Помоги проекту - поделись книгой:
Картина гибели евнуха (его самоубийства), как ни странно, в обоих романах изображена довольно скромно, но показана весьма правдиво. В обоих произведениях действие происходит на постоялом дворе, где евнуха застает указ императора. В романе «Два сна» мы читаем: «Ли Чаоцинь (приближенный евнуха. —
— Почтенный батюшка (в тексте: „лаоцзун“ — своего рода старейшина клана, предок)! Не стоит так тревожиться; Указ государя отсылает вас в Фэнъян, значит, надобно туда ехать, а там посмотрим, что будем делать дальше! — он застелил постель, и они легли. Вэй Чжунсяню не спалось, хотя уже пробила третья стража. Кругом царила тишина, и до его уха лишь доносился храп приближенного. Он, стараясь не шуметь, поднялся и сел. Ли продолжал сладко спать, посапывая. Вэй развязал свой расшитый фениксами пояс, забросил его на балку и повесился. Ли Чаоциню в этот момент что-то приснилось: он в страхе вскочил и тут же увидел висящего на поясе хозяина. Ли повалился на пол, охваченный ужасом. Он долго лежал, не издавая ни звука…»[43] В романе «Чудовище Тао-у» эта же самая сиена расцвечена некоторыми деталями, призванными заострить драматизм ситуации. «В этот день они спустились вниз и после того, как выпили и закусили, вернулись в комнату. Вэй обратился к Ли Чаоциню:
— На днях покончили с Сюй Инъюанем, а это значит, что я лишился прочной опоры и поддержки при дворе. Сейчас мне велено отправляться в Фэнъян. Там, конечно, тоже можно жить припеваючи: ведь у меня есть и золото, и драгоценности — авось, проживу вполне безбедно! Но придворные псы не желают выпускать меня из лап. Своими жалобами, что строчат на меня, они возбудили гнев государя, и он послал сюда своих гонцов, дабы они увезли меня насильно. Словом, дело плохо: рано или поздно меня схватят и увезут на допрос. Ну а там жди палок, а возможно, меня просто убьют. В общем, ждет меня стыд и срам. Так не лучше ли сразу покончить все счеты с жизнью, пока не прибыли сюда государевы гонцы?.. За все, что было содеяно, в ответе я сам, и вас всех это совершенно не касается. Вас искать не станут. А потому забирайте все мои драгоценности и бегите отсюда. Одним словом, спасайтесь!
Ли Чаоцинь заплакал.
— Я ваш близкий слуга, батюшка, все равно что сын родной! К тому же вы мне помогли выбиться в люди — подняли наверх. Вместе с вами я делил славу и богатство, значит, должен с вами и погибнуть! Иного пути у меня нет!
Оба горько заплакали. Их печальная беседа продолжалась почти до полуночи. Кругом стихло. Они переоделись во все новое и снова всплакнули, а потом, набросив на себя петли, повесились»[44]. Ситуации схожи, но отличаются в деталях. Любопытно, что оба автора (особенно второй) привносят в образ евнуха вполне положительные черты, отходя от традиционной схемы. Вэй и его слуга кажутся в этих драматических эпизодах людьми, не лишенными известного благородства. Во втором романе обращает на себя внимание образ приближенного челядина Ли, который до конца остается верным своему господину. Так изображена в романах последняя сцена жизненной драмы всесильного придворного — евнуха Вэй Чжунсяня, которая завершает заключительную страницу его блистательной жизни и жалкого конца.
Го Цин, праведник из Чанъани
Сны Темный и Светлый, мир предостерегающие[45]
Фрагменты из романа XVII в.
Небо с Землею суть сферы единого сна. Древность и нынешний день, похожи они на спектакль, а ныне живущие люди все равно, что пена химеры. Цветущая слава и увяданье, утраты и достижения, жизнь и кончина, благо и зло — все это проявление образов разных. Хладный ветер и дождь лишь горькую скорбь и тоску порождают. А вот благовещие звезды и облак счастливый несут спокойствие душам. Величие бывает тогда, когда мелкое вдруг исчезает, а большое приходит. Но когда стихия Инь пребывает в смятении, а Ян в непрестанном борении, тогда возникает надменность — гордыня. Все живое, известно, проходит чрез множество кальп. Вкруг нас царят сумрак и муть, люди, словно в дурном отупении, живут, будто во хмелю пребывают. Природа — Творец с ними играет, как обычно играют с дитятей.
У пахаря и старика-хлебороба, у дровосека и пастушонка, даже у владыки лесов нет власти у них, какой владеет бескрайнее Небо. Когда сыты, они ложатся вздремнуть, когда голодны — ищут еду, обращаясь при этом к луне иль цветы вопрошая. Чу! То раздаются скорбные вопли людей, а их плач оглашает пространство. Но их смех, как и плач, они сами его порождают и сами приемлют, это — их мир, мир безмятежный, каковой бывает только во сне. Мнится им, что ни перемен, ни падений не случится боле у них, злые духи их никогда не настигнут, а потому обретут спокойное место их души. Стать небожителем-сянем или буддой, обозначить свой путь бодхисаттвы — таков удел подобных людей. И вряд ли они на себе испытают злые замыслы духов — голодных-эгуев[46], что являются людям в коловращении судеб.
Но вот некий муж, ящеру уподобясь, вознамерился потрясти столп, что выкован из железа. Схожий с воробьем, словом, с мелкою птахой, он возмечтал научиться полету громадного грифа[47]. И тут дух смерти вдруг заполнил все небо, добронравные души приникли к земле, даже демоны у Девяти Истоков[48] зарыдали в ночи, а иней, в шестую луну появившись ясным днем, взлетел вдруг к самому небу. Неоглядная и бескрайняя наша вселенная вмиг превратилась в мир печали и скорби, где царит лишь долгая ночь и нет ни единого ясного дня. Тут люди свои языки прикусили, будто кто-то их стиснул клещами, а ноги бредущих по дорогам людей вдруг тяжелыми стали, малые дети внезапно притихли, замолкли. За пять-шесть лет все вокруг погрузилось во мрак беспросветный, жизнь людей потеряла вкус животворный. Возник мир тревоги и страха, мир кошмарного сна.
Но сердце Неба человеколюбиво, а стихию Ян наполняет ясная святость. Потому и опасность, вдруг появившись, в конце концов исчезла, и, подобно грому, родился дух героизма. Его грозовые раскаты прокатились по небу, пробуждая людей от сна или спячки. Седовласый старец — небесный Тяньгун[49], разве он не захочет стать таким человеком-героем?
Когда в мире является сотня людей, подобных евнуху Вэю, они тут же вносят великую смуту, путая верность и лживые чувства. Но даже когда появляется лишь один Вэй Чжунсянь, он порождает суд вселенский, в коем честность борется с ложью! И он может длиться тысячу «сроков осенних». К счастью, темное пламя ныне погасло, рассеялся дым, кости людей разомкнулись, а их плоть встрепенулась. Во мгновенье вся унылая пышность, все тревоги, рожденные гибельным духом, — все это нашло свое завершение и свое воздаяние. Да! Вэй Чжунсянь жалости никакой не достоин. Он лишь с виду похож на «верного и мудрого» мужа — чжунсяня[50], а потому о нем вспоминать все равно, что во сне вещать о приснившейся грезе!
Праведник из Чанъани, узнав про жизнь Вэй Чжунсяня от начала ее до конца, решил подробно изложить все деяния его: постыдные и мерзостные, вызывающие ужас и гнев, душевную боль и острую жалость. Он представил их в «двух снах» — Светлом и Темном, показав их чудовищный образ, дабы пробудить добрые чувства у тех, кто слышал об этих деяниях или видел своими глазами. Показав людям портрет евнуха Вэя, Праведник произнес слова отрезвления, обращенные к авторам всех «вольных историй»[51]. Это значит, что ныне и впредь сыны страны Хуасюй[52] смогут возлежать высоко, то бишь находиться в блаженном покое.
Юаньцзю, Дровосек с гор Яньшань, написал сие в Павильоне Одинокого Прозрения, в шестую луну года учэнь.
Сны Тёмный и Светлый, мир предостерегающие
Говорят, что жизнь человека в этом мире — это один огромный сон. Все люди, будь то ваны-князья или знатные хоу, полководцы, министры или служилый народ — все они пребывают во сне. Просторы земные, то бишь горы и реки, павильоны в садах или башни — это также лишь разные образы сна. Что до славы людей или их прозябанья, их взлетов иль погруженья в пучину, оскудения или размаха, долголетия и краткости жизни — это тоже явления сна. Измененными видами сна бывают и внезапные встречи иль расставания людей, их чувства, как то: плач иль заливистый смех.
В древности жил государь Хуан-ди (Желтый Владыка)[53] из рода Сюаньюань. Однажды он белым днем почивал и, уснув, оказался в стране Хуасюй. Там увидел людей: не богатых, не бедных, не клеветали они и не льстили, проявляя во всем свою доброту и достойность в поступках, а также равенства меру. Хуан-ди, пробудившись, ощутил чувство радости и довольства. И тогда он решил в Поднебесной исправить правление, сделать так, как оно существует в стране Хуасюй. Этот сон так и назвали: «Сон Хуасюй».
Был владыка другой — чуский Сян-ван. Как-то вместе с сановным мужем Сун Юем[54] он путешествовал в Ушаньских горах. Там он уснул, прислонившись к столу, и во сне увидел прекрасную деву, красоты несравненной. Она явилась пред ним в украшениях из нефрита и яшмы, видом прелестна, очарованья полна, грациозна в движеньях. Ван спросил незнакомку:
— Кто ты, дева?
— Я фея с гор Ушань, то бишь с Ведьминых гор, — ответила дева. — По утрам, вечерами я обычно бываю на Янтайской площадке. Нынче вы, государь, посетили эти места, и я, ваша прислуга, готова разделить с вами ложе.
Чуский ван был в великом восторге и оделил свою гостью радостью встречи. А когда он проснулся, то в душе чувствовал радость, а в мыслях приятность. Он велел сановнику Суну описать этот случай в поэтической оде. То был «Сон Гаотан»[55].
Был еще Чуньюй Фэнь, который однажды пил вино под древом софоры. Захмелев не в меру, он, вернувшись домой, лег на ложе и тут же заснул. Ему привиделся сон: будто два человека, по виду посланцы, подошли к нему и сказали:
— Мы принесли вам приказ государя страны Хуайань — Страны благодатной софоры[56]. Мы пришли пригласить вас туда, сиятельный господин, — они показали на дупло в старом древе.
Чуньюй увидел государя этой страны, который сказал ему:
— В волости Нанькэ поднялась смута. Прошу вас, сударь, стать правителем этого края.
Через десять дней Чуньюй, пробудившись от долгого сна, решил отыскать софору, а найдя это дерево, сразу заметил внизу его большую дыру, в коей поместилось бы целое ложе. Он также приметил двух крупных муравьев, как видно, двух правителей здешнего царства. С южной стороны дерева зияло другое дупло — то была волость Нанькэ. Сей сон стал называться «Сном Нанькэ»[57].
В пору Шести Династий в местности Южная Сун жил человек по имени Се Хуэйлань, который уже в десять лет мог сочинять стихи и писать сочиненья — эссе. У него был брат Се Линъюнь[58], также занимавшийся сочинительством. Однако Линъюнь мог найти подходящую фразу, лишь состязуясь вместе с Хуэйланем. Однажды Линъюнь, сидя в Западном Зале, что находился в Юнцзя, сочинял стих, но, увы, стих ему никак не давался. Он уснул и во сне увидел Хуэйланя. И тут же возникла нужная фраза: «На берегу водоема появилась весенняя травка». Этот сон назвали «Сном Западного Зала».
В годы династии Тан жил студент Лу-шэн. Как-то в местечке Ханьдань он повстречал старца по фамилии Люй, с коим провел ночь на постоялом дворе. Лу-шэн велел хозяину приготовить кашу из желтого проса, а пока каша варилась, стал рассказывать старцу о тех невзгодах, которые ему довелось пережить в жизни. Старец Люй достал из своей сумы изголовье.
— Положите на него голову и засните! — сказал он, протянув изголовье студенту. — Во сне вы обретете почет и славу, все дела будут решаться по вашему желанию. Попробуйте, сударь!
Лу-шэн так и сделал. Уснув, он оказался внутри того изголовья[59]. И вправду, через короткое время он сдал экзамены, получил ученую степень и стал вхож в дома генералов и министров двора. Пятьдесят лет продолжалась ни с чем не сравнимая блистательная карьера. И вдруг он однажды проснулся и, потянувшись, зевнул. Подле себя он увидел того же старого Люя, сидевшего рядом. Этот сон так и назвали: «Сном Желтого Проса» или «Ханьданьским сном»[60].
А вот рассказ о поэте Ли Бо. Его матушка во сне увидела звезду Чангэн, которая вдруг вошла в ее чрево. После этого на свет появился великий поэт Ли Тайбо. Этот сон был назван «Чангэнским».
Во времена Весен и Осеней циньский Мяо-гун во сне оказался при дворе Верховного Владыки, где ему удалось услышать «Великую музыку небес», после чего Владыка подарил ему Божественный План. С тех пор Циньское царство добилось большого расцвета. То был «Сон Великих Небес».
В эпоху Чжаньго — Борющихся Царств[61] один дровосек из царства Чжэ отправился в лес за дровами. Там он увидел самку оленя, которая бежала мимо него. Дровосек схватил камень, швырнул его в зверя и тут же убил. Опасаясь, что кто-то может увидеть его добычу, он спрятал тушу в канаве и прикрыл ее листьями банана. Прошло время, и дровосек напрочь забыл место, где он схоронил тушу оленихи. Он пытался вспомнить, но его вдруг одолели сомнения: может быть, то был сон? Как-то он шел по дороге и говорил сам с собою о том, что с ним приключилось. Его услышал прохожий, который мигом смекнул, что олениху неплохо найти. Вернувшись домой, он кому-то сказал: «Дровосек все твердил, что во сне он убил олениху, да только не помнит, где ее спрятал. Пойду-ка, отыщу звериную тушу, пока дровосек пребывает во сне». Этот сон назвали «Сном Банановой Оленихи».
И еще один сон, который зовется «Сном Бабочки». Жил в свое время Чжуан Чжоу, он же Чжуан-цзы. Как-то во сне он увидел порхающую в воздухе бабочку. Проснувшись, он так и не понял: то ли ему самому приснилась бабочка, то ли бабочке приснился Чжуан-цзы[62].
Все сказанное выше можно назвать снами во сне, порожденными каким-то чувством или состоянием человека. А теперь я расскажу о сне настоящем, сне преогромном. Почему он огромный? Потому что речь пойдет сразу о двух снах, причем недавно рожденных: это сны Темный и Светлый. Как так? Ведь на протяжении тысяч и тысяч лет, кажется, был один только сон. Почему же теперь он разделился на два? Почтенный читатель, позволь мне, ничтожному, сначала подробно поведать тебе о сне Светлом. Итак, слушай!
Рассказывают, что в годы Тяньци — Небесного Начинания нынешней Великой династии Мин[63] жил некий тайцзянь — дворцовый смотритель. Этот человек вертел по своему усмотрению державной властью, но все было ему мало. Он вынашивал мятежные планы заговора. За спиной государя, пренебрегая всякими законами, он постепенно расшатывал устои страны. Уничтожив верных трону достойных людей, всесильный евнух раздавал своим наперсникам титулы и должности, источая тем самым свой яд в пределах всех Четырех Морей. Разными неправедными способами собирал он свои богатства и в конце концов обогатился неимоверно, чем вызвал презрение и гнев у тысяч и тысяч людей. Нашему государю, светоясному Сыну Неба потоком направлялись жалобы на злодея. Чиновники крупные и мелкие, а также простолюдины слали монарху петиции и прошения, которые в конце концов вызвали у государя гнев к злодею. Государь издал суровый указ о лишении вельможи «железного знака»[64] благоволения и забрал в казну все его богатства. Усадьба тайцзяня, а также все угодья были объявлены для распродажи, а самого его подвергли «медленному умерщвлению» путем отделения головы от туловища и отсечения всех конечностей. Это так называемый «Сон светлый», то есть тот, который случился на самом деле в нашей жизни. Кто же был тот дворцовый смотритель — тайцзянь? Послушайте наш рассказ о нем.
Его фамилия Вэй, имя Цзиньчжун, что означает «Продвинутая Верность». Он уроженец Сунинского уезда области Хэцзянь, и вышел он из разорившейся обедневшей семьи, которая долгое время скиталась по белу свету. Человек, напрочь лишенный чести и порядочности, Вэй к тому же был большим мастером премерзких и недостойных проделок, чем, увы, прельстил юных отпрысков из весьма уважаемых семей. С малых лет Вэй не занимался ничем путным, но зато весьма поднаторел в некоторых занятиях, которые помогали ему в беспутной жизни. Так, скажем, он достиг изрядных успехов в игре на музыкальных инструментах, а также в пении и танцах. Кроме того, Вэй считался неплохим наездником и стрелком из лука, он умел также недурно бить по мячу, играть в шашки и шахматы. Что касается книг и словесности, то в этом он был полным невеждой. Кажется, жители этих мест проявляли к нему немалое расположение за его шутки и большое умение позабавить людей. Нередко группа подобных юнцов из Чжочжоу отправлялась вместе с ним погулять и повеселиться в какой-нибудь храм на горе Тайшань[65]. Эти шалопаи и бездельники (а некоторые из них просто люди без роду и племени) устраивали здесь гульбища и непотребные оргии. Надо заметить, что духи Тайшаня обладают высочайшим божественным даром прозорливости, поэтому не случайно сюда часто приходит множество паломников, дабы возжечь перед кумиром свечу или испросить у богов благоволения. Кое-кто просил о долголетии родителям, другой — о чаде, третий молил богов избавить от бед и несчастий, а четвертый просил хотя бы ниспослать ему благовоний сон. Словом, во все четыре времени года поток паломников никогда не иссякал, а потому к ватаге молодых лоботрясов каждый день добавлялось все больше и больше таких же шалопаев и беспутников, из коих одни предавались беспробудному пьянству, а другие разврату.
Среди этой братии был и некий Ли Чжэнь, имевший ученую степень сюцая[66], великий распутник и любитель азартных игр. Он целые дни проводил в своих мерзких забавах с обольстительными певичками. Пользуясь тем, что он носил «темное платье» ученого мужа, он всячески морочил голову простакам, пытаясь у дуралеев выколотить побольше денег. В конце концов, недоброжелатели Лю Чжэня на него пожаловались начальству, и его изгнали из Училища, а потом и лишили ученых регалий, то есть халата и шапки. Сейчас он был вынужден сидеть дома, пребывая в большом унынии, не решаясь показаться на глаза родственникам и друзьям. Скрываясь от любопытных, он решил удалиться в горы Тайшань, где и поселился в одной из местных кумирен — святилищ. Вэй познакомился с сюцаем, и они крепко подружились. С этих пор Вэй Цзиньчжун не гнушался пользоваться деньгами ученого, когда они устраивали дружеские застолья. Вот так они как-то бражничали в одном питейном заведении. Во время трапезы Вэй предложил:
— Почтенный Ли, не желаете ли вы послушать одну чувствительную песню? Я могу спеть ее хоть сейчас. Я подношу вместе с песней вам эту чарку с вином!
Ли Чжэнь охотно принял столь любезное предложение. Вэй тронул струны циня и запел. Звуки песни улетали ввысь, уносясь куда-то далеко-далеко вверх. Вокруг собралась толпа слушателей. Один верзила, восхищенный прекрасным исполнением, несколько раз крикнул:
— Превосходно! Просто великолепно! — и опустился рядом с певцом на сиденье. — Почтеннейшие братья, должен сказать вам, что вы просто замечательные люди. Позвольте мне присоединиться к вашей компании и от своего имени предложить вам выпить! Но прежде я с удовольствием послушал бы еще одну подобную песнь. Она доставит не только мне, но и всем присутствующим преогромную радость! Вы не возражаете? Что вы на это скажете, почтеннейшие?
— Ах, увольте, у нас нет никаких особенных талантов! — воскликнул Ли. — Но мы весьма приветствуем новые добрые знакомства! Возвышенные чувства, которые выразил брат, заставляют нас выпить не одну чарку, а сразу три! Однако угощать буду я! Как говорится, я буду «хозяином Востока»![67]
Все трое подняли чарки с вином, а через некоторое время напились допьяна. Вэй Цзиньчжун спустился вниз к стойке, чтобы расплатиться. Вместе с ним к стойке хозяина подошел и новый знакомец. Он тоже потянулся к своему кошелю, но подошедший в это время Ли Чжэнь его остановил. Ли распахнул свой кошель и вынул из него брусок серебра весом около шести или семи цяней[68].
— Эй, любезный! — обратился он к трактирщику. — Оставь себе это серебро, а завтра мы придем снова и рассчитаемся с тобой сполна!
— Я тоже желаю оставить свою долю! — воскликнул новый знакомец, — Завтра я приду вместе с вами и заплачу за выпивку полностью!
Приятели попрощались и разошлись, причем Ли и Вэй даже не удосужились спросить у нового знакомого его фамилию и имя, не поинтересовались они и местом, где их новый приятель живет. Они вернулись в свой дом, который снимали у одного даоса, а на следующий день отправились в храм Горного Владыки — Юэмяо[69], собираясь поглазеть на богомолок. Многие женщины, одетые в платья ярко-красных и зеленых тонов, приехали в храм верхом на мулах. Некоторые пытались скрыть свои лица под «наглазником», но разве желали они схоронить свои маленькие ножки, обутые в пурпурные туфельки, коими касались стремян? Оба приятеля находили большое удовольствие в бесцеремонном разглядывании приехавших на богомолье дам. Скоро пришел и их новый знакомец, с которым они намедни бражничали в трактире. Как говорится, «загоняли рыбу карпа в сеть, а он заплыл туда сам!»
— Прошу прошения за беспокойство, которое я вам доставил накануне! — извинился он, почтительно сложив руки перед собой на груди. — Честно говоря, захмелел я изрядно! Уважаемые господа, позвольте мне нынче быть за хозяина!
Приятели, полюбовавшись еще некоторое время богомолками, покинули храм и, взявшись рука за руку, переполненные друг к другу симпатиями, направились в питейное заведение, где бражничали в прошлый вечер.
Когда они заняли свои места, Ли Чжэнь, повернувшись к новому другу, спросил:
— Позвольте узнать, почтенный брат, как вас зовут: какова ваша достойнейшая фамилия и возвышенное прозвание? Вчера мы как-то упустили это из виду. Простите великодушно за вчерашнюю промашку!
— О, и я, ваш младший брат, как-то запамятовал совсем — забыл спросить ваши фамилии и имена! Ночью проснулся, пришел немного в себя от выпитого вина и вдруг вспомнил. Какая досада, что не узнал вас вовремя. Извольте назваться первыми, господа! Я покуда назвать себя не решаюсь!
Приятели церемонно уступали друг другу право назвать себя первыми. Наконец Ли Чжэнь сказал:
— Моя ничтожная фамилия Ли, а имя Чжэнь, второе мое имя Цзыцзянь.
— Позвольте спросить теперь вас, сударь, — обратился знакомец к Вэю.
— Ничтожного зовут Вэй Цзиньчжун, что до прозвания, то такого я не имею. Позвольте узнать, а как все-таки величают вас?
— Моя презренная фамилия Лю, а имя Юй, второе мое имя Эрцзюнь.
Итак, трое друзей, узнав имена друг друга, находились в самом радостном расположении духа и, как говорится, в полной гармонии чувств. Они поднимали чарку за чаркой, заливаясь веселым смехом и оглашая воздух громкими криками, а потом принялись играть в пальцы[70] и заниматься другими столь же приятными застольными забавами. Все трое успели изрядно захмелеть, когда Лю внезапно сказал:
— Хотя мы из разных мест, однако нынче приросли друг к другу, как мясо к костям. Почему бы нам троим не заключить «Персиковый союз»?[71]
— Чтобы стать настоящими побратимами, мы еще мало знакомы! — возразил Ли. — Мы, как говорится, «встретились будто ряска на воде»[72] — можно сказать, шапочное знакомство!
— Должен заметить, когда я служил в армии, я однажды повздорил с начальством и меня отстранили от службы. Сейчас я еду в столицу, где постараюсь получить какую-нибудь работенку. Эй, почему бы нам не отправиться вместе? Вы оба парни ладные, крепкие, не какая-нибудь шантрапа или голь перекатная. Ну, как? Согласны?
— Что до меня, то я вам неровня, — промолвил Вэй. — Я простой бедняк, и за душой у меня ничего ровным счетом нет.
— Между прочим, я как раз тоже собирался в столицу, надеюсь там сделать карьеру, — воскликнул Ли. — Брат Вэй, может, все-таки поедешь с нами? Все расходы в пути я беру на себя!
— Эй, не будем считаться, — воскликнул Лю Юй. — Кто первый выбьется в люди, тот и возьмет заботу о других. Словом, жить будем вместе… А сейчас, уважаемые, нам следует приготовить к церемонии Трех священных животных[73] и в ближайший благополучный день скрепить наш братский союз — наш договор «золота и орхидеи», вечный союз Лэй Чэня![74] Это уже не шапочное знакомство! Мы до конца своих дней останемся верными своему слову, никогда не забудем данную друг другу клятву!
Ли Чжэнь позвал трактирщика и велел принести численник.
— Вот так удача! — воскликнул он. — День Желтого Пути[75] вполне благополучный для жертвоприношений, ибо за нашей церемонией будут наблюдать духи. Все желания человека в этот день вполне совпадают с волею небес. Я уверен, нас троих ждет большая удача. Итак, до завтра!
Трое друзей скрепили свой договор чарками вина «Единение сердец».
— Пожалуй, нынче пить хватит, ибо завтра нас ожидают важные дела! — сказал Лю Юй. — Вечером надо еще совершить благовонное омовение и дать клятву перед богами!
Поделиться книгой: