Моя плоть сладка

В двадцать четыре года Изабель окончила колледж, получив стипендию на год вперед для изучения истории искусства в Европе. Родственники не провожали ее, когда она покидала Нью-Йорк. Насколько Изабель было известно, у нее вообще не имелось родственников. Но такой хорошенькой девушке нечего беспокоиться о компании. Через шесть месяцев она встретила в Париже Чака Кеннера и в то же лето вышла за него замуж.

Все началось очень весело, как катание на карусели. Но карусель стала постепенно замедлять ход. Изабель обнаружила большое сходство в привычках Чака и ее матери. Например, привычка лгать. Оказалось, что у Чака нет той работы, о которой он ей говорил. Стипендию она получила заранее, и пока они жили на нее. Потом уехали в Испанию: Чак заявил, что там дешевая жизнь. Ему хорошо были известны некоторые вещи: черный рынок, спекуляция валютой, бесшабашные попойки в компании довольно легкомысленных людей. А вот с работой совсем другое дело: Чак хотел писать статьи для журналов. Он сказал, что у него есть несколько зацепок. Что-нибудь да выиграет. Ведь за углом нас всегда поджидает счастье.

А между тем деньги у них подходили к концу. Как в свое время для матери, так теперь и для Чака она стала камнем на шее. Они начали ссориться. Переехали на Мальорку, где жизнь дешевле. Но все же недостаточно дешева. Непрерывные ссоры продолжались. Она заявила Чаку, что хорошенькая девушка не должна вымаливать любовь у мужа. Есть и другие мужчины, которые с радостью будут с ней добры.

Но, говоря эти слова, она думала совсем не так. Она беспокоилась: почему она не может ни в ком возбудить любовь к себе? Сначала ее мать, теперь Чак. И она вспомнила предупреждение психиатра. Нужно быть осторожнее с любовными интрижками. Нельзя мешать секс с любовной привязанностью. Не то чтобы Чак возражал против ее измен. Нет, напротив, иногда ей казалось, что Чаку даже хотелось, чтобы она была ему неверна. Все бы стало значительно проще.

Они ссорились. Хотели разъехаться. Но для раздельной жизни у них не было денег. Да и для совместной тоже не очень много. Изабель, подавив гордость, написал матери по ее последнему адресу. Письмо пришло обратно: адресат выбыл.

У Чака тоже не было денег. Ни денег, ни друзей, ни семьи. Он упорно отказывался вернуться в Штаты и поискать работу там. Изабель приходила просто в отчаяние. В тех условиях, в которых они жили, Европа была для, них нищенским домом, даже хуже – тюрьмой. Но денег для отъезда в Штаты не было.

Потом Чак что-то узнал. Если только она согласится поехать в Париж, там у него есть один знакомый в авиакомпании. Он устроит Изабель проезд до Америки. Чак показал письмо от этого друга. Она сможет вернуться домой и, если захочет, получит развод. Чак не возражает расстаться с ней. Она тоже. Изабель успокаивала себя, что она еще молода, все еще хороша собой, она как-нибудь выкрутится. И впервые в своей жизни она начала работать. Правда, единственное, что она смогла найти, это делать наброски туристов на пляже по пятьдесят центов с человека. Конечно, это только одной ступенькой выше нищенства, но, черт возьми, она начала работать! Она хочет выбраться из этой жизни!

Когда она заработала достаточно денег для оплаты проезда до Парижа, она упаковала в чемодан платья, которые не успела распродать, а Чак одолжил у Барнея Кохилла мопед, чтобы отвезти ее в аэропорт. По дороге Чак сказал ей, что она должна будет сделать, приехав в Париж. Он уже написал туда, и его друг ждет ее.

– Во всяком случае, – сказал он, – отправляю тебя домой. Ты должна быть мне благодарна за это.

Теперь она вспомнила об этом разговоре. Да, действительно, Чак не лгал – «во всяком случае, он отправлял ее домой». Но, будучи Чаком, он не сказал ей всей правды. В этой поездке было «но», всегда и во всем у Чака бывает это «но»… Вчера в Париже она встретилась с тем человеком, который назвался другом Чака. Он ожидал ее на аэровокзале. Она очень удивилась, когда оказалось, что это был не американец. Он передал ей конверт с билетом на самолет и маленький сверток, как он сказал, подарок для его матери, который та заберет у нее в нью-йоркском аэропорту. Он улыбнулся, пожал Изабель руку, надел шляпу и быстро исчез, не дав возможности Изабель поблагодарить его.

Она распечатала конверт. В нем был билет первого класса Пан-Американской авиакомпании Париж – Нью-Йорк и две десятидолларовые банкноты. Она с благодарностью улыбнулась. Она была готова расцеловать этого доброго самаритянина, этого предусмотрительного пожилого француза с печальной улыбкой. Он даже дал ей двадцать долларов. Она положила десятки в сумочку и собиралась уже выбросить конверт, как вдруг увидела вложенное в него письмо, напечатанное на машинке и без подписи. В нем говорилось:

«После прочтения уничтожить.

Милая леди!

«Ваш муж сообщил нам, что не успел поставить вас в известность о подробностях вашей поездки. Ниже вы найдете точные инструкции, за выполнение которых вам обеспечивается бесплатный проезд до Соединенных Штатов. Посылка, которую вам дал для своей матери наш друг, представляет собой большую ценность, и она упакована так, что вы не сможете ничего увидеть. Поверьте нам, что вы не подвергаете себя никакому риску, перевозя этот сверток, потому что для таможенных властей в Соединенных Штатах вы отнюдь не являетесь подозрительным лицом. Вот почему для доставки этого свертка наш выбор пал именно на вас. Храните его все время при себе и берегите. Возьмите его на борт самолета как часть вашего собственного багажа. Когда вы пройдете в Соединенных Штатах таможенный досмотр, к вам подойдет человек и спросит вас: „Вы невеста?” После того как вы ответите: „Да”, он скажет: „Я жених”. Тогда вы отдадите ему этот сверток. После этого он передаст вам коробку конфет, в которой будет стодолларовая банкнота – это наша благодарность за аккуратную доставку посылки. Как только вы прочтете инструкции, немедленно сожгите письмо и пепел спустите в унитаз. Вы никому не скажете о нашем поручении, в противном случае вас могут обвинить в перевозке этого свертка. Желаем удачи. Не беспокойтесь. Мы делаем это чуть ли не каждый день, и до сих пор никто не попался».

Изабель немедленно пошла в дамскую комнату, развязала сверток и взглянула на посылку. Она выглядела совсем невинно. Красный пластмассовый несессерчик стоимостью не больше десяти долларов. Так, футлярчик, в котором женщины хранят предметы туалета и косметику. В течение примерно двадцати минут она пыталась отгадать, что же тут может быть контрабандного, но ничего не нашла. Никакого секрета. Все нормально. Если бы таинственный друг Чака не предупредил ее, она бы не задумываясь отвезла его. Но она слишком хорошо знала Чака и его друзей. Что бы ни было в этой коробочке, это было очень ценное и опасное. Если ее поймают – могут посадить в тюрьму. Возможно, это наркотики. Всю ночь она провела на аэровокзале, не сомкнув глаз, не зная, как ей поступить. Ей хотелось вернуться в Штаты. В сумочке у нее лежал бесплатный билет. Она могла воспользоваться этим билетом и доставить посылку. Но она испугалась. Очень испугалась. Вдруг что-нибудь случится? Знакомые Чака – ужасные люди. Могут произойти большие неприятности. Кроме того, в письме говорится, что в свертке ценности. Она не могла просто оставить его в уборной и сесть в самолет без него.

Утром Изабель израсходовала двадцать долларов на то, чтобы купить билет обратно до Мальорки. Она не знала, куда ей еще поехать. Двадцати долларов как раз хватило на билет и на то, чтобы послать Чаку телеграмму. Положив сверток в чемоданчик, она села на дневной самолет, вылетающий на Мальорку. Она знала, испанские таможенные власти никогда не утруждают себя осмотром багажа туристов. Она отдаст этот ценный сверток Чаку. Он заварил это дело – пусть сам его и расхлебывает. Но пока она была без гроша. У нее даже не было мелочи, чтобы оплатить такси. И тут у конторы Кука она увидела этого красивого американца. «Вот до чего я дошла, – печально подумала Изабель. – У первого попавшегося туриста выпрашиваю пару баксов. Ну и жизнь! Чудесная, восхитительная жизнь».

Такси уже ехало по Пазео Саргрера. Справа море. Голубые волны ласково, медленно омывали берег. У пристани стояло несколько яхт и рыбачьих лодок. Из клуба «Наутико» неслись звуки танцевальной музыки. Несколько уже устаревших испанских кораблей раскачивались у причала. Они были похожи на картинные кораблики, реквизит из папье-маше для какой-нибудь экстравагантной музыкальной комедии. Пальмовые деревья, растущие вдоль берега, раскачивались от ветра, как балерины. За пальмами виднелись отели. Их огромные, выкрашенные яркими красками террасы возвышались над морем, словно причудливые торты, сделанные рукой искусного кондитера. Но такси свернуло с этой роскошной улицы и стало забираться в гору мимо пустырей, кое-где застроенных многоэтажными железобетонными зданиями, мимо маленьких вилл, дешевых и безобразных на вид, обветшалых, развалившихся, катящихся вниз, как и их хозяева.

Такси остановилось около небольшой виллы, выкрашенной желтой краской. Это была четырехугольная коробка, с одной стороны которой поднимался по скалам сад, а с другой – огромная стена, увитая диким виноградом. На арке ворот вывеска: «Пансион „Мэгги”. Все удобства». В саду, под полосатым зонтом, сидела пожилая пара немцев-туристов. Их стаканы с виши давно нагрелись. Около ворот возилась пекинская собачка. На вилле царила тишина. Соломенные шторы были опущены на всех окнах.

Изабель Кеннер поставила на тротуар свой чемоданчик и ждала, пока шофер отсчитает сдачу со ста песет, полученных ею от незнакомца. Такси уехало. Когда она перешагнула через пекинскую собачку, немцы взглянули на нее с интересом утомленных скукой постояльцев пансиона. Изабель кивнула им. Мужчина ответил, его жена отвернулась. Мужчина наблюдал, как Изабель прошла по дорожке, поставила чемоданчик около входной двери и позвонила. На пороге показалась женщина в красной хлопчатобумажной юбке, блузку ей заменяла белая косынка, завязанная на талии. Блондинка, отлично загоревшая, была очень хорошенькой и выглядела как девушка из кордебалета.

– Изабель! Что случилось? Самолет не полетел?

Потом, увидев лицо Изабель, она подошла к ней и положила ей на плечо свою пухлую ручку.

– Что случилось, милочка?

– Где Чак?

– Он получил какую-то телеграмму или еще что-то? Барней знает что. Эй, Барней!

На втором этаже открылось окно, и из него высунулся мужчина средних лет с огромным острым носом и тусклыми черными волосами, старательно зачесанными к темени, чтобы скрыть начинавшуюся лысину. Увидев девушку с чемоданчиком в руках, он быстро отскочил от окна.

– Подожди минутку, – сказал он.

Снова опустилась штора в окне, и на лестнице послышались его торопливые шаги. Изабель и блондинка вошли в холл. Мужчина спустился с лестницы – высокий, тяжелый, неряшливый, в белых, не слишком чистых брюках и желтой рубашке. Его босые ноги были грязными. Он грубо схватил руку Изабель своей волосатой рукой.

– Что случилось? – прошептал он. – Ты застала друга Чака в Париже?

– Да.

– Ну, и что же случилось?

– Ах, значит, и ты в этом участвуешь? – спросила она. – Хотя я должна была догадаться сама.

– Это не имеет значения, – сказал он. – Ты получила билет?

– Да. Но нужно быть сумасшедшим, чтобы подумать, что я соглашусь на бесплатный проезд в Штаты, подвергая себя риску попасть в тюрьму. Вот почему я вернулась. Я хочу отдать Чаку этот сверток.

От этих слов Барней Кохилл на какое-то мгновение застыл, словно его неожиданно ударили. Затем он почесал щеку, а после этого его рука в нерешительности застыла на шее сзади. В маленьких глазках сверкали злоба и страх.

– В чем дело? О чем это вы говорите? – обиделась блондинка.

Барни даже не взглянул на нее. Он пристально смотрел на Изабель Кеннер.

– А, иди ты, Мэгги, – пробормотал он.

Блондинка рассердилась. Она передернула плечами, как бы говоря, что вовсе и не собирается уходить. Но Барней Кохилл не обращал на нее внимания. Он не сводил глаз с Изабель.

– Так, значит он еще у тебя?

– Да. А что я должна была с ним сделать? Выбросить?

– Ты, чертова дура!

– Где Чак? – спросила Изабель. – Я хочу отдать ему и уехать отсюда.

– Мэгги, где Чак? – прохрипел Барней.

Блондинка снова пожала плечами.

– Он взял твой мопед и отправился искать того фотографа.

– Ах, да, – вспомнил Барней. – Он получил заказ от одной редакции, Изабель, вскоре после твоего отъезда, и поехал встретить фотографа.

Изабель покачала головой.

– Переставь врать. Какой заказ? За последний год Чак не написал ни одной статьи.

– Но это факт, – сказал Барней. – Он только вчера получил телеграмму, уже после того как ты уехала.

– Это правда, милочка, – подтвердила Мэгги. – Сюда приезжает один знаменитый фотограф. Даже я о нем слышала. Его имя Фолл. Джордж Фолл.

– Не Джордж, а Грегори. Грегори Фолл, – раздраженно произнес Барней. – Он известный в своем деле мастер. Его фотографии знамениты. У него целый альбом военных фотографий с Дальнего Востока.

«Где Чак? – с беспокойством думала Изабель. – Что они хотят скрыть от меня на сей раз? Какое очередное мошенничество задумал Чак?»

– Я послала Чаку телеграмму, – сказала она. – Послала сегодня утром. Он знал, что я приеду, и удрал. Разве это не так? Разве это не правда?

– Нет, – возразил Барней. – Сегодня он не получал никакой телеграммы. Не получал ведь, Мэгги?

– Подожди, – Мэгги прикусила свои пухлые губы. – Да, он получил сегодня какую-то телеграмму. Я видела, как он бросил ее у ворот.

– Почему ты не рассказала обо всем мне? – вдруг закричал Барней. – Оказывается, он все знал и промолчал, негодяй! Он знал, что она надула нас, ничего не сказал мне и убежал на свидание с этим Фоллом!

Фолл? В конце концов, может быть, Барней говорит правду? Она ведь видела сегодня иностранца: блондин с красивым лицом и бумажником, туго набитым песетами. На плече у него была длинная серая коробка. Конечно же, это футляр для камеры.

– Я советую тебе подождать его здесь, – сказал Барней. – то знает, где сейчас Чак. Может, он уже встретился с этим парнем.

Он повернулся к Мэгги и взглядом приказал ей убраться вон. Она снова пожала плечами и пошла через холл. Барней подождал, пока она не удалилась за пределы слышимости. Тогда он наклонился к Изабель и зловеще прошептал:

– Сверток! Немедленно отдай его мне!

– Нет. Я отдам его Чаку, Только Чаку.

– Но я несу за него такую же ответственность, как и Чак, – рассердился Барней. – Ну, давай его сюда!

– Нет.

– Тогда подожди у меня в конторе, я пойду поищу Чака.

Она видела, как у него на лице выступила испарина. Это на него не похоже – испугаться до такой степени.

– Нет, – решительно ответила Изабель. – Я сама найду Чака, не беспокойся. Я отдам ему эту проклятую вещь, и тогда – помоги мне, Боже! – я надеюсь никогда больше не видеть никого из вас!

– Давай я уберу его в сейф, – шипел Барней. – Это сумасшествие – таскать его так с собой по городу. Что если ты его потеряешь?

– Разве я не привезла его сюда в целости из Парижа?

Кохилл замолчал в нерешительности. Затем с кошачьим проворством он наклонился и схватил ее чемоданчик.

– Это здесь? – прошептал он. – Я заберу его для безопасности.

– Пожалуйста, – ответила она.

Он снова поставил чемоданчик на пол и приоткрыл его. На пол вывалились белая юбка и маленькая красная пластмассовая коробочка. Барней, не обратив никакого внимания на эти вещи, перешагнул через них. Его волосатая мясистая рука вцепилась в плечо Изабель и подтолкнула ее в маленькую комнату, которую он использовал как кабинет.

– Ну, отдавай, – потребовал он.

– Мое белье, мой чемодан… – отчаянии бормотала Изабель, увлекаемая Барнеем в его кабинет.

Он поднял свой волосатый кулак и со всего размаху ударил. На лице девушки вспыхнуло красное пятно. Еще раз. Она упала на пол около кучи старых пыльных журналов. Когда она подняла голову, то увидела, что он роется в ее сумочке. Он вытряхнул оттуда губную помаду, сигареты, мелочь и отшвырнул сумочку. Затем, тяжело дыша и почти касаясь ее лица своим потным лицом, с силой поставил ее на ноги и начал обшаривать. Сначала бедра, потом разорвал ворот блузки.

– Они на тебе? – хрипел он. – Ты запрятала их где-нибудь на себе?

Откинув назад голову, Изабель изо всех сил старалась побороть в себе ужас.

– Оставь меня, – шептала она. – Пожалуйста, оставь.

– Отдай мне их!

– На мне ничего нет!

Его руки шарили по ее животу, но это были не ласковые, а обыскивающие, жадные руки, и не похоть была тому причиной.

– Мэгги! – закричала Изабель. – Мэгги!

– Заткнись! Я для тебя же стараюсь, – молил он ее. – Отдай мне их, куколка ты моя!

– Мэгги, Мэгги! На помощь!

Кто-то постучал в окно. Барней стремительно обернулся. К стеклу прижалось похотливое лицо немца-туриста.

– Что случилось? – спросил он по-немецки.

– А, иди ты отсюда! – прорычал Барней, опуская штору перед, любопытными глазами.

Раздался стук в дверь. Барней прыгнул, чтобы запереть ее, но не успел он вставить ключ в скважину, как дверь распахнулась и на пороге появилась мисс Эмми Дэвид.

– Ради бога, что здесь происходит? – воскликнула она.

Мисс Эмми Дэвид приближалась к шестидесятилетнему возрасту. По ее словам, она была француженка, но в ее жилах, также текла греческая и английская кровь. На самом же деле мисс Дэвид была просто мулатка. Всю свою жизнь она прожила в пансионах, подобных пансиону Мэгги. Эта очень полная женщина любила яркие красивые вещи. Сейчас она скучала. Низко склонившись к Изабель, она многозначительно спросила:.

– Он хотел вас?.. Я имею в виду мистера Кохилла.

– Это не ваше дело! – заорал на нее Барней.

– Я знаю. Извините меня. Но почему миссис Кеннер так кричит? Я просто подумала, может быть?..

– Пустите меня, – взмолилась Изабель.

Используя полную фигуру мисс Дэвид в качестве прикрытия, она пыталась ускользнуть от Барнея. Он почти изловчился схватить ее, но монументальная мисс Дэвид оказалась надежной защитой, и Изабель удалось выскочить в коридор. Из холла бежала Мэгги.

– Что случилось, детка?

– О, все в порядке. – Изабель нагнулась, чтобы собрать разбросанные вещи. Красная коробочка все еще была там. Она положила ее в чемодан, а сверху пыталась запихнуть юбку из твида, чулки и несколько книг. Мисс Дэвид опустилась рядом с ней на колени.

– О, дорогая, у вас такой беспорядок! Разрешите мне. – Ее смуглые руки двигались с неимоверной быстротой. Она уложила юбку, аккуратно свернув ее, и так же аккуратно уложила остальные вещи. – Ох, уж эти мужчины! – восклицала она при этом. – Бедная миссис Кеннер!

Мэгги смотрела то на склоненные спины двух женщин, то на Барнея, буквально лопавшегося от ярости.

– Что случилось? – пыталась она выяснить. В ее красивых глазах явно светились беспокойство и страх.