

Я помчалась в домик викария, чтобы сообщить эту новость Урсуле, и осталась на чай. Она придет завтра и поможет мне все приготовить.

Так волнуюсь, что даже не могу больше рукодельничать.

Воскресенье

Осталось подождать всего один денек!

Подумать только: они — мои ближайшие родственники, а я их еще ни разу не видела!

И впрямь можно сказать, что я совсем не знакома с ними, ведь они уехали в Индию еще до моего рождения и прожили там все это время. Дядя Джон скоро уйдет в отставку: говорят, он собирается провести лето в Италии, а затем купить дом в Лондоне. Мама пообещала, что позднее я смогу погостить у них в городе. Папа планирует поехать с дядей Джоном в Венецию и Рим, мисс Браунинг берет на это время отпуск, и если бы не Кеннет с Анджелой, дом совсем опустел бы.

Как всегда по воскресеньям, Урсула и мистер Гарет обедали у нас.

Урсула точно так же волнуется, как и я. Весь день она помогала мне плести цветочные гирлянды. Но как же она любит командовать!

Мы просидели несколько часов в бельевой, придумывая самые красивые узоры и гадая, кого в какую комнату поселят. Переносили вещи туда и обратно и непрестанно бегали вверх-вниз по лестнице, ведь комнаты тети Маргарет и дяди Джона находятся рядом с маминой, а Анджела с Кеннетом, слава Богу, будут жить в другом крыле дома, как раз по соседству со мной.

Но почему я пишу так глупо, слабо, взбудораженно? Ведь я прекрасно знаю, что строение и интонация правильной английской фразы требуют уравновешенности и сдержанности. Мисс Перкинс сказала мне вчера: «Если ты не будешь проявлять самообладание и дисциплину в своих поступках и фразах, тебя сочтут дурочкой, а все, что ты говоришь и пишешь, не заслужит внимания». Как бы то ни было… Я особо позаботилась о комнате Анджелы. Уверена, что она станет моей лучшей подругой, взамен Урсулы, поскольку, право же… Урсула — очень странная девочка. Когда я в сотый раз расправляла на кровати покрывало, разговаривая с ней об Анджеле, и в сотый раз задавалась вопросом, какая она, Урсула вдруг схватила мое запястье и посмотрела мне прямо в глаза… Потом она очень вульгарно высунула язык и выбежала из комнаты, сказав при этом:

— Меня гораздо больше интересуют мужчины, чем девушки, и я очень надеюсь, что твой кузен Кеннет окажется одним из них — вот!

Я была не права, знаю. Наверное, я вызвала у нее ревность и сама во всем виновата. Но как дочь викария может говорить такое, не краснея? Позже мы помирились, и, немного устыдившись (ведь я все-таки изменила ей в мыслях), я согласилась разложить на мебели в комнате Кеннета самые изящные салфетки.

Закончив приготовления, мы встали перед зеркалом, чтобы причесаться по-новому. У бедняжки Урсулы совершенно прямые волосы мышиного цвета, и, что с ними ни делай, они распадаются под гребнем длинными неряшливыми прядями. Урсула старалась не подавать вида, но я заметила, что она в бешенстве. Я ненавижу свои рыжие волосы, но они хотя бы вьются, и я могу уложить их длинными локонами, просто накрутив вокруг пальцев. Урсула наблюдала за мной — прическа получилась похожей на мамину. Тогда Урсула погладила меня по волосам, как бы извиняясь. Она улыбнулась мне, и, не обмолвившись больше ни словом, мы решили относиться друг к другу добрее.

Но быть доброй с Урсулой трудно, и я постоянно забываю о своем негласном обещании. Немного спустя настало время ужина, и Урсула ушла. Признаюсь, я обидела ее, выждав до самой последней минуты и лишь затем пригласив завтра на чай.

Завтра. Когда я пишу это слово, я вся трепещу от волнения. Завтра.

Уже поздно (а я не сделала ни единой петли в своем кружеве). Только что прокралась в комнату Анджелы, чтобы в последний раз окинуть все взглядом. Быть может, когда-нибудь мы устроим все вместе полночную пирушку с коробкой шоколада, которую я отложила со дня рождения. Но, возможно, Анджела — строгая, хорошо воспитанная девочка и ложится спать, когда ей велят.

Понедельник

Как и с чего начать?

Я проснулась так рано, что к тому времени, когда послышался далекий стук колес у въезда в аллею, мне показалось, будто прошла целая вечность! «Теперь все будет иначе», — подумала я, выскочила из своей комнаты и в спешке чуть не врезалась на лестнице в маму. Она тут же попросила меня сбегать снова наверх за носовым платком: я повиновалась, но была слишком возбуждена и нигде не могла его найти. Мне стыдно признаться, но я очень рассердилась, что не смогу встретить их внизу, не сдержалась и, наконец найдя этот ненавистный платок, впервые встретилась со своими дорогими родственниками вся в слезах и с раскрасневшимся лицом.

Тетя Маргарет так сильно похожа на маму, что я была просто потрясена. Вот только волосы у нее темные. Такие же фиолетовые глаза, кремовая кожа и самые узкие запястья, какие я видела (за исключением Анджелиных). Она гораздо веселее мамы, говорит все, что взбредет в голову, и постоянно надо всем смеется. Глаза у нее горят. Она нежно обняла меня и, повернувшись к маме, сказала, сильно меня смутив:

— Когда-нибудь она наверняка станет красавицей.

Я заметила, что мама осталась недовольна этим замечанием, сделанным при мне.

Я повернулась поздороваться с дядей Джоном, который был еще выше папы, и он сказал маме:

— Ну и ну, кто бы мог подумать, что у тебя такая взрослая дочь!

Но, увидев Кеннета, я забыла обо всех остальных.

Он самый красивый молодой человек, которого можно вообразить, и теперь, когда я познакомилась с ним поближе, он кажется еще красивее. Я называю его красивым, а не статным, хотя по отношению к мужчинам обычно употребляют второе слово. Он очень высок, у него прямые, черные как смоль волосы и большие, раскосые голубые глаза с припухлыми веками, которые придают ему мечтательное выражение, а под глазами — темные круги, еще больше их оттеняющие. У него самая романтическая внешность, какую я встречала. При ходьбе он слегка сутулится, чуть наклоняя голову вперед, и всегда кажется задумчивым. Он редко улыбается, но голос у него дружелюбный и приятный, зубы — белые, и он очень хорошо сложен.

Кеннет с улыбкой шагнул вперед, чтобы поздороваться со мной… и я впервые в жизни страшно оробела! Не успела я обрести дар речи, как он еще сильнее наклонился и, глядя мне прямо в глаза, сказал шепотом, пронзившим меня насквозь:

— Похоже, ты — плакса. Так? Надеюсь на это.

Лицо у меня вспыхнуло, и я это почувствовала.

Наверное, зрелище было неприглядное, поскольку Анджела, стоявшая рядом с братом, поцеловала меня, а затем, повернувшись к Кеннету, улыбнулась и насмешливо ему подмигнула. Этого я уже не могла вынести и готова была разреветься у всех на виду. Но тут Анджела ласково обняла меня и, взяв под руку, сказала:

— Дорогая Виктория, ты не покажешь мне мою комнату?

С огромной радостью! А еще с благодарностью за то, что она помогла мне скрыть мою неловкость. Я почти успокоилась, когда, поцеловав в губы, Анджела похвалила меня за то, что я так красиво развесила цветы.

В эту минуту я подумала об Урсуле и вновь почувствовала неприязнь.

Анджела прелестна. Волосы у нее темные, как у Кеннета, но кудрявые, а глаза такие же синие, с длинными черными ресницами, отбрасывающими на щеки темные тени. Кожа напоминает своим слабым розовым оттенком лепестки роз. И ни единой веснушки!

Я не знала, что сказать, и молча любовалась ею.

Она села перед зеркалом, чтобы снять шляпку. Ее отражение улыбнулось мне из зеркала.

— Я так взопрела после всех этих поездок, — сказала она. — Помоги мне чуть-чуть расстегнуться?

Я помогла ей распахнуть верх платья и с изумлением заметила, что под ним ничего нет, кроме очень тугого белого корсета. Взглянув в зеркало у нее из-за спины, я увидела, что к обеим пластинкам из китового уса, на уровне розовых сосков, прикреплены два маленьких заостренных металлических конуса. Я никогда не видела подобных корсетов и не знаю, что побудило меня вытянуть руку и потрогать одно острие. В тот же миг Анджела подалась вперед.

Резко вскрикнув от боли, — наверное, это напомнило выстрел в тишине, — я отдернула палец. На нем выступила кровь. Мне стало очень стыдно за свою несдержанность, и я не знала, что сказать, но Анджела лишь рассмеялась и, схватив меня за руку, к моему смущению, начала сосать мой палец, пока он не занемел, и тут я попросила ее остановиться.

— Больно было? — спросила она.

— Ой, да, — ответила я.

Тогда она вздохнула и откинулась на спинку стула с таким видом, будто вот-вот лишится чувств.

Я помчалась за водой, стоявшей на тумбочке, вместе с тем поражаясь, какое чуткое у Анджелы сердце. Но когда я вернулась со стаканом и графином, она уже полностью пришла в себя.

— Как жарко, — сказала она, а затем резко велела оставить ее одну.

Чем я вызвала ее раздражение? Я не знала, но хотела извиниться. Однако не отважилась и, сдержав слезы, в подавленном настроении на цыпочках вышла.

Я не заметила, как на пальце снова выступила кровь, испачкав мое лучшее платье. Я попросила миссис Перкинс почистить его, и, несмотря на мои возражения, она все же перевязала мне палец. Она была так взволнована, что даже не спросила, как это случилось.

Я не видела Анджелу до самого обеда, хоть и постояла немного в коридоре, надеясь, что она спустится и я смогу ей показать свою часть розария.

В открытое окно я увидела, как Кеннет задумчиво бродит по гравию дорожки перед лужайкой, беседуя с папой о будущем и о своих планах поступить осенью в Оксфорд. Сама мысль о том, что он так скоро уедет, была просто невыносима. Я вспыхнула, вспомнив, как он недавно назвал меня плаксой, и при мысли об этом унижении на глаза мне вновь навернулись слезы. Мне хотелось спуститься к ним, но я не могла — из-за робости.

Какое облегчение — наконец-то услышать звонок к обеду! Вообразите мою радость, когда меня посадили за столом рядом с ним, а с другой стороны от меня была Анджела!

Мама почти сразу уставилась на меня и спросила, что с пальцем. Что-то заставило меня солгать. Я ответила, что укололась за рукодельем… и даже не покраснела при этом. В ту же минуту Анджела протянула руку над моими ногами и положила ее Кеннету на колено. Она сделала это так быстро, что я подумала: не померещилось ли мне? Потом я заметила, как Кеннет кивнул ей, точно это был какой-то их тайный знак. Как жаль, что у меня нет брата, с которым я могла бы делиться секретами!

Я пыталась заговорить с Кеннетом, но всякий раз, когда открывала рот, к горлу подкатывал комок, и я вновь принималась за еду на тарелке. Наверное, Кеннет заметил мой испуг: к концу обеда, когда завязалась весьма оживленная беседа о восстании туземцев и Глостерширском полке, и все развеселились, он взял меня за руку и положил ее себе на ногу. — Уже лучше? — спросил он громким шепотом. Я кивнула в ответ, почувствовав, как что-то нежное и одновременно твердое зашевелилось на дне его кармана, и с ужасом предположив, что, возможно, это — ручной мышонок. Но ради дружбы с Кеннетом я готова было вынести что угодно и гладила его, сколько хватало смелости, пока мисс Перкинс не посмотрела на меня сурово, чтобы я вытащила руки из-под стола.

После обеда все пошли гулять в парк. Когда мы собрались на лужайке за чаем, мне показалось, будто мои кузен и кузина жили здесь всегда, и я забыла о самом существовании Урсулы. Но она была тут как тут. Вся разгоряченная и сердитая, она сказала, что ищет меня повсюду битый час. Я познакомила ее с Кеннетом и Анджелой. И тогда она начала так позорно жеманничать, что я вздохнула с огромным облегчением, когда она наконец ушла. Хотя Урсуле уже шестнадцать и она ровесница Анджелы, клянусь: между ними нет ничего общего! И я рада, что оба моих родственника не обратили внимания на ее клоунаду.

За ужином я снова гладила чу́дную мышку Кеннета. Он казался очень довольным и во время нового разговора о восстании в городе под названием Амритсар обратился ко мне дважды.

— Ты любишь зверушек, моя прелестная пизденка? — спросил он с радостным блеском в глазах, а затем, минут пять спустя, повернулся вновь и, очень близко придвинув ко мне лицо, произнес:

— Да, ты — моя прелестная пизденка.

Он также сказал, что привез мне из Индии подарок, который прибудет завтра вместе с остальным багажом. Несмотря на все мои мольбы, он так и не признался, что это.

Все мы ушли спать рано, и, к великому моему разочарованию, Анджела, поцеловав меня и шепотом пожелав спокойной ночи, ушла в свою комнату и заперла за собой дверь.

Позже мне примерещились шушукавшиеся в тишине голоса, в том числе — Анджелин. Поддавшись порыву и не сознавая, какой это постыдный поступок, я приложила ухо к смежной двери. Тогда я услыхала и голос Кеннета, но не смогла разобрать, о чем они говорят. Наверное, он отпер дверь между комнатами. Разве мама не сочла бы это неприличным? В любом случае, я знала, что никогда их не выдам. Затем, уже собравшись тайком уйти, я услышала, как Анджела очень глубоко вздыхает, и у меня даже защемило сердце. Я подумала, не нужна ли ей помощь, не следует ли постучать и предложить ее? Я уже готова была это сделать, как вдруг услышала тихий смех Кеннета и новые вздохи Анджелы, ставшие еще громче. Они перемежались странным хихиканьем, которое и заставило меня опрометью вернуться к своему дневнику.

Вторник

Подарок Кеннета — ни за что бы не догадалась — чудный сиамский котенок, привезенный из самой Индии специально для меня. Я решила назвать кошку Незабудкой, ведь у нее такие же дивные голубые глазки, как у Кеннета. Чем мне отблагодарить его за внимательность? В этот самый миг, пока я пишу, Незабудка сидит у меня на коленях. Ужин подадут с минуты на минуту.

Сразу после обеда Кеннет с Анджелой куда-то пропали. Вместо того чтобы идти в домик викария и попусту тратить время с Урсулой (да, в своем дневнике я могу признаться: она — зануда), я, сославшись на свое рукоделье и жару, просидела пару часов у себя в комнате, играя с Незабудкой и делая записи в дневнике.

Мне пришло в голову, что может стрястись беда. Поэтому сегодня утром я спросила Кеннета, что у него в кармане. Если это мышь, то что мне делать с Незабудкой? Но Кеннет рассмеялся и сказал, что это еще один секрет, но я очень скоро обо всем узнаю. Секреты — как это замечательно!

Возможно, я все же схожу в домик викария повидаться с Урсулой и показать ей свою новую любимицу. Наверное, меня ждет очередная сцена ревности. Даже не знаю, что и делать.

Среда

Сообразительная мисс Перкинс приготовила чудную корзинку для котенка, выстелив ее лоскутом цветастого кретона и положив туда подушечку такой же окраски. Какой у мисс Перкинс тонкий вкус! Незабудка тоже, наверное, так подумала и мгновенно полюбила свое новое гнездышко, свернувшись там пушистым калачиком.

Папа, мама, дядя Дж. и тетя М. отправились наносить визиты и знакомить моих кузена и кузину с соседями. Я успокоилась, когда меня решили не брать с собой. Ведь они собираются зайти к старой миссис Уошберн, которая всегда лезет целоваться, хотя у нее такая колючая борода, что папина по сравнению с ней кажется шелковой.

Как весело писать такое! Знаю — это шалость, но я бы никогда не посмела сказать подобное вслух.

Папа, дядя Дж. и тетя М. уезжают завтра в Италию. Пойду спрошу Виолетту: не помочь ли ей укладываться? У тети Маргарет — такая дивная одежка. Бьюсь об заклад, Виолетта примерит некоторые платья — так же, как меряет мамины, когда мама уезжает в Лондон. Мартин называет ее «отпетой нахалкой», но даже если это так, я люблю ее смешной акцент и рассказы о парижском детстве.