Я не помню, как провел лето

— Он сын Ланы, — бархатным голосом произнесла алебастроволикая, словно это все объясняло. — И он год пропустил.

— Лизка, а чего он глазами лупает и молчит? Нешта немой?

"Это я молчу и глазами лупаю,"- подумал я, но желания заговорить или, на худой конец, зажмуриться, не возникло. Или возникло, но увязло в перине вместе с эмоциями.

— Э-э, да он сомлел с непривычки! — догадалась… а вот назову ее кикиморой!

— Лешенька, — коснулась моей руки Тетя Лиза (это когда она из-за стола выбралась?), — Сходи, погуляй. Развейся. На речку сходи. Помнишь, где речка?

— О, точно! Слушай, что Стражница говорит. Текучая вода хорошо хмарь оттягиват, не то, что болото. Мне ли не знать! — кикимора довольно заухала.

Все той же ватно-пуховой сомнамбулой я вышел на улицу. Предвечерний шелковистый свет озарял… какого черта! Откуда тут горы? Я вообще где?!

Каплей, переполнившей чашу, соломинкой, переломившей спину верблюда пофигизма, оказался высоченный горный хребет, прилавки которого начинались чуть ли не от западной околицы деревни Тети Лизы.

В полном обалде… смятении чувств я смотрел на неизвестно откуда появившиеся горы… Кикимора-алкоголичка — это ерунда, люди и не до такого состояния упиваются, а вот горы…

— Ал! А-ал! Эй, очнись! Я тут! Ау-у! — услышал я чей-то настойчивый зов.

С трудом оторвав взгляд от круч и высей, я посмотрел вниз. Миниатюрная стройная девушка в коротких шортах и футболке, хорошенькая, словно котенок, нетерпеливо подпрыгивала, в стремлении перекрыть собой горы.

— О! Наконец-то! Я его аукаю, аукаю, а он будто не слышит! Привет, Ал!

— Привет, — автоматически отозвался я.

— Ты чего такой? — девушка вдруг потянулась ко мне всем телом, даже на носочки встала, и, по-кошачьи дергая носом, принюхалась. — О, да ты только сегодня прошел, да?

— Да, — подтвердил я.

— А кто тебя провел? Ведь бабушка Леля…, - девушка смущенно оборвала фразу.

— Са… кхм!.. Сам.

— Са-ам?! — возмутилась девушка, — Ты совсем дурак, Ал?

— Нет.

— Не совсем? А чего тогда… Ай, толку сейчас с тобой разговаривать! Ты чего на улицу вылез?

— На речку иду.

— На реч… а, правильно! Текучая вода хмарь оттягивает… Эх, я бы с тобой пошла, но мне некогда! — и начала размеренно, чуть ли не по слогам, словно ребенку или иностранцу, втолковывать, — Сей-час и-ди на ре-ку. А пос-ле за-ка-та при-хо-ди на на-шу по-ля-ну. По-ни-ма-ешь?

— Понимаю, — в груди ворохнулось раздражение (не люблю, когда меня за идиота держат… о! эмоции прорвались!), — Я тебя и раньше понимал.

— Да? — недоверчиво спросила девушка, — Тогда скажи, как меня зовут?

— Э-э, не помню.

— Во-от! Короче, после заката на нашей поляне. У костра посидим… Серый обещал птичек настрелять. Пожжаримм! — девушка в предвкушении облизнула губы острым язычком, — Не забудешь? После заката…

— На нашей поляне, — послушно подтвердил я свою относительную вменяемость.

— Умочка! Ладно, пока.

Девушка резко развернулась и быстрым шагом направилась… ну, туда, куда она спешила до того, как заметила меня. Мой все еще подторможенный взгляд переместился на красиво покачивающиеся бедра и не менее красиво покачивающийся пышный хвост. ХВОСТ?! Такой… кошачий… Челюсть моя непроизвольно отвисла, и тут, словно подгадав момент, девушка обернулась. Оценила степень моей остолбенелости, подмигнула и пошла дальше, виляя попой с запредельной амплитудой. Как же ее зовут?

Деревню я прошел насквозь, больше никого не встретив. Или не заметив, потому что постоянно пялился на горы. На сверкающие снегом вершины, ледники, уступы и изломы.

Уже за околицей, почти на берегу неширокой, но бурной (ибо горной!) речки стояла кузница. Такая, как в кино. С распахнутыми широкими воротами, дымом из квадратной высокой трубы, отблесками пламени в темной глубине, глухими и звонками ударами металла о металл. И с тем, что могут показать только в виртиграх: горьковатым запахом горящего угля и каким-то ванильным запахом раскаленного железа.

Внезапно грохот прекратился и из кузницы вышел коренастый паренек в суконной робе и длинном кожаном фартуке, слегка топорщащимся на аккуратном пузе. Парень подошел к невысокой бочке, стоящей у стены, скинул фартук с рубахой и с блаженным хеканьем по пояс окунулся в бочку. Выпрямился, растирая воду по потному телу. На его руках и груди перекатывались внушительные мышцы, и даже "аккуратное пузо" оказалось гипертрофированно раскаченным прессом. Тут парень заметил меня и замер, словно не веря своим глазам.

— Ал, это ты что ли? — осторожно спросил парень.

— Вроде я.

— А батя сказал, что тебя теперь долго не будет.

— Вот, пришел.

— Сам, что ли?

— Ага.

Лицо парня расплылось в радостной улыбке.

— Са-ам?! Ну, ты даешь, бродяга! Э-э, ты куда смотришь? — удивленно поинтересовался парень.

Дело в том, что мое внимание продолжало плавать, и сосредоточиться на чем-то одном было практически невозможно. Вот и сейчас я отвлекся от разговора, принявшись разглядывать несколько особняком стоящую гору с округлой, покрытой снегом вершиной, тремя темными скальными выступами, напоминающими глаза и нос, и длинным языком ледника…

— На Старика, что ли?.. А помнишь, как мы туда залезть хотели, когда драконов заметили? Хотели яйцо из гнезда скрасть?..

"Тут есть ДРАКОНЫ?"

Ох, нам батя мой тогда и всыпал…

"Меня, похоже, тут били. И сильно. Хорошо, что я ничего не помню."

Два дня на животах спали, пока баба Леля мазь нам не приготовила…

"Бабушка терпеть не могла, когда ее называли "баба Леля"!"

— Баба — это то, чем сваи в землю заколачивают! — я постарался скопировать интонацию.

Судя по хохоту парня — удачно.

— Эй, бездельник! — громыхнул бас из темных глубин кузни, — Ты чем там занимаешься? Работать кто за тебя будет?

— Ой, батя! Все, Ал, я побёг. На поляну-то придёшь?

— Приду, — кивнул я, даже не пытаясь объяснить, что пока понятия не имею, где эта поляна находится. Просто мне казалось, что внутри моей головы висит маленький серый экран, по которому медленно ползет голубая полоска: "Процесс разархивации будет завершен через…"

Поскорей бы, а то что-то много у меня вопросов.

Я сидел на берегу горной речки: смотрел на мутно-белую талую воду, смотрел на густые вечерние тени, выползающие из-под гор, и чувствовал, как под свежим ветерком редеет и тает туман, так долго окутывавший мою память. Однако главное я уже знал — каждый год у меня все-таки было лето.

Глава 2

— О-о! — в экстазе простонала Аука, — О-о! Кеклики! Жи-ирненькие-е!..

Кеклики, или горные куропатки, действительно были на удивление крупными — нагуляли мяска к августу.

— Раз, два, три, — Аука рядками выкладывала их перед собой, облизываясь на каждого, — Д-девять! М-м! Всем по-парочке и одну на собачку-драчку, м-м!

Добывший птичек Серый, четвертый член нашей невеликой кампании, ничем не показал, что доволен услышанным, только слегка прянул заостренными ушами. Ровно конь стоялый, подумал я с не совсем понятным мне ожесточением. Ну, не ревную же я Ауку к этому… недоэльфу? Серый… он оправдывал свое прозвище. Вроде бы и высокий, и жилистый, и на морду не урод. Грива роскошных волос до лопаток — и вовсе причина для комплексов. Причем волосы на вид седые, но при этом мягкие, как у девчонок. Оценил, когда Серый, как бы случайно, маханул мне ими по лицу. Хех! Похоже, наши чувства с ним взаимны, вспомнить бы еще, из-за чего… Так вот, при всех своих "выдающихся" (ага, особенно уши!) внешних достоинствах, Серый почти сливался с фоном. Случайный взгляд мог невозбранно скользнуть по нему, чтобы остановиться на чем-нибудь действительно интересном. Например, на… да на что угодно интереснее смотреть, чем на Серого!

Костер, разведенный в неглубокой яме, почти прогорел. Осыпались белесым пеплом мелкие веточки, пряча от зрителей рдеющие долгим внутренним жаром угли: будто занавес опустился на сцену, и, наконец-то, можно отвести зачарованный взгляд, и, вздохнув, вернуться в обычный мир.

Кольцо темноты, окружавшее костровище, утратило непроницаемую, глушащую посторонние звуки плотность, и сквозь него проступили контуры гор и древесных крон, послышался ленивый стрекот цикад и треск ломаемых сучьев.

— Ма-арс! — крикнула на шум Аука, — Хватит уже.

— Сейчас, — отозвался невидимый Марс, — Тут…

Объяснение кузнеца, переквалифицировавшегося в дровосека, прервал какой-то особенно громкий хруст и звук падения чего-то тяжелого.

— Ма-арс? — через паузу спросила у внезапно притихшей темноты Аука, — Ау! Марс? Ты там цел?

— Цел, — прозвучало в ответ, — Хотел же топор взять…

— Нельзя тебе топор, — назидательно произнесла Аука, когда Марс появился у костра, волоча за собой здоровенную сухую ветку, больше похожую на полноценное дерево. — Кто в прошлый раз среди ночи стал дрова рубить? Всю деревню разбудил!

Сидящий напротив меня Серый криво ухмыльнулся и его лицо, из-за багровых отблесков и теней, на мгновение превратилось в какую-то весьма мерзкую маску — я даже вздрогнул. И поспешил переключиться:

— Как птичек запекать будем? В глине? — я где-то когда-то читал о таком способе готовки, не требующем долгого и муторного ощипывания. Просто обмазываешь тушку…

— Бе-е! — немедленно отреагировала Аука, — Там же кожицы не будет! Фу, Ал! Ты бы еще сварить предложил!

Упс! Косяк! Аука, или, если официально, Аукария, терпеть не может вареной или печеной дичи. И рыбы. И мяса. Только жареха. На огне или углях. И обязательно с хрустящей корочкой-кожей. Золотисто-коричневой, ломкой, истекающей с изнанки вкуснейшим прозрачным жирком… А за слово "холестерин" можно и в лоб огрести, да.

Хм, память, вроде бы, вернулась, но… Все равно, что войти в библиотеку и начать прохаживаться вдоль стеллажей с книгами, брошюрами и свитками. Это, кажется, читал, и это, и это… Так, о чем там было-то? А-а! Точно!

Наверное, состояние моих мозгов можно сравнить с тем, как организм адаптируется к новым условиям. Вроде бы все функционирует, но, как любят говорить тренеры всех видов спорта: "Три дня на акклиматизацию."

Несколько часов медитации на берегу речки под невысоким деревом, похожим на джиду своими узкими серебристыми листьями и, особенно, кисло-сладкими ягодами со словно спрессованными из пыли косточками, помогли в одном: я успокоился. Появилась уверенность в том, что на все странности и непонятности у меня есть ответы и объяснения, надо просто немного подождать. А пока принимать все, как должное. И отключение мобильника, и отсутствие любых электроприборов в доме Тети Лизы. Притом, что одежда на всех встреченных мной, скажем так, разумных была достаточно привычной и современной: шорты, джинсы, футболки, сандалеты и кроссовки. Или "горный" камуфляж и берцы Серого. (И стреляющий шариками арбалет с пластиковым ложем, ога! Кстати, настоящее имя Серого довольно странное для недоэльфа — Рейнгард.)

Заодно принять и то, что все это находится не на планете под названием Земля…

— А-ал! — донесся до меня знакомый призыв одной неугомонной девчонки, — Опять завис? Кинь обдиралку?

— Что кинуть? — не понял я.

— За тобой лежит.

— Вот это? — я вытянул из-за спины кожаную торбу непонятного назначения.

— Кидай.

Ловко схватив торбу, Аука набила ее тушками кекликов, затянула горловину и принялась потряхивать "обдиралку", как бармен — шейкер с коктейлем. Периодически Аука прекращала трясти и заглядывала внутрь, что-то проверяя.

— Чего так долго? — не выдержал Марс, ковыряющийся в костре, — Угли остынут.

— Разрядилась, — Аука активнее затрясла торбу, — Уф, все, вроде.

Аука начала доставать птичек, придирчиво осматривая каждую. Птичек без перьев! Опустошив мешок, Аука перекинула его мне, и я, конечно, не преминул раскрыть горловину: пусто, ни пушинки, ни перышка. Только маслянистая на вид то ли ткань, то ли кожа.

— Руку внутрь не совай, — догадливо предупредил меня Марс.

Хм! Больно надо!.. Еще будет время…

Аука, между тем, обратила внимание на самого молчаливого.

— Серенький, — начала она, скорчив умильную мордашку.

— Давай, выпотрошу, — Серый, не ломаясь и не выпендриваясь, собрал кекликов и двинул в темноту. Туда, где шумела на перекатах река. И ведь я только сейчас сообразил, что легкий фоновый шум все это время был не у меня в голове, а снаружи.

Пока Серый потрошил кекликов, Аука припрягла меня с Марсом на обустройство дастархана. Причем, постоянно вмешивалась и поправляла, чтобы стрелки джусая и помидоры лежали строго по фэнь-шую, а лепешки ровной стопочкой.

Но вот уже все готово. Распластанные вдоль кеклики обмазаны нужными травками, нанизаны на шампуры и запущены в последний полет над багровеющими углями. Воздух наполнился изумительным предароматом шашлыка — это когда ты только-только поместил мясо над мангалом, и появляется самый-самый первый легкий запах. Робкий и соблазнительно нежный, пока только намекающий, вызывающий не аппетит, а предвкушение…

И от этого "предаромата" сама Ночь, как мне показалось, отступила. Словно поняла, что можно бороться с костром и углями, можно бороться с фонарями и лампами, но как бороться с запахом шашлыка, который проходит сквозь тьму, не замечая сопротивления и уловок, лишая силы страхи, мистические фантазии и суеверия…

Хм! Мне ведь не показалось — на поляне действительно стало светлее. Я даже сначала подумал, что взошла Луна, или что здесь вместо нее. Но нет. Ничего дополнительного на непривычно малозвездном небе не появилось. Зато над горами развернулось и заиграло переливами света нечто похожее на северное сияние.

Завороженный внезапным представлением неведомых сил, я в который раз на время выпал из реальности, а когда очнулся…

— А-ал! Ау! — неожиданно серьезная Аука перестала махать у меня перед глазами ладошкой и поторопила, — Собирайся. Пошли.

— Что? Что случилось? — я в недоумении уставился на друзей, — А где?..