Ты мне не пара [СИ]

Теперь я молчал — ничего другого предложить мне нечего. Но и продолжать, как прежде, тоже нельзя. Кира прервала затянувшуюся паузу: — Если хочешь, то я разведусь с мужем и будем жить вместе!

Когда-то такое предложение не вызвало бы у меня и тени сомнения, с восторгом и благодарностью принял бы его. Теперь, когда узнал ближе Киру, а нежные чувства к ней ушли безвозвратно, ничего приемлемого для себя в нем не видел. Покачал головой, а потом ответил: — Нет, Кира, ничего хорошего у нас не выйдет. Мы совершенно разные, чужие друг другу.

— Но как нам быть, Сережа? Ты же не можешь бросить меня, зная, что я умру!

Понимал, что Кира играет на моем сострадании — я не могу оставить ее в беде, но немалая доля правды в ее словах имелась. На себе, пусть и в меньшей, чем у нее, степени чувствовал зависимость от нашей близости. Единственное, что приходило в голову — воспользоваться своей способностью к внушению. Но для более или менее долгого эффекта надо, чтобы Кира сама захотела перебороть свою нездоровую привязанность. Постарался максимально убедительно высказать такую возможность:

— Кира, думаю, есть выход из нашей ситуации. Но надо, чтобы ты сама, по своему желанию, предприняла все, что зависит от тебя. Предлагаю пройти в нашей лаборатории перестройку твоего эмоционального центра. После мы проведем специальный курс психологических тестов. Есть большая вероятность, что снимем твою зависимость от наших отношений.

— Но я не хочу — снимать эту зависимость! Нам же хорошо вдвоем — признайся, ведь так? — никак не поддавалась Кира. — Пусть у тебя будет девушка, но ей же не убудет! Как сейчас, с моим мужем — нам он не помеха. Я могу пойти к твоей невесте и упрошу, даже готова на колени встать перед ней, чтобы согласилась с нашей связью.

— Нет, — со всей возможной твердостью в голосе сказал ей, — я не стану ломать нашу с Катей жизнь отношениями с тобой. Выбор за тобой — или я просто ухожу, дальше сама разберешься со своей проблемой, или помогу тебе справиться с ней, но только по твоему желанию. Я тебя не тороплю. Как надумаешь — позвонишь мне.

С этими словами встал из-за стола и направился к выходу. Кира соскочила и встала передо мной: — Не уходи, Сережа, умоляю! Я так ждала тебя, твоей ласки. Ты видишь — вся горю! Прошу, возьми меня — прямо сейчас!

Одним движением скинула с себя халат, уже нагая, подступила ко мне и попыталась снять куртку. Видел перед собой ее манящее тело, изученное мною от ногтей до кончиков волос. Все мое естество взбунтовалось против воли, вожделение затуманило разум. Руки уже сами потянулись ласкать ее небольшие упругие груди, коснуться возбужденно торчащих сосков. Из последних сил тающей на глазах воли унял похоть, прояснившийся рассудок помог мне справиться с наваждением. Остановил ее руки и, глядя в безумные от страсти глаза, приступил к глубокому внушению — обычным сеансом разгоряченную женщину уже не успокоить.

Уже потом, когда оставил в постели уснувшую женщину и отправился к себе, с дрожью в душе вспоминал происшедшее. Понимал, что оказался на грани срыва, но все же сдержался. Повторить такое испытание я бы не решился — слишком трудно оно мне далось. Вернувшись домой, я не сказал Кате о разговоре с Кирой, а она не расспрашивала — наверное, поняла по моему отрешенному виду, что дался он непросто. Зато ночью я неистовствовал — не жалел девушку, как обычно, а брал ее грубо, всей силой. Она кричала, стонала и плакала, а я продолжал, не мог остановиться. Все, что вытворял с Кирой, перенес на юную девушку, снимал разбуженное вожделение. После, когда опустошенный до дна, приходил в себя, слушал с раскаянием плач Кати. Обнял ее, виновато проговорил:

— Прости, Катя, я сорвался. Постараюсь больше такого не допускать.

Она прижалась к моей груди и пожаловалась:

— У меня там все болит, Сережа, — а потом высказала догадку: — Ты так с Кирой обращался?

Кивнул в темноте, как будто-то она могла видеть, потом уже вслух ответил:

— Да, Катя, — и добавил: — Я сегодня расстался с ней.

После небольшого молчания девушка отозвалась:

— Ты не пожалеешь, Сережа. Я научусь, не хуже, чем она.

Обнял ее покрепче, так в объятиях мы заснули. В последующем все же берег Катю, но иногда она сама просила не жалеть ее — и я вновь отдавался безудержному вожделению. А она терпела, старалась сама не отставать, но все же ее сил не хватало продержаться до конца. Да и физически, по своему сложению, не полностью подходила мне, особо глубокие проникновения доставляли ей боль. Я утешал словами и ласками расстраивающуюся девушку и она успокаивалась. Но все же какое-то чувство вины в ней оставалось, как-то проговорилась после нашей бурной близости с не совсем удовлетворенным финалом:

— Сережа, если тебе нужно — верни Киру. Не переживай за меня — я выдержу, что ты будешь и с ней.

Кира продержалась долго, почти месяц. Не звонила мне — я уже подумал, что она сама справилась со своей бедой. В глубине души беспокоился за нее, от прежней любви все же осталась жалость. И когда она позвонила мне на работу и попросила приехать, отправился немедленно, не стал откладывать до конца дня. В голосе Киры услышал не наигранную грусть, даже отчаяние — понял, что ей плохо. Вид молодой женщины, открывшей дверь, подтвердил мое опасение — изможденная, запавшие глаза с нездоровым блеском. Пригласила в зал, здесь мы сели за стол напротив друг друга. Кира заговорила тихо, останавливаясь после каждого предложения, как-будто ей не хватало сил выговорить:

— Не могу без тебя, Сережа. Старалась забыть, пила таблетки от депрессии, но ничто не помогло. С каждым днем мне становилось только хуже. Уже хотела наглотаться таблеток и заснуть — у меня нет сил жить. Отказаться от тебя, как ты предлагал, не смогу, не вижу смысла — это будет не жизнь, а просто существование, без радости и надежды. Позвала сказать о своем решении и попрощаться — больше меня ты не увидишь.

В словах Киры чувствовал ее решимость, я поверил, что она готова уйти из жизни. На сердце вернулась давно забытая боль по ней — не стал сдерживаться, встал и подошел к ней, а после прижал к своей груди.

— Что же ты надумала, девочка моя! Разве можно губить себя!

Кира заплакала, уткнувшись лицом в мою грудь. А потом, всхлипывая, проговорила, смотря мне в глаза:

— Знал бы ты, Сережа, как я мучаюсь, когда вспоминаю — сама поломала свою жизнь, отказалась от твоей любви. Как бы хотела вернуть то время, когда мы любили друг друга! Только теперь, когда потеряла тебя, поняла, что люблю и не переставала любить. Как же мне отказаться от тебя? Лучше не жить!

Я молчал, слушая запоздавшую исповедь прежней возлюбленной. Жалел ее, сердце отзывалось болью переживания, но волнующей до дрожи любви уже нет — другая девушка заняла его без остатка. И именно жалость толкнула меня утешить бедную женщину, приласкать ее. Я поцеловал ее мокрые глаза, а потом перешел к губам и пропал. Нежность и страсть захватили меня, поднял Киру на руки и понес в постель Целовал ее мягко, как когда-то, в начале нашей любви. Бережно касался ее тела, ласкал легкими касаниями губ. Кира лежала с закрытыми глазами, из них продолжали течь слезы — наверное, тоже вспоминала наши первые ласки. Этот вечер мы провели как в первую нашу близость, без обычных между нами терзаний. Я отдавал юной женщине долг памяти о нашей первой любви, а она с благодарностью принимала.

Вот так и случилось, что жил теперь с двумя девушками, знающими друг о друге. Коллизии в нашем любовном треугольнике решились сами. С молчаливого согласия подруг делил вечера между ними — сегодня с одной, завтра с другой. Открыто они не выражали мне своего недовольства, хотя и без слов понятно — ни одну из них такие отношения не устраивали — каждая хотела обладать мною полностью, а не делить с кем бы то ни было. Но коль обстоятельства сложились таким образом, то пришлось им смириться. Удивила Кира — где-то через месяц после возобновления нашей связи сказала о разводе с мужем. Она уже не могла жить с ним под одной крышей, вернулась в свою квартиру. Объяснила мне:

— Знаешь, Сережа, мне противно, когда он дотрагивается до меня. Не хочу даже разговорить с ним, а тем более поддерживать какие-то супружеские отношения. То, что терпела еще не давно — сейчас стало для меня невыносимо.

Тем временем в институте произошли события, едва не закончившиеся моим отчислением. Началось с небольшого спора между мною и доцентом кафедры неврологии и психиатрии Исаевым. Он вел у нас на четвертом курсе неврологию и нейрохирургию. Я усомнился в его утверждении о причине неврологических расстройств дегенеративного характера в наследственном механизме. В нашей лаборатории проводили исследования больных, пораженных синдромом Альцгеймера и Паркинсона. На участках нервной ткани, подвергшихся атрофии, обнаружили особый токсин, неизвестный науке. Насколько мне стало известно от коллег, занятых этой темой, именно он провоцировал разрушение нервной системы. Они опубликовали статью в солидном медицинском журнале, я и воспользовался ею — показал Исаеву после лекции.

После не раз пожалел о своем опрометчивом поступке. Но тогда и не предполагал от рассудительного и неглупого преподавателя такой реакции на мой вопрос. Он побагровел, а после принялся отчитывать как несмышленыша, вздумавшего поучать ученого мужа:

— Как твоя фамилия, молодой человек? Так вот, Максимов, прежде чем говорить всякие бредни, выучи азы. Если твоя пустая голова разберется с ними — в чем сильно сомневаюсь, тогда и подойдешь. А я проверю на зачете — что же ты понял.

Пренебрежительный тон и обидные слова Исаева завели меня, не стал оставлять их без ответа:

— Михаил Ильич, но ведь это не бредни, а серьезная работа ученых, доказанная экспериментами и в клинических условиях. Вот здесь рецензия профессора Архипова, подтверждающая ее ценность.

— Все, иди, Максимов. Я не собираюсь спорить с сопляком, нахватавшимся всякой чуши!

Позже мне рассказали о злопамятности Исаева. Один из старшекурсников, с которым у меня сложились неплохие отношения, с сочувствием высказался:

— Да, Сергей, нашел ты на свою голову приключения! Исаев будет тебя валить, как бы ты ни готовился к его экзамену или зачету. Иди к завкафедрой — он вроде мужик нормальный, попроси прийти на экзамен. При нем препод не так зверствует.

Советом старшего товарища не воспользовался — решил обойтись своими силами. К зачету проштудировал конспекты от корки до корки. С уверенностью, что должен сдать, зашел в аудиторию, где Исаев принимал студентов. Здесь сидели еще пятеро, усердно писали по своим билетам. Взял со стола преподавателя листочек с заданием, прошел за свободный стол и тоже принялся готовиться по вопросам. Ничего сложного или незнакомого в них не нашел, быстро набросал ответы. Идти к Исаеву не торопился, дождался, пока последний из студентов не вышел из аудитории. Подсел к столу, зачитал вопрос, а потом без запинки, по-писанному, отчеканил свой ответ. Исаев выслушал меня, нахмурившись, а потом стал задавать такие вопросы, о которых даже не слышал — их не было в учебных материалах. Понятно, что не мог ответить того, чего не знаю.

С заметным злорадством вынес свой приговор — не сдал, уже собрался писать его в ведомости, когда я всей силой своей энергетики подал на него управляющий импульс. То, что случилось, с преподавателем, никак не ожидал — у него начался припадок, как при эпилепсии. Задергался всем телом, у него закатились глаза, а после упал со стула на пол. Едва успел подхватить, уложил на бок. Конвульсии продолжали сотрясать его грузное тело, дышал трудно, с хрипом. Удерживал его на боку несколько минут, пока приступ не закончился. Еще через какое-то время Исаев стал приходить в себя — открыл глаза, непонимающе стал озираться вокруг. Когда же увидел меня, его лицо перекосилось от злобы, прохрипел с натугой:

— Сволочь! Это ты довел меня! Вызывай скорую, у меня может быть инсульт.

После, когда мой недоброжелатель выписался из больницы и вышел на работу, он предпринял все, чтобы выжить меня из института. Обращался к декану и ректору, даже с заявлением в милицию, обвинял в оскорблении, умышленном доведении до опасного для жизни приступа. Я отрицал, клялся и божился, что ничего подобного не совершал. Но все же ясно понимал, что, пусть и не преднамеренно, но действительно довел преподавателя до криза — в состоянии злости переборщил с ударом по нервной системе и эмоциональному центру. В конце концов меня оставили в покое — прямого доказательства моей вины у недруга не оказалось, только его слова. Но отношение преподавателей ко мне испортилось надолго, придирались по любому поводу. Правда, я старался не давать его — занимался со всей тщательностью, вовремя сдавал задания и зачеты, на экзаменах был среди лучших.

Происшедший с Исаевым инцидент подтолкнул меня проверить свой потенциал. Прежде, занятый переживаниями с подругами, не удосуживался его контролем. Когда же в лаборатории замерили напряженность моего энергетического поля, то все — и я тоже, поразились — она за последние два месяца выросла кратно. И без того не маленькая, она теперь стала почти в сотню раз превышать уровень других участников проекта. Неудивительно, что такая мощь пробила защитные барьеры моей жертвы. Как еще не разрушил психику — с запоздалым страхом подумал я, надо как-то научиться точно дозировать силу. Чем и занялся в своих поисках и экспериментах. Возможное решение нашел по принципу автотрансформатора — с заданной энергией на выходе. После уже спокойнее брался за эксперименты со своими подопечными — пациентами клиники и теми, кто проходил у меня реабилитацию.

Первый успех в излечении травм позвоночника стимулировал руководство института, да и нас самих, опробовать мой метод реабилитации на больных с другой клиникой. Начали с болезней и травм, сопровождаемых частичным или полным параличом. Все они связаны с поражением центральной нервной системы — невропатией. Поэтому искали универсальный способ, который бы позволил влиять непосредственно на нервную ткань в очаге поражения — независимо от места, характера и степени невропатии. Через нашу лабораторию прошли больные вирусным энцефалитом, полиомиелитом, детским церебральным параличом, параличом Эрба, с различными травмами. Их всех предупреждали о экспериментальном характере нового метода — что успех не гарантирован, возможны побочные последствия.

Добровольцы находились, прежде всего из числа отчаявшихся, как когда-то и я, готовых на все ради призрачной надежды на излечение. Проводил лечебные сеансы сам — у Юры еще не готов усилитель энергетического поля, чтобы им могли воспользоваться другие экспериментаторы. У всех клиентов видел заметный темный сгусток в месте разрыва или деформации нервных волокон. Сращивать разорванные концы у меня не получалось, хотя провел сотни опытов со своей волной пси-материи. Они не дали нужного эффекта, но все же оказались полезны — наработал на них практику исправления деформаций. Так что части больных помог — они смогли полностью или частично восстановить подвижность. Их радость разделял как свою — я воспринимал чувства подопечных и транслировал в собственный эмоциональный фон, наполняя его новой силой. Такое свойство перестроившей психики заметил недавно, оно помогало аккумулировать нужную для пси-воздействий энергию.

Как-то заинтересовался — от чего растет мой потенциал, что служит его генератором. Провел эксперименты с возможными источниками — от солнечной до биоорганизмов. Выявил, что основным фактором стала эмоциональная составляющая биоэнергетики — как собственной, так и окружающих людей. Сильные чувства — с интенсивным их излучением, принимались моим полем, а после через собственные эмоции трансформировались в рост потенциала. Причем именно позитивные — радость, благодарность или любовь. От злобы, ненависти, тоски я чувствовал подавленность, мне труднее становилось работать со своей энергетикой. Со временем научился различать по ауре окружающих их нравственные качества, ставить эмоциональный щит от волны негатива.

С такими недобрыми людьми из власть имущих столкнулся в начале весны, они доставили мне немало проблем. Можно сказать, что я оказался не в том месте, в не то время. Возвращался поздним вечером после работы и увидел на улице, как двое молодых мужчин избивают старика. Тот упал на землю, напавшие продолжали бить его уже ногами. Не мог остаться безучастным наблюдателем и пройти мимо, как другие прохожие, заступился за старика — вырубил обоих драчунов. Доброе дело не осталось безнаказанным, через день меня прямо с занятий забрали в милицию, а потом закрыли в следственном изоляторе по обвинению в нападении и нанесении телесных повреждений. Позже выяснилось, что один из побитых мною молодчиков сын заместителя начальника городской милиции, у второго отец тоже из влиятельных людей в силовых органах.

На первом допросе следователь — худощавый мужчина лет сорока в милицейской форме капитана, ознакомил с обвинением, после стал наезжать на меня, обращался как с закоренелым преступником, требуя признания вины. По злому выражению лица и характерной — ярко-красному оттенку ауры, ясно понимал, что от него нельзя ожидать какого-либо объективного расследования — он уже принял решение подвести меня под заключение любым путем. Так и сказал:

— Вина твоя, Максимов, несомненна. Тебе грозит лишение свободы от трех до пяти лет. Можешь облегчить себе участь и уменьшить срок до минимума чистосердечным признанием. Вот ручка, бумага — бери и пиши, я продиктую.

Никакого признания я и не собирался писать, но ручку и лист бумаги принял от следователя. Пока капитан диктовал текст признания, я писал совершенно иное — переносил на бумагу свою версию о случившемся в тот вечер и предъявленном мне обвинении. Когда же следователь закончил с диктовкой, подал управляющий импульс на его эмоциональный центр. Силу не жалел — мне надо было действовать наверняка, неизвестно, будет ли у меня еще возможность. Потом, уже держа сознание под своим контролем, ввел программу гипноза на последующие действия. Мельник как-то научил меня такой технике, я позже отрабатывал его в ходе своих экспериментов — не ограничивался только эмоциональным внушением. Тихим ровным голосом, четко проговаривая каждое слово и смотря в глаза капитана, произнес:

— Мою бумагу в деле не оставляйте. Сегодня же передадите в институт психологии завлабу Мельнику и забудьте о ней. А сейчас заканчивайте допрос и отправьте обратно в камеру. Все понятно? Приступайте.

Следователь молча кивнул, вложил лист в папку, после дал мне подписать протокол и вызвал конвоира. В ходе гипноза у меня на секунду возникла мысль внушить ему, что я не виноват и отпустить на свободу. Но тут же отказался — интуиция подсказывала, что дело так просто не закроют, только вызову на себя лишние сложности. Казалось бы — обычный случай с небольшой потасовкой, все живы-здоровы. Такие происходят каждый день и не по разу — из-за них даже не вызывают милицию. А тут оперативно нашли меня, даже без допроса в отделении милиции посадили в изолятор как опасного преступника. Так что, чувствовал — меня ожидают большие неприятности. Единственно, на что рассчитывал — я занят в важном государственном проекте под контролем комитета национальной безопасности. Полагал не без основания — если я нужен такому авторитетному органу, то меня должны вытащить из заключения, закрыть дело.

Глава 7

Никогда раньше у меня и мысли не было, что окажусь за решеткой. Пока везли в сером «воронке» с зарешеченными окнами, а потом вели под конвоем по темным коридорам, переживал далеко не лучшие эмоции. Вся атмосфера мрачного заведения, неопределенность положения давили на меня, наводили тревогу и беспокойство. Да и слышал от бывалых людей, читал в книгах о криминальном мире — их в последние годы расплодилось множество, о суровых отношениях в застенках, царящем там беспределе. Так что не ожидал ничего хорошего для себя в подобном учреждении. Всеми силами старался держать себя невозмутимо, но внутри все дрожало от неприятного волнения. В таком состоянии шел впереди надзирателя с заведенными за спину руками, пока конвоир не приказал остановиться и встать лицом к стене.

Слышал скрежет отпираемого замка, лязг запоров, скрип открываемой двери. Все эти звуки рвали и без того натянутые нервы, но терпел, знал — только самообладание поможет мне в обращении как с заключенными, так и персоналом СИЗО. По команде надзирателя — здесь его называют контролером, оторвался от стены и вошел в камеру, услышал, как сразу за мной захлопнулась дверь. Увидел стоящие вдоль стен в два яруса металлические кровати, на них сидели по двое, даже по трое — как в плацкартном вагоне. Только у окна вольно расположилась несколько человек — по-видимому, «блатные». В переполненной камере стояли вонь и духота, в носу даже засвербело от здешних ароматов.

В камере СИЗО.

Стоя у двери, поздоровался со всеми. Проходить дальше не стал, ожидал приглашения смотрящего — авторитетного заключенного, следящего за порядком в камере — «хате». Лежащего на полу полотенца или других «подлянок», о которых слышал еще пацаном от побывавших в подобных местах, не увидел. Но держался настороже, меня сейчас будут «прощупывать» — проверять, чего я стою. Против ожидания, никаких провокаций не последовало, один из блатных позвал меня к смотрящему — пожилому мужчине самой обычной внешности. Такого на улице примешь за почтенного врача или учителя. Да и говорил он нормальным языком, без уголовной «фени». Стал расспрашивать — кто такой, по какой статье иду, сидел ли раньше. Спросил еще — проходил ли по какому-нибудь делу свидетелем или потерпевшим.

Отвечал ему не спеша, продумывая каждое слово. Наверное, мои ответы показались ему достаточно убедительными и исчерпывающими, он благосклонно произнес свой вывод:

— Хлопец ты, я вижу, неплохой. Держишься уважительно. Да и за стоящее дело сел. Можешь занимать вот ту шконку. Чтобы не было у тебя косяков, переговори с людьми о наших порядках и следуй им. Тогда все у тебя будет нормально. Все, иди.

Как ни странно, именно с заключенными у меня сложились в целом терпимые отношения — я не влезал в чужие дела, ко мне также не приставали с какими-то предъявами. Может быть, мне повезло, что смотрящий установил здесь жесткий порядок, конечно, по своим — воровским, понятиям. Но беспредела в камере не допускал. Ни драк, ни подстав не было, хотя конфликты среди сидельцев происходили — кто-то кого-то нечаянно задел или уронил чью-то вещь, сказал лишнее. Но они решались быстро — подручные смотрящего тут же гасили возникшие страсти, мир и порядок на хате восстанавливались. Так что, если ведешь себя нормально — выполняешь вполне разумные правила, никого не оскорбляешь — словом или поступком, то и к тебе относятся также.

А вот со стороны администрации СИЗО встретил прессование — давление на меня всякими способами, чтобы вынудить признать свою вину. На следующий день после первого допроса вновь вызвали к следователю. Только увидел за столом не прежнего, капитана, а помоложе — лет около тридцати, с погонами старшего лейтенанта. После первых формальностей он почти сразу перешел к угрозам:

— Так, подследственный Максимов, скажу прямо — долго возиться с тобой я не собираюсь. Сейчас же напишешь признание. И не упирайся, все доказательства твоего преступления есть — заявления потерпевших, медицинское заключение о нанесенных их травмах, показания свидетелей. Если откажешься, то сильно пожалеешь. Уж можешь поверить — легко от меня не отделаешься!

И без этих слов видел, что передо мной садист — его аура носила серый оттенок, такой я видел у пациентов клиники именно с подобными отклонениями психики. Меня внутри передернуло — попасть в руки живодера не пожелаешь и врагу своему! Переборол охвативший на секунду ужас, лихорадочно стал искать выход из непростой ситуации. Применять свое внушение мог раз, другой, но рассчитывать только на него не видел смысла — сложившаяся система правосудия не остановится, пока не раздавит меня. Надеялся на Мельника, что он подключит соответствующие органы. Но еще неизвестно, когда это произойдет, да и полагаться полностью на помощь кого-либо нельзя — обстоятельства могут сложиться непредсказуемо. Надо думать, что можно предпринять самому для собственного спасения.

Времени на размышление следователь не оставил — снял с себя китель, повесил на спинку стула и направился вокруг стола ко мне. «Будет бить» — эта очевидная мысль заставила напрячься, но оказывать какого-либо сопротивления не стал, только собственным внушением заблокировал боль. Бил он изощренно, по болевым точкам — солнечному сплетению, паху, почкам, не оставляя заметных следов. Я кричал, падал на пол, мучитель вновь поднимал и продолжал избиение. Так продолжалось долго, потерял уже счет минутам, пока тот не угомонился. Сказал напоследок:

— Это тебе задаток, Максимов. Завтра переломаю всего, — после вызвал конвой и отправил в камеру.

Чувствовал себя терпимо, только отбитые места ныли тупой болью, когда я снял блокировку. Лежал на своей кровати — шконке и ломал голову — как мне быть дальше. Прекращать избиения и пытки не в моих силах, но как-то повлиять на палачей вполне реально. Так и решил, буду корректировать их действия, чтобы обойтись минимальными повреждениями и страданиями. Но то, что вытворяли со мной нелюди в форме в последующие дни, вышло за грань моих возможностей. Меня пытали вдвоем — к старшему лейтенанту присоединился еще один, ему под стать. Избивали, подключали электроды, надевали наручники на заведенные за спину руки, а потом душили в пережатом противогазе. Держали сутками в холодном карцере, не давали спать, есть и пить.

Не знаю, как я выдержал все, что мне выпало в этом аду. Пока еще мог как-то контролировать извергов, было легче. А потом просто отключался, не чувствовал, как ломают мое тело. Уже ничего не понимал, что делают со мной, жила только одна мысль — скорее бы все закончилось. Но даже в полубреду не сдавался, не признавал вину. Такая установка намертво закрепилась в мое подсознание, не позволила палачам выбить из меня нужное им показание, пока я в невменяемом состоянии. Но, как нарыв гноя, однажды произошел выброс накопившейся негативной пси-материи. В какой-то момент сознание само прояснилось, увидел наклонившихся над собой нелюдей, готовящих очередную пытку. Ненависть затопила меня, с одной мыслью:

— Чтобы вы сдохли! — из последних сил выбросил на них все, что у меня наболело в душе, в то же мгновение ушел в небытие.

Очнулся в лазарете. Вначале, когда открыл глаза и немного осмотрелся, не понял — где я. Последнее, что осталось в памяти — цементный пол камеры пыток и лица мучителей, а потом провал. А здесь белые стены, кровати в один ярус, на двух из них лежат люди под одеялами. Только увидев капельницу с идущими ко мне трубками, стал догадываться, где же оказался. Сразу почувствовал боль во всем теле. Не было места, которое бы не болело — где-то сильнее, в другом не так остро. Кружилась голова, от слабости и тошноты меня мутило. Не хотелось двигаться, моя измучившаяся душа просила покоя. Лежал, закрыв глаза, так незаметно уснул.

Разбудил меня санитар — принес покушать. С трудом привстал — все тело ныло, но уже тупой болью. Поел с неожиданным аппетитом, по-видимому, изможденный организм требовал свое. Вскоре подошел врач, осмотрел меня, но ничего не сказал. Для него, наверное, привычное дело — видеть заключенных в таком состояние после допросов с «пристрастием». Еще немногим позже пришел очередной следователь, но стал спрашивать не о моем основном деле, а о происшедшем на допросе. Прямо сказал, что меня пытали и я потерял сознание, больше ничего не помню. На этом допрос закончился, больше меня не беспокоили. Попробовал осмотреть себя своим видением, но ничего не получилось — даже не видел свое поле. Да это и неудивительно — вся энергия ушла на поддержание жизни после пыток.

Поправлялся быстро — уже на второй день встал с кровати. Да и сам чувствовал, как прибывают силы. По-видимому, мои способности повлияли на регенерацию организма. Наконец-то, увидел свою ауру — она приняла обычный — золотистый, оттенок, только в отбитых участках оставались темные пятна. Как-то со временем разговорился с врачом, Иваном Степановичем. Мы, как будущие коллеги, нашли общие темы, да и заметил его сочувствие ко мне. Он рассказал, что меня нашли на полу допросной камеры без сознания, а рядом лежали два оперработника — оба без чувств. Их увезли в госпиталь, но там не смогли помочь — они сейчас в коме с обширным инсультом, шансы выжить ничтожные. Что могло произойти с двумя крепкими и молодыми офицерами, никогда не жаловавшимся на свое здоровье — никто не понимал, врачи тоже.

Вспомнил, что в последние секунды перед тем, как потерять сознание, послал им импульс своей ненависти. Картина напоминала ту, что случилась больше года назад, когда я обездвижил шпану. Но тогда своей волной просто лишил их энергии, здесь же совершенно иная клиника — прямое воздействие на кровеносную систему с разрывом сосудов. Подобной способности у меня и близко не было, если, конечно, именно мое участие привело к такому исходу с извергами в погонах. Но другой причины не оставалось, так что сделал себе заметку — надо хорошо поработать с таким даром, перспективы для меня многообещающие. Получается, что я могу вмешиваться в структуру поврежденных органов, проводить с ними какие-то оперативные действия. Да, неспроста говорят — нет худа без добра. Не напрасно терпел истязания и мучения, теперь обзавелся весьма полезным свойством.

На пятый день меня выписали из лазарета. Иван Степанович продержал у себя лишний день, хотя к нему уже приходил опер, торопил с продолжением следствия по моему делу. В камере встретили уважительно, смотрящий, он разрешил называть себя Палычем, а не по погонялу — Чиж, выделил место ближе к себе. То, что я выдержал пресс костоломов, не представляло для него секрета — прикормленные контролеры делились с ним новостями. Похвалил при всех:

— Молодец, студент! Я сразу почувствовал в тебе крепкую закваску. Так и держись, не колись. Нет у оперов доков, дело шито белыми нитками. Хотя, если на тебя есть заказ, а оно, похоже, так и есть, будут давить до упора, пока не сломают или навесят еще что-нибудь. Смотри в оба — следаки могут устроить любую подляну.

Так и случилось, на первом после перерыва допросе новый следователь без обиняков заявил мне:

— Решай, Максимов: или признаешь вину по своей статье, или пойдешь по другой, с гораздо большим сроком. Можем, к примеру, в твоем доме провести обыск и найти наркотики. Или будет на тебя заявление об изнасиловании несовершеннолетней. Подумай хорошенько — я подожду до завтра, после пеняй на себя.

Уже в камере обдумывал слова следователя. В том, что он и его подручные способны на любое злодейство — сомнений не вызывало. Как и в том, что от меня не отстанут, пока не добьются своего. Не понимал, кому я мог так сильно насолить, но дело это не меняло — мне сейчас надо найти наилучшее решение в казалось бы безвыходной ситуации. Брать на себя вину, а потом «мотать срок» — считал для себя неприемлемым. Не столько из-за справедливости, а больше из предположения, даже уверенности, что тем самым погублю всю последующую жизнь. С клеймом уголовника невозможно и мечтать о достойном образовании, работе и карьере. А планы на будущее я строил немалые, особенно связывал их со своими все растущими способностями.

Обращаться за советом к смотрящему не стал — у старого уголовника свои понятия и представление об отношениях с администрацией. Он не относился к тем авторитетам, что принципиально отказывались иметь дело с официальными службами, умудрялся как-то находить с ними компромисс. Так что полной веры к Палычу у меня не было — ради своей выгоды может продать или подставить. Придерживался известного правила: не верь, не бойся, не проси. Нужно самому найти разумный выход, не полагаясь на помощь от кого-либо. До сих пор надеялся на Мельника и комитетчиков, всеми силами старался продержаться до их вмешательства. Но пошла уже третья неделя, как я здесь, а никаких подвижек нет, машина правосудия все также продолжала давить на меня.

В голову приходили разные мысли: симулировать какую-то серьезную болезнь — с последней способностью такое вполне реально и правдоподобно; сбежать из изолятора, взяв по гипноз следователя и охрану; передать через того же следователя в СМИ записи о творящемся беззаконии. Но отмел их как не эффективные и не решающие в принципе мою проблему. Только одна идея привлекла большее внимание — выйти на заказчика. Того, по чьему указанию на меня завели дело, а потом прессовали. Как это выполнить и что с ним делать — об этом думал весь вечер до самого отбоя. Постепенно, сначала в общих наметках, а потом детально, стал прорисовываться план спасения.

На следующее утро меня провели в камеру для допросов, здесь уже дожидался вчерашний следователь — лысоватый майор лет за сорок. Едва конвоир вышел за порог, он задал вопрос:

— Ну, что, Максимов, готов дать чистосердечные признания?

— Да, гражданин следователь, готов. У меня есть важное сообщение для вашего руководства. Вам могу сказать, что оно связано с недавним убийством следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры. Здесь замешаны важные люди из министерства внутренних дел. Так что лучше, если о подробностях сообщу вашему начальству.

Видел в глазах майора недоверие. Продолжал плести всякую чушь и одновременно брал его сознание под свой контроль. Уже под гипнозом он записывал мои показания, для убедительности назвал ему некоторые факты и фамилии, о которых писалось в газетах или шли слухи. Это событие произошло два месяца назад в нашем городе, о нем много говорили, строили разные предположения. Убийцу и причастных так и не нашли, хотя руководители следственных органов обещали предпринять все возможное для расследования нашумевшего убийства. А теперь какой-то подозреваемый по мелкому делу, а мое можно считать именно таким, делает неожиданное заявление. Так что недоверие следователя вполне понятно. Как и то, что его руководство должно заинтересоваться моими показаниями. Под впечатлением услышанного майор даже позабыл провести допрос по моему делу, поторопился вызвать конвой и отправил меня в камеру.

Городское начальство клюнуло на мою приманку. После обеда меня повезли на воронке в следственное управление. Во дворе серого пятиэтажного здания нас ждал помощник начальника, он провел меня с конвоем в приемную на втором этаже. Ждали недолго, через пару минут завели в просторный кабинет. Здесь увидел за длинным столом двоих полковников и еще одного в прокурорской форме. Чуть в сторонке сидел знакомый мне майор. Конечно, никто не собирался мне представляться, сразу начали допрос. Первым заговорил хозяин кабинета, сидевший во главе стола.

— Так, Максимов, рассказывай, что тебе известно по делу. Говори подробно, по существу.

Начал свою речь, которую продумал вчера до мелочей:

— Мне случайно удалось подслушать разговор двух мужчин в парке. Там есть укромный уголок на дальней аллее, я забрел туда вечером после работы посидеть в тишине….

Мою фантазию слушали внимательно, не перебивая. Я же разошелся, начальное волнение прошло, как только сам увлекся рассказом о воображаемом происшедшем. Упомянул, что лица встретившихся подельников видел смутно — уже стало темнеть, но голоса запомнил, так что, возможно, смогу их узнать. По смыслу разговора понял, что один из них из городского УВД, второй из столичного ведомства. Друг друга по имени они не называли — какие-то меры предосторожности все же предпринимали, но по тону их беседы понял, что между ними непринужденные отношения. По существу же дела они обсуждали вопрос о нанятом киллере — тот стал шантажировать своих заказчиков, требуя с них дополнительную сумму, причем немалую, за какие-то сложности, не оговоренные заказом.

Назвал ведомство заказчика убийства не наобум — именно о нем сказал майор, когда я под гипнозом стал расспрашивать — по чьему принуждению открыли мое дело. Имени его следователь не знал, только то, что из городской милиции, так обмолвился его начальник. Я планировал найти своего недруга, заставить закрыть мое дело, а потом подставить его как соучастника громкого убийства — пусть дальше свои разбираются с ним. Рассказ мой получился убедительным — судил по тому вниманию, с которым слушали меня важные чины. На их лицах заметил глубокую задумчивость после моей речи — наверное, мысль о причастности кого-то из своих приходила им уже ранее. Как же объяснить иначе, что по горячим следам не смогли обнаружить никаких улик, изобличающих убийцу. Ясно, что кто-то помог скрыть их, но кто — не смогли найти.

Глава управления принял решение начать новое расследование по моим показаниям, дал задание своему заму — второму полковнику, привлечь меня к розыску. Тут зашла речь обо мне — за что попал под следствие? Не преминул такой возможностью, рассказал все, как было. Назвал им адрес старика, избитого двумя молодчиками — он может подтвердить, что я заступился за него. Начальник выслушал меня терпеливо, дал указание заму:

— Разберитесь! — а после обратился ко мне: — Твоя помощь следствию важна, так что постарайся, сынок. А мы учтем, за наградой не постоим.

На секунду испытал угрызение, что обманываю важных людей, но тут же подавил его — именно по их вине, или их подчиненных, встал вопрос моей жизни и будущего, да и пообещал себе, что постараюсь помочь в раскрытии убийства. Так и ответил:

— Сделаю все, что в моих силах, гражданин полковник. Награды не прошу, для меня сейчас главное — разобрались в моем деле, что я не преступник, закона не нарушал.

В этот день меня больше не беспокоили, а на следующий, ближе к вечеру, контролер вызвал меня из камеры долгожданными словами:

— Максимов, с вещами на выход!

Попрощался с Палычем и другими сокамерниками, с пакетом в руках отправился к следователю. Меня встретил тот же майор, на этот раз гораздо приветливей, чем вчера, пытался даже улыбнуться. Пригласил присесть, а потом объявил:

— Максимов, принято решение закрыть твое дело в связи с отсутствием состава преступления. Вот постановление об освобождении из под стражи — прочитай и распишись, что ознакомлен. А потом вместе со мной поедешь в управление — будем прорабатывать план оперативно-розыскных мероприятий.

Слова следователя легли в мою душу как бальзам на больное месте — я почти не верил, что вчерашний разговор у начальника даст благоприятный для меня результат, да еще так скоро. При желании те, кто не заинтересован в моем освобождении, могли придумать столько заморочек, что указание начальства так и осталось бы на словах. По-видимому, руководитель держал мое дело под своим прямым контролем, не дал возможности тянуть с ним. Без лишних слов расписался, а потом, уже без конвоя, отправился вслед за майором на выход. Шел, не чуя ног, как во сне. Мне все еще не верилось, что я свободен, пережитый кошмар позади и не повторится снова. Старался не показывать вида, что сейчас переживаю, так молча и держался за своим сопровождающим.

На служебной машине — майор сам сидел за рулем, доехали к зданию управления. Зашли в него через центральный вход, а не со двора. Поднялись на третий этаж и прошли в один из кабинетов. За столом сидел зам начальника и еще двое сотрудников в форме. По приглашающему жесту зама мы с майором тоже присели и включились в разговор — как раз обсуждались детали следственных действий. При мне не стали распространяться по другим вопросам, сразу перешли к той части, где планировалось мое участие. Меня известили, что буду работать в паре с майором Никитиным — своим прежним следователем, а теперь непосредственным руководителем. Совместно со службой собственной безопасности просмотрим личные дела всего руководящего состава городской милиции. Если никого из них не признаю тем таинственным заказчиком убийства, то придется отрабатывать каждого — искать по голосу. Уговорились, что Никитин заедет за мной завтра утром, после меня наконец-то отпустили.