Золотая жила

Сокол кинулся к вещам, понюхал их, заскулил и, касаясь мордой травы, кинулся в лесопосадку. Проводник еле поспевал за ним. Сокол пересек посадку, вывел на дорогу, идущую в сторону города Кривого Рога, покрутился на месте, опять заскулил и присел.

— Уехал, — сделал вывод старшина, — попробуем еще раз.

Но Сокол дальше не пошел.

Осмотрели место происшествия. Вокруг обнаружили множество следов обуви, но все они были оставлены на траве и для идентификации оказались непригодными. Там же нашли окурки двух сигарет. Шарф, кепку и окурки сложили в целлофановый мешочек и опечатали.

Вещи предъявили на опознание Стефе.

— Шарф и кепка моего Сергея, — вскрикнула она и бросилась к ним.

Схватив в руки кепку, Стефа прижала ее к груди, начала целовать, приговаривая:

— Мой дорогой Сереженька! Что же они с тобой сделали, изверги проклятые. Родной мой!

Кому принадлежали окурки, установить не удалось. Стефа категорически заявила, что Сергей никогда не курил.

После обнаружения вещей потерпевшего мнения участников следственной группы разделились. Одни считали, что Стефа рассказала правду, убийство совершили трое мужчин. Я, Смага и начальник милиции остались на прежних позициях. В убийстве мы подозревали Стефу.

Поиски продолжались. Все неопознанные трупы в области фотографировались, и нам немедленно доставлялись их фотокарточки.

Неопознанные трупы по городу Кривому Рогу мы осматривали с участием Стефы.

Опознание трупов — вещь довольно неприятная. Вначале мы надеялись, что это в какой-то мере повлияет на Стефу и она дрогнет. Не тут-то было.

Заходя в мрачную покойницкую, Стефа вздрагивала, бледнела, однако признаваться не спешила.

— Нет, нет. Не он, — с трудом проговаривала сквозь стиснутые зубы.

Время шло, а мы все топтались на месте.

Я решил посетить школу, в которой училась Валя. Побывал в ее классе, в учительской, поговорил с учителями и уже хотел было уходить, как вдруг ко мне подошла сторож школы Любовь Петровна, женщина лет сорока, очень полная, с маленькими мышиными глазками.

— Вы следователь? Я должна вам кое-что сообщить, — нерешительно сказала она. — Идемте в сторожку.

Закрыв за собой дверь, она выглянула в окно, проверила — не подслушивают ли нас, а уж потом заговорила:

— Когда это было, я не запомнила, кажется, на той неделе. Утром рано приходила сюда Стефа, приводила дочку. Я хорошо запомнила: у нее в руке была красноватого цвета авоська, а в ней что-то завернутое в белое. Видать, тяжелое. Она зашла в школьный туалет. Через несколько минут вышла. В руках авоськи уже не было. Тут-то я и смекнула, может?..

Последние слова Любовь Петровна сказала совсем тихо, еле слышно.

О сообщении сторожа я рассказал прокурору. Было принято решение — за ночь очистить туалет.

Всю ночь работали ассенизаторы, а под утро на самом дне выгребной ямы нашли связанные телефонным шнуром топор без топорища и столовый нож.

Эта находка нас не обрадовала, так как авоськи, о которой сообщила Любовь Петровна, в туалете не оказалось.

Что касается извлеченных из ямы ножа и топора, то говорить об их принадлежности к нашему делу было еще рано.

Пришли ответы из Ровенской и Волынской областей — прежнего местожительства Оленко и его родственников. Из них явствовало, что он в тех местах в последнее время не появлялся. Ответы из других областей не поступили.

Дело, по существу, оставалось в тупике.

Надежда была на результаты осмотра построек на усадьбе Оленко.

Туда я выехал со Смагой. Пригласили понятых и зашли во двор.

Увидев нас, Стефа кинулась навстречу.

— Нашли уже?

— Нет, — ответил Смага.

— Вы же знаете, где он, подскажите! — вырвалось у меня.

— Как вам не стыдно такое говорить? А еще представители власти… Вам-то положено разобраться.

— Да, да, покажите! — поддержал меня Смага.

Стефа побледнела. У нее задрожали губы и перекосилось лицо.

— Подумайте! Как я могла поднять руки на отца троих детей! Соображать надо! Следователи…

— Осмотрим ваши хоромы, — перебил ее Смага. — Может, прояснится.

Стефа выбежала вперед, стала в дверях, раскинув руки.

— Не пущу в дом. Пусть присылают других следователей. Вам я не доверяю! — крикнула.

Но потом, убедившись в нашей настойчивости, отступила.

— Извините, погорячилась. Не выдержали нервы…

Мы зашли в дом. Сразу бросилась в глаза свежая побелка в коридоре.

Я достал лупу и начал рассматривать одну из досок потолка, искоса наблюдая за хозяйкой. Она не на шутку встревожилась, заерзала на диване и уставилась на меня полным горечи взглядом. «Здесь, именно здесь разгадка», — решил я.

Подошел Смага и, будто прочитав мои мысли, обратился к Стефе:

— Побелили? По какому случаю?

— К праздникам готовлюсь, — как-то неуверенно, дрожащим голосом ответила она. — Октябрьские вот-вот…

— Праздники? Да ведь сейчас только сентябрь! — вмешался я.

Стефа промолчала.

— Ай, ай, как неаккуратно стены побелили, а потолок оставили как был? — не успокаивался Смага.

Стефа продолжала молчать, кусая губы.

Когда мы начали осмотр потолка, она побледнела и тяжело опустилась на диван, но глаз с нас не спускала.

Потолок был деревянный. Доски пригнаны плотно, промаслены олифой. Когда я передвинулся ближе к входной двери, то обнаружил мелкие точечные брызги буроватого цвета.

«Кровь?» — застучало в висках.

Я обмакнул спичку в перекись водорода и нанес жидкость на бурое пятнышко. Оно вспенилось: «Кровь!»

Показал Смаге. Он согласился со мной. Да, это была кровь. Но чья? Показал брызги крови понятым и Стефе. Она вскочила.

— Кровь, говорите?

— Похоже на кровь.

— Эх вы, специалисты! Петушиную кровь не можете отличить от… — стала стыдить нас Стефа. — С петухом оказия произошла, — продолжала она. — Я ему голову отрезала, а он без нее стал летать. Понимаете?

Мы уже не спешили. Найдем брызги, сделаем отметки карандашом, сфотографируем, сделаем соскобы. В одном месте я обнаружил даже частичку мозгового вещества.

Кровь имелась также и на иконе, в зорчатом окладе, очень старой, висевшей в углу. Ее пришлось снять, чтобы сделать соскобы крови. Осматривая икону, я вынул из щели рассохшихся досок клочок бумаги, сложенный вчетверо. Развернув, начал читать:

«Пишуть твої друзі. Твій чоловік убивця. Ти була зовсім мала, як він у вашій хаті убив твого батька і матір. Як він знущався, зразу виколов очі, відрізав їм носи, потім вуха. Вирізав зірку на грудях… Як ти його терпиш, цього катюгу? Його не покарали, і він, щоб скрити сліди, женився на тобі. Це тобі розкаже і чоловік, який дасть тобі пісьмо. Схаменися, Стефо, відкрий свої очі. Катюзі — по заслузі. 26 серпня. Твої друзі».

Письмо я предъявил понятым и тут же спросил Стефу:

— Кто передал вам это письмо?

Потупив голову, она то и дело облизывала пересохшие губы, вся дрожала. А на виске, я заметил, как-то по-особому сильно затрепетала фиолетовая жилка. Ее самообладание таяло на глазах.

— Ну, отвечайте, — торопил Смага.

— Не знаю, — тихо сказал Стефа. — Я его вижу впервые… А икону мне подарили соседи, когда мы уезжали.

Мы продолжали осмотр. Помимо следов крови и письма, в золе, разбросанной по огороду, нашли две подковы и медные гвозди.

— Во что был обут Сергей в тот вечер? — поинтересовался Смага.

— Кажется, в кирзовые сапоги, — ответила она.

Подозрения в отношении Стефы были серьезными: кровь в доме, сожженные сапоги.

До конца обыска Стефа вела себя замкнуто, отвечала грубо, время от времени плакала.

Обыск и осмотр окончили в девятом часу вечера. Я уехал первым.

Но не успел расположиться в кабинете, как по настоянию прокурора привели Стефу. Я возмутился. К допросу Стефы нужно было подготовиться. Орешек она крепкий, голыми руками не возьмешь. Все выходы она уже обдумала. Сейчас бы получить заключение экспертизы о принадлежности крови, обнаруженной на потолке. Чья это кровь — человека или животного?

— Сажать ее надо, — настаивали прокурор и начальник милиции. — Сколько с ней цацкаться?

Арестовывать ее было нельзя. Тем более теперь, когда в деле появился неизвестный мужчина. А вдруг он-то и есть настоящий убийца? Сейчас главное — наблюдение за домом.

Все же я вынужден был допросить Стефу. Она была бледна, у нее дрожали руки, заплетался язык, на все мои вопросы она шумно вздыхала и отвечала одно и то же:

— Ой, мої діти! Ой, мої діти!

Промучился я с ней более двух часов, но, вопреки настояниям прокурора и начальника милиции, арестовывать не стал, а отпустил домой, обязав явиться утром следующего дня.

Придя в гостиницу, я долго не мог уснуть. Думал о Стефе, анализировал события.

Смага тоже не спал, пришел ко мне в час ночи, присел на уголок кровати.

— Ситуация, скажем, просто аховская, — вздохнул он. — Жаль детей, Стефу. Поспешила расправиться с ним сама, отомстила. А вообще — подлецу туда и дорога.

— Но почему она не признается? Деваться-то ей некуда. Записку нашли, кровь на потолке, шнур, такой же, как и тот, которым были связан топор и нож.

— Я уже мозговал над этим и пришел к выводу, — продолжал Смага, — что она не хочет выдавать своего соучастника, а может, и самого убийцу…

— Помнишь, в записке указано, «чоловік, який дасть тобі пісьмо…»

Возможно, это тот мужчина, о котором говорили соседи.

— Тут и другое, — не выдержал Смага. — Ведь она мать троих детей. Она-то понимает, что ей не поздоровится. Отвечать придется… Осудят. Дети останутся, а кому они нужны? Родственникам?

— Когда она уходила после допроса, — сказал я, — в ее глазах было жуткое отчаяние. Как бы с собой чего не сделала.

— Я думаю, нет. Женщина она мужественная, с характером, — возразил Смага. — Детей сиротить до конца не станет.

Смага глубоко вздохнул, потянулся, пытливо посмотрел на меня и произнес:

— Тяни не тяни, а арестовать ее придется. Закон есть закон.

Утром, ровно в девять, Стефа пришла ко мне. Я предложил ей сесть. Лицо желтое, под глазами большие синие круги, в глазах глубокое страдание. Припухшие красные веки нервно моргали, взгляд был тупой, безразличный.

— Расскажите все по порядку, что же произошло?

Она посмотрела на меня и зарыдала. Слезы ручьем потекли по ее желтым щекам.

— Не надо плакать. Так или иначе, а рассказывать придется. Легче станет, поверьте!

Она будто очнулась от долгого сна, глубоко вздохнула и покачала головой… Я догадывался — разговора не будет. И в этот раз я не стал задерживать ее, отпустил домой.

Оперативники, наблюдавшие в сумерках за домом Стефы, заметили неизвестного мужчину, который закоулками пробирался к ее дому. Увидев работников милиции, он тут же скрылся.

Я пожурил их, заметив, что нужно было остановить, выяснить личность.

— Таких указаний не было, — оправдывался старшина Соловьев. — Сказано было не сводить глаз с дома — и баста…

Ночью мне снова не пришлось спать — в первом часу меня подняли. По сообщению соседей, в дом Стефы зашел тот неизвестный мужчина, которого видели и раньше.