Белый жеребец

Тут же он помчался к кобыле, неподвижно стоявшей несколько в стороне от меньшего табуна; она настороженно задрала голову и, широко раздув ноздри, наставив уши, следила за поединком. Жеребец, одержавший верх, погнал ее к своему стаду.

В эту минуту побежденный жеребец, весь в пятнах крови, собрал все силы и с пеной на губах бросился им наперерез. Кобыла отскочила в сторону и беспомощно остановилась, а он на всем скаку сшибся грудь в грудь с белым жеребцом. Тот покачнулся, но сразу же сам бросился в атаку. Жеребец, защищавший свою кобылу, заржал от боли: соперник вонзил зубы ему в шею. Оба жеребца хрипло фыркали, кусались, с губ их слетала пена. Наконец тот, который отстаивал свою кобылу, вновь отступил. Силы его были на исходе, он судорожно хватал воздух. На шее и спине его темнели пятна — шерсть слиплась от пота и крови. Отскочив, он повернул назад к своему табуну, который тотчас с топотом помчался.

Кобыла не двинулась с места, лишь оглянулась с тихим, приглушенным ржанием. Жеребец с черной отметиной на лбу боком налетел на нее и погнал к своему стаду, подталкивая головой.

Она скакала послушно и больше не оглянулась.

Неподалеку от чужого табуна она остановилась, жеребец обежал ее кругом. Это был великолепный сильный самец, на широкой крепкой груди под белой поблескивавшей шкурой играли мускулы, шея вытянута. Из-под быстрых мускулистых ног летели комья земли, длинная грива развевалась в воздухе, выпяченные губы и широко раздутые ноздри вздрагивали. Он торжествующе заржал, и его ржание разнеслось далеко окрест. Кобылы с жеребятами, которые спокойно паслись, подняли головы. Жеребец взмахивал хвостом, глаза у него, казалось, извергали пламя. Он снова толкнул кобылу, на этот раз боком и оскаленной мордой. Мускулы и жилы у него вздулись, он был весь как натянутая струна.

Кобыла несколько раз беспокойно взбрыкнула задними ногами, дернув головой. И заржала, оттопырив губы.

По телу ее пробежала дрожь, в тот же миг жеребец поднялся на дыбы, его передние ноги взметнулись высоко в воздух, и он сразу же прикрыл ими кобылу. Передними копытами он нажимал на спину кобылы, слегка покусывая ее в шею. Самка прогнулась, широко расставив ноги. Повернув голову, она фыркала и, оскалив зубы, хватала его губами. Глаза ее лихорадочно блестели.

Лишь когда жеребец уже снова стоял на траве, Буров искоса глянул на жену. Пораженная, покраснев от волнения, она не отводила взгляда от обоих животных.

Митя теперь тронул коня и не спеша, осторожно приближался к жеребцу, который лишь сейчас учуял человека.

— Но, но, — Митя тихо, успокаивающе прищелкивал языком, на всякий случай держа наготове лассо.

Жеребец колебался, но, едва только Митя приблизился к нему метров на десять, он заржал и поскакал в сторону, противоположную той, где скрылся табун побежденного соперника. Кобыла послушно и преданно бежала рядом с ним. За ними следом — весь табун.

Жеребец бежал впереди, и вскоре кобыла оказалась в стаде.

Маша оглянулась.

Вдали, на открытой равнине, все еще белели на солнце пятнышки маленького табуна.

— Маша! — окликнул жену Буров.

Она не отвечала, словно оглушенная волнением, сердце ее сильно колотилось, ей все еще казалось, что она слышит хриплое дыхание животных.

— Маша!

Она наконец вернулась к действительности, взглянула на мужа, а потом на Василия.

— Вот, значит, как. — Старик, сидя, удовлетворенно потирал руки. — Мне и в голову не пришло, что у них это еще не прошло. Все уже давно должно было кончиться, время-то давно миновало. Да нынешний год какой-то чудной, все запоздало. Весна пришла чуть не в конце июня, да и лето было короткое. Чудной год, — пустился в объяснения Василий.

— А кобыла даже не оглянулась, когда побежала за вторым жеребцом, — сказал Буров деловито, хотя и он тоже был взволнован. Спрыгнув с коня, он держал его за узду.

— Она вела себя, как любая здоровая самка, — ответил Василий. — Природа всегда выбирает того, кто сильнее.

В другой ситуации он бы добавил еще что-нибудь о сохранении рода, племеноводстве и так далее — это был его конек и его работа, он знал толк в своем деле, потому и не захотел прерывать поединок жеребцов, — но теперь ему не хотелось говорить. Он с наслаждением закурил, радуясь, что кобылы не пропали, что все кони целы, — у него камень с души свалился. К тому же надо что-то делать с побежденным самцом.

— А часто они увеличивают свой гарем таким образом? — спросил Буров.

— Нет. Обычно им хватает своего стада. Табуны не так уж часто встречаются. Понимаете, его стадо пасется немного южнее, у Кривого озера. Видимо, жеребец такой здоровый и сильный, что ему мало своего стада. И самка это сразу поняла.

— Я страшно испугалась… Как жестоко, — сказала Маша. — И в то же время потрясает, как… — Она запнулась. — Такое впечатление, будто смотришь волнующий фильм.

— Вот мы и посмотрели…

Буров, весело блестя глазами, испытующе взглянул на жену.

У Маши до сих пор горели щеки, она учащенно дышала. Ей стало жарко уже во время езды сквозь чащу, и она расстегнула верхние пуговки на рубашке. Нагрудные карманы с патронами, которые четко обрисовывались под тканью, поднимались при каждом вздохе.

— В самом деле поразительно. Ничего подобного я никогда не видала.

Она тоже спрыгнула с седла.

Когда Маша перекидывала узду, Буров заметил, что у нее дрожит рука. Он схватил ее за локоть, а потом сжал ладонь; жена ответила коротким судорожным пожатием. Буров вытер рукавом вспотевший лоб.

— Как звать этого жеребца? — обратился он к Василию, который, все еще молча покуривая, сидел в седле.

— Да никак. У них обычно нет имен, — ответил за него пастух, который, осмотрев следы у водопоя, подъехал к ним.

— А теперь не мешало бы и перекусить, а? — Буров взглянул на Василия и протянул ему небольшую плоскую бутылочку, отвинтив пробку.

— Здесь, на опушке, вскипятим чай, — ответил Василий и, отпив из бутылки, вернул ее Бурову. Потом соскочил на землю.

Место было превосходное: и дрова и вода под рукой. Пока в черном, закопченном котелке грелась вода для чая, а Маша с Митей доставали сухари и веерочками нарезанные куски вяленой рыбы, лошади пили у озера. Солнце все еще приятно пригревало, на пышный, густой ковер высокого светло-зеленого мха падала прозрачная, легкая тень двух лиственниц. Иголки были матово-кирпичного цвета.

Ели молча, все основательно проголодались. Все, кроме Маши. Она, перекусив немного, вдруг поднялась и ушла в редкие заросли собирать бруснику — все вокруг было усыпано ею. Ягоды краснели вокруг комлей стволов, которые казались Маше маленькими — высотой в сорок-пятьдесят сантиметров — пальмами. Когда-то здесь росли деревья, но потом случился пожар. Обгорелые стволы давно обросли мхом, на гниющих, удобренных золой пнях буйно росла трава, теперь уже высохшая и свисавшая вниз.

Спустя полчаса Маша вернулась, мужчины подремывали на мху. Она тихонько села в сторонке на один из комлей и принялась ощипывать куропаток.

— А вы что же? — спросил Василий, стряхнув дремоту. — Прилегли бы.

— Что-то не хочется.

Василий поднялся, подошел к ней и принялся помогать. Ощипанных и выпотрошенных птиц он бросил потом в сумку, притороченную к седлу.

— Вечером Митя их сварит, — заметил он.

Пастух и Буров сели.

— Уже едем? — спросил Буров потягиваясь и улыбнулся проходившей мимо жене. Маша ответила улыбкой.

— Вставай, Саша, — сказала она, направляясь к озеру. — Пора.

Буров потянулся, но продолжал сидеть, следя из-под полуопущенных век за женой.

Она вошла в сапогах в воду и долго ополаскивала руки и лицо. «Будто хочет малость остыть», — подумал он, весело ухмыльнувшись. Теперь он был даже рад, что они отправились разыскивать этих проклятых кобыл. «Никогда не знаешь наперед, как все сложится, — подумалось ему. — Похоже, что кое-что может перемениться. Что ж, поживем — увидим». И он снова усмехнулся.

Маша вышла на берег, но вдруг обернулась и долго смотрела в ту сторону, куда ускакал большой табун.

Буров встал и вместе с пастухом пошел к лошадям, пощипывавшим траву.

— Ну что ж, едем, — сказал он, когда жена вернулась. — Сегодня был жеребец, а завтра будет лось. — Он широко улыбнулся, блеснув зубами.

На этот раз она уклонилась от его взгляда и легко вскочила в седло.

— Самолет, — произнес Василий. — Значит, сегодня четверг.

Буров и Маша не сразу услышали рокот мотора, а потом увидели и самолет, «Ан-2». Он низко пролетел в направлении юрты. Самолет летал регулярно, раз в неделю, поддерживая связь между совхозами в Ойусардахе и фермой Роман, где было восемь юрт и новый деревянный дом. Через час самолет возвращался, продолжая полет в Среднеколымск. Ровно неделю назад он и высадил их у фермы.

— У нас впереди еще три недели. Хорошо, а, Маша? — Буров со счастливым выражением огляделся вокруг.

— Мне нравится здесь, — ответила жена. — Ты же знаешь.

Вдруг, задорно блеснув глазами на мужа, она стегнула недоуздком его коня — тот сорвался вскачь.

Саша с уздечкой в руках, спотыкаясь, побежал за ним.

Маша расхохоталась, лицо ее горело, зубы сверкали. Потом она стегнула лошадь и, пустив ее рысью, умчалась от них.

«Что это с ней? Ее будто подменили сегодня. Поглядим, что будет дальше».

Буров наконец догнал своего коня; все поехали за Машей.

Она скакала далеко впереди. Теперь они обогнули заросли стороной и все время ехали по бескрайнему, ровному как стол полярному полю, источающему аромат сухой травы.

Вечером после ужина сели играть в карты, попивая горячий чай. Выпили по рюмке водки.

— Ну как ты? — спросил Буров, посмотрев на жену. Сам он был доволен прошедшим днем, ощущая небывалый подъем.

— Чудесно, — отозвалась она. — Здесь каждый день что-то новое, неожиданное, что стоит посмотреть. Те обгоревшие комли деревьев у озера — словно маленькие пальмы, под которыми кто-то высыпал ведра брусники. Ну, а жеребец — это же чудо, воплощение красоты.

— У тебя чудесный вид, честное слово. Восемь часов в седле, да еще такая сумасшедшая гонка, а тебе хоть бы хны.

Он удивлялся ей все больше: стреляла и ездила верхом она превосходно, мастерски водила моторную лодку, которую купила, когда он был в одной из экспедиций; на этой лодке она каталась с детьми по Лене.

— Мне здесь лучше дышится, — заметила она. В городе иногда, особенно осенью, ее донимал бронхит. — И про бронхи я совсем забыла.

— Только про бронхи? — спросил он.

— Тебе подавай все сразу. Как всегда. — Она ответила, как бы продолжая разговор, начатый вчера вечером после прогулки.

— Лучше желать больше, чем меньше, — возразил он. — Ты же сама видела сегодня на примере жеребца. Или уже забыла?

Маша молча закусила губу.

Он спохватился: после всех ссор, которые у них были, она может превратно истолковать его реплику — и поспешил перевести разговор на другую тему:

— Налить еще чаю, Маша?

Чайник на плите кипел не переставая.

— Пожалуй, лучше глоток водки, — ответила она.

Буров налил всем.

Сыграли еще одну партию, и Маша встала. Она потянулась: сидеть за слишком низким столом ей и Саше было не очень удобно, но хозяевам, которые были ниже ростом, стол был в самый раз.

Маша улыбнулась и села на постель Василия, прикрытую оленьей шкурой. Она вынула шпильки из волос и встряхнула головой. Волосы свободно рассыпались по плечам, на них, как и вчера вечером, заиграли оранжевые блики — от отблесков пламени, вырывавшихся в щели потрескавшейся плиты и мягко освещавших ее лицо. Она сладко потянулась.

— Да, здесь не то что в городе, где вечно торчишь в четырех стенах. И все же я немного устала. Пойду лягу. А ты? — обратилась она к мужу.

— Покурю еще.

После ее ухода он выкурил две сигареты, выпил с Василием и Митей еще по стопке. Потом поднялся и вошел, осторожно ступая, словно боясь разбудить жену.

Посмотрев ему вслед, Василий налил себе еще стопку и подвернул фитиль коптившей керосиновой лампы. Потом достал одну из потрепанных книг, стоявших на полочке рядом с кастрюлями, пачкой соли и мешочком с кореньями. Он долго держал книгу в руке, но так и не раскрыл ее. «Везет же людям, — размышлял он. — Такая красавица, чертовски красивая! Но у них, видать, все еще не утряслось, хотя, когда они приехали, было хуже. Не клеится у них что-то. Эх, и хороша баба!»

Василию взгрустнулось. Его жена и шестеро детей живут в Ойусардахе. Шестеро детей, двое — совсем маленькие мальчишки. Они всегда приезжают к нему летом и живут здесь месяц-два. В начале осени жена помогает на сенокосе, работает в бригаде, которую присылают сюда из совхоза. Совсем недавно уехала. А большую часть года он тут один как перст.

Буров уже лежал на постели и смотрел в темноту, вдруг Маша пошевелилась.

— Саша, — окликнула она его. — Саша!

Он слышал, как она сбросила одеяло, босые ноги легко пробежали по полу, и он почувствовал ее рядом с собой.

— Саша! — шепнула она снова, тихо и взволнованно. — Я хочу к тебе, Саша.

Он обнял ее, она крепко прижалась к нему. Он и в темноте видел мягкий блеск ее глаз. Всю ее до кончиков пальцев, когда она сжимала его, переполняло желание.

Они любили друг друга.

— Я хочу тебя. Хочу тебя всего, — сказала она тихо и медленно, когда они снова лежали рядом, а она прижалась к нему, свернувшись калачиком, и отдыхала.

— Конечно, родная, — ответил он. — Все в порядке, правда? — Он крепко обнимал ее.

— Саша…

— Что, милая?

Она помолчала. Потом снова ближе придвинулась к нему, прижимаясь все крепче и сильнее.

— Машенька, как хорошо, что мы приехали сюда, а? — произнес он.

Вместо ответа она поцеловала его. Так горячо, как не целовала уже давно.

«Поразительно», — подумал он. Он-то давно решил, что она уже не любит его и их чувство не воскресить. А теперь он погрузился в раздумья о жене — несколько ленивые, хотя и с оттенком признательности.

— Саша…

— Я люблю тебя. Любил все это время, — сказал он. — Не знаю, что это с нами случилось, но я всегда любил тебя.

— Молчи, — шепнула она. — Молчи. Не надо говорить об этом. Мне так хорошо!