Седьмая беда атамана

Анатолий Чмыхало

СЕДЬМАЯ БЕДА АТАМАНА

Роман

Семь бед — один ответ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

Паровоз гукнул на всю тысячеверстную тайгу, и вслед за гудком, как бы догоняя его, залязгали буфера. Пассажирский состав на Ачинск был недалеко, сразу же за поворотом, где на широкой мари затаилась небольшая железнодорожная станция.

Иван понимал, что его, убежавшего из тюрьмы, искали повсюду, перекрыв все дороги окрест, поэтому не заходил в села, а пробирался мшистой тайгой, далеко от жилья, и теперь поджидал состав за станцией, спрятавшись на песчаном откосе в кустах еще нераспустившейся жимолости. Отсюда была видна узкая, как тюремный коридор, просека с голубыми полосками рельсов, с мутными красками вечернего неба за частоколом тайги.

По просеке тянул сквозняк. Время от времени Иван зябко подрагивал в своем потертом, вонявшем карболкой френче с большими накладными карманами. Шинель он с умыслом оставил в тюрьме на нарах, бежать с ней было немыслимо: не увернулся бы от пуль, а стреляли целым взводом из винтовок и пулемета.

Поджарый, среднего роста, Иван был подвижным, ловким. Он смело выходил в круг бороться с дюжими казаками и, на удивление всей станице, неизменно побеждал соперников точной подсечкой, кидая наземь через колено. И тогда яро клокотала, захлебываясь от восторга, охочая до зрелищ станица. Чтобы случаем не опозориться, с Иваном предпочитали не связываться — ну его! — а сам он, длинноносый, рыжий вьюн, безнаказанно задирал молодцов, упиваясь своей необузданной лихостью.

А уж и было похвал, когда, вернувшись целехоньким с фронта, он вместе с однополчанином Гришкой Носковым показывал на радостях настоящую казачью джигитовку. За станицу, за ее каменистый верхний край, выходивший на пригорок, к кладбищу и амбару, где на льду держали до похорон покойников, люди хлынули по улицам торопливыми толпами, и невозможно было пробиться к выбитому копытами кругу, по которому на сыромятных вожжах ходили, свирепо кося налитыми кровью глазами, лучшие в станице скакуны. Тогда на мухортом дончаке Автамона Пословина, гордом и злом, как зверь, Иван проделал такое, чего отродясь не видывали казаки и даже не могли себе взять в ум. В петроградском цирке, говорят, где собраны лучшие наездники со всего света, и то не всегда показывали этот номер: на полном галопе человек прыгал с коня и летел вкруговую, а потом, будто подброшенный стальной пружиной, взмывал в седло, чуть ухватив рукой смоляную конскую гриву. Даже старики, много видевшие на своем веку, которых, казалось бы, уже ничем нельзя удивить, и те невольно приседали и ахали от возбуждения:

— Хват, якорь его! Хват!

— Каналья!

— Ахфицером Ванюшке быть!

Сейчас Иван думал, что все-таки найдет свидетелей своего призыва в армию Колчака — не добровольно пошел он туда. Тот же Гришка Носков подтвердит. И станет Иван свободным, как сокол. Надо только поскорее добраться до Озерной!

Поезд накатывался. По верхушкам черных елей резво прыгали красноватые зайчики от огней. Тонко, как натянутые струны, гудели рельсы.

Шелестя гравием, Иван выскочил на горб насыпи. Его обдало густым паром. Мимо с пугающей быстротой пробежал один вагон, а за ним тут же другой. Медлить было нельзя — Иван чуть отпрянул, затем встрепенулся, подобрался жилистым телом и одним сильным рывком взлетел на подножку.

В спертой духоте пассажирского вагона он сразу обмяк и стал согреваться. Через узлы и мешки, через копошащихся и спящих на полу людей Иван прошел к нижней боковой полке, на которой при тусклом свете фонаря резались в карты вороватые, одетые по-городскому парни. В их компании был лупоглазый плюгавый мужчина в кавказской шляпе, он звонко пощелкивал языком, снимая банк за банком.

«Везет человеку», — откровенно позавидовал Иван. Он сам был азартным игроком, чаще выигрывал, чем проигрывал, но сейчас у него за душой не было ни копейки, а ставки были миллионными, да и не о картах думал он — нестерпимо хотелось есть, уже который день во рту не было крошки хлеба.

Быстро перетасовав колоду, картежники начали по новой. Наметанный глаз Ивана приметил, что кавказец ловко передернул бубновую даму, а перед этим ему подмигнул жуликоватый парень, сидевший на полке напротив. Игра шла явно не по правилам, но Соловьев, сдвинув от неудовольствия рыжие брови, все-таки не решился вмешаться в нее: не ему теперь затевать скандал.

Поезд спотыкался у семафоров и останавливался на больших и малых станциях, и тогда люди, как по команде, вихрем срывались с мест и, обгоняя друг друга, бежали за кипятком. Но кипятка не было, пассажиры с досады ругались, гремя пустыми чайниками и котелками, принимались жевать всухомятку.

Соловьеву посчастливилось занять краешек нижней полки напротив хилого старика, который то и дело выдавливал в пузатом мешке и отправлял себе в запавший рот маленькие, с пятак, каральки. Они смачно похрустывали на зубах, и от этого частого хруста Ивану было невмоготу. Попросить бы хоть одну каральку! Но этот удавится за черствый сухарь, а дома, поди, потайные ямы с отборной пшеницей.

От нестерпимого голода противно кружилась голова, в глазах навязчиво мелькали зеленые и синие мотыльки. Иван отвернулся к окну, стараясь не думать о еде, но думы эти приходили сами собою и не было с ними уже никакого сладу.

Старик наконец наелся, аккуратно, по-хозяйски, завязал мешок и, распустив веревочную опояску, щекою прильнул к перегородке. Немного погодя он вытянул ноги и захрапел, завсхлипывал во сне.

А колеса вольно летели, выстукивая свое. В соседнем отделении нещадно зачадили самокрутками, и облачко горького дыма, растекаясь, потянулось по коридору. Что-то чирикнул, взбираясь на багажную полку, довольный выигрышем кавказец.

«А мешок можно вытащить», — подумал Иван.

Тошнота вдруг подкатила к горлу. На какое-то время Ивана сморило, обдало угаром и кинуло в бездонную пропасть забытья. А едва он пришел в себя, разомлевшие, квелые руки его враз налились силой и неотвратимо потянулись к похрапывавшему старику.

В последнюю секунду Ивана остановил сдержанный кашель. И когда он, застигнутый врасплох, пугливо метнулся взглядом в угол, то увидел большие навыкате глаза. И внутренне собрался: этот сторожкий взгляд обеспокоил его.

Резким движением рук он тронул ребро полки, намереваясь встать и уйти, в это время из угла донеслось негромко, но внятно:

— Сидите.

— Чо? — растерянно и в то же время со сдержанной враждебностью проговорил Иван.

— Вот, — она принялась рыться в своем кожаном бауле и извлекать из него и раскладывать у себя на коленях какие-то цветные сверточки, банки, хлеб.

— Кто вы? — давясь слюной, спросил он.

— Ешьте.

Женщина усмехнулась краем рта, большого и влажного, и, подавая Ивану еду, подвинулась лицом к свету. Она выглядела молодо, у нее было нерусское бронзовое лицо и нос с небольшой горбинкой. Иван мог бы поклясться, что никогда прежде ее не встречал, но отчего она оказалась такой подозрительно доброй к нему? Что ей понадобилось от Ивана? Ведь не будет же человек просто так, безо всякой корысти принимать участие в другом, совсем чужом ему человеке. Ведь он же не набивался ей в знакомые и не просил у нее никакой помощи.

Иван, как бы извиняясь за волчий аппетит, смущенно покачивал тяжелой головой. Но в коротком и остром его взгляде она явственно почувствовала крайнюю настороженность и опять разоружающе усмехнулась:

— Отвратительно с продуктами. Это мне привезли из деревни.

— В деревне тож не рай, — заметил он.

— Люди все едут.

— Значит, надо. Кто бы поехал без нужды…

Разговора не получалось. Они натянуто помолчали, с жадностью разглядывая друг друга. Женщина подала Ивану еще кусок сала, он принял его уже без стеснения, как должное. Она улыбчиво кивнула вдруг на спящего старика:

— Счастливый. Долго жить будет.

Иван понял ее намек, но не сказал ни слова. Тогда она сразу посерьезнела и с неожиданным участием спросила:

— Вы до Ачинска?

Соловьев промычал что-то неопределенное, чувствуя, как, вопреки здравому смыслу, проникается к ней доверием. Конечно же, она случайная попутчица — Иван мог сесть в любой вагон, — просто она жалеет его, ей хочется помочь ему. Бывает ведь так.

— Ах, вон оно что! Вам дальше, — раздумчиво продолжала она. — Если уж задержитесь в Ачинске, милости прошу, я смогу устроить вас на квартиру.

«В тюрьму», — мелькнуло в сознании Ивана, но он решительно отбросил эту мысль. Оголодал, выхудал, вот и определила, что больной, а кто из женщин не посочувствует захворавшему в пути человеку!

— Есть у меня знакомые. Пустят, — она подняла ресницы. — Впрочем, как хотите.

И все-таки Иван чувствовал себя тягостно и суетился, сам замечая это. Ощущение опасности не проходило. Однако, беда, подумал он, теперь всегда ходит с ним рядом, глядит на него из каждого угла, из каждой щели, к этому надо привыкать. «А может, сойти с поезда пораньше, на какой-нибудь маленькой станции?»

В Ачинск приехали воробьиным утром. Подсвеченная низким небом привокзальная площадь враз заполнилась разношерстными, говорливыми толпами. Мешочники, перегоняя друг друга, ударили в узкие улочки и рассыпались, как горох, по дворам, по крестьянским подводам, ожидавшим их у коновязей.

За чьей-то громоздкой, обтянутой овчиной спиной Иван выскользнул из вагона, стараясь не терять из виду знакомую. А ладная, осанистая фигура женщины уже маячила далеко в толпе. Женщина словно позабыла о нем: не оглянулась, не осмотрелась ни разу.

Самый короткий путь со станции в город лежал через островок сосняка, прошитый насквозь строчками извилистых тропинок. Женщина, помахивая баулом, уверенно вошла в лесок и сразу же потерялась за его красноствольем. Иван невольно заторопился, огибая лужи, и вскоре догнал ее. Услышав за спиною легкие, скользящие шаги, она выжидательно остановилась.

— Ах, это вы, — обрадовалась она. — Давайте знакомиться, — переведя дыхание, церемонно подала ему маленькую смуглую руку. — Сима.

— Иван.

— Вот и хорошо. А память у меня верная. Ведь мы с вами знаем друг друга. Да, уже больше года.

Он удивленно поглядел на нее:

— Смеетесь, милая дамочка.

— Не смеюсь, — с некоторой игривостью в голосе сказала она. — Это было еще при Колчаке. Он только что дорвался до власти. Вы где служили?

Знобкое чувство страха снова сжало его сердце. Это, в сущности, походило на допрос. Женщина оказалась в поезде не случайно, она ездит и выуживает таких, как Иван. Она что-то знает о нем, может, даже все, что было в его тюремном деле и даже чего не было там.

— Не бойтесь. И не зовите меня дамочкой. Я ваш искренний друг, слышите!

— Чудно, право… — Иван натянуто улыбнулся.

— Да вы вольны идти куда угодно. Как встретились, так и разойдемся.

— Я не боюсь! — решительно сказал он, продолжая путь.

— Тем более.

— Ну и чо?

— Вы служили в Красноярске, ведь так? — она быстро заглянула ему в глаза. — Не перечьте, я же сама видела.

— Чо видели?

Он остановился, а Сима по-дружески взяла его под руку и потянула вперед, на пригорок, где уже кончались сосны. Немного помолчав, она продолжила низким полушепотом:

— Давайте в таком случае зайдем с другого конца. Я ненавижу их, ненавижу, они меня осудили, и если бы не мой отец, принципиальный большевик, сестра тоже… За что осудили? Как белую шпионку. А и вины-то моей было — что жизни радовалась, с офицерами гуляла, вот и посадили в тюрьму.

— Я вас не знаю.

— Допустим. Но я знаю вас. Тогда в городе шли повальные аресты. На Благовещенской взяли сестру. Вы ж арестовали ее, вы!

— Не был я на Благовещенской, — холодно произнес он.

— В общем, поймите — мы союзники.

В кургузом тупичке за базаром, еще безлюдном в эту раннюю пору, они вошли во двор, потонувший в навозной жиже. Их приветливо встретил одноногий мужчина, провел в избу с низким потолком. В избе пахло луком и вареной картошкой.

— Отдыхайте. К вечеру что-нибудь принесу, — сказала Сима.

Едва за нею хлопнула дверь, Иван стащил с себя набрякшие влагой яловые сапоги и бросился на топчан.

2

Это случилось в феврале тысяча девятьсот двадцатого, два с небольшим месяца назад. На лесной заимке Теплая речка Иван жил с отцом, который у Мраморной горы выжигал известь. Места были диковатые, необыкновенно красивые и зимою, и летом, кругом лиственничные да еловые пади с богатой охотой на лосей и маралов да на всякую птицу, а руку протяни — тут тебе и рыбалка, в сумеречи речных ям неподвижно чернеют на дне тяжелые таймени, трепещут, рассыпая брызги на перекатах, быстрые хариусы и ленки.

Иван помогал отцу, тем и кормился, а мечтал о большем: хотел завести себе пару добрых рабочих коней и заняться прибыльным делом — возить грузы на золотые прииски по Черному и Белому Июсам.

Настя тоже не сидела на заимке сложа руки. Она была расторопная, на редкость трудолюбивая, безропотная, готовая к любым испытаниям, наполовину русская, наполовину хакаска. Еще при первом муже, погибшем в начале мировой войны, выучилась Настя редкому в селах ремеслу модистки и тем зарабатывала себе на жизнь, когда Иван служил в Енисейском казачьем полку в Красноярске.

Все было вроде бы ладно, все шло к лучшему, живи себе не тужи, да в один из дней нагрянула на Теплую речку милиция: двое в новенькой военной форме с красными бантами и наганами, третий — с бантом и винтовкой, а штык у винтовки был русский, со ржавыми пятнышками на острие. Иван в ту пору колол дрова на каменистой площадке у дороги. Приезжие соскочили с розвальней и обступили его, сторожко поглядывая, как он управляется топором с кряжистыми чурбаками. Потом один из милиционеров, знакомый Ивану парень из волостного села Дума, миролюбиво сказал:

— Поехали, паря.

Чуял Иван, не пиво варить и не на гулянку повезут его под усиленным конвоем — сердце враз защемило от предчувствия беды. Да что поделаешь — не убежишь, когда застигли вот так, врасплох. Иван не спеша надел на шею шерстяной шарф крупной домашней вязки — Настино рукоделье — и срывающимися пальцами застегнул на крючок тугой ворот шинели:

— Поедем, раз надо.

А тревожная мысль напряженно билась в мозгу: за что его? Что могло случиться? Правда, в то время аресты были не в диковинку, в домзаки и сельские каталажки сажали многих. Кого тут же списывали в расход, иные пропадали без вести, но случалось, что и выпускали, когда людей арестовывали по ошибке, безвинно, по чьему-то наговору. Вот и с Иваном должны бы теперь разобраться, проступка на нем вроде бы никакого не было.

Ехали в Думу на заледенелых крестьянских розвальнях. Едва тронулись с места, старший из милиционеров деловито переложил наган из кобуры за пазуху:

— Ежли взял себе в соображенье, так оставь.

Иван усмехнулся. Это явно не понравилось всем троим: суровые взгляды их разом сошлись на его чуть побледневшем лице. Старший повторил предупреждение и огрел хворостиной по крупу сильного, запотевшего на боках жеребца. Конь рванул так, словно собирался выскочить из оглобель, из-под копыт ошметьями брызнул спрессованный снег.

И тогда Иван услышал за спиной надрывный крик, перешедший в причитания. Это, сраженная происшедшим, плакала Настя. Иван не оглянулся и даже не повел ухом, но сколько раз потом, уже будучи в тюрьме, он мысленно видел набрякшие слезами длинные черные Настины глаза! Может, и бежал-то из заключения он ради них, чтоб утешить эту близкую, верную ему женщину.

Бежать-то бежал, да не знал, куда теперь податься. На Теплую речку? Так там его ждут уже, снова схватят — и в Красноярск. Если бы определиться в Ачинске, но человек — не иголка, разве скроешься среди чужих! Вот и выходит, что как ни крути, а остается для тебя, Иван, одна нехоженая тайга, глухомань вековечная, где медведи да пухлые непролазные снега. А надежда у тебя лишь на то, что когда-нибудь сменится власть.

Провальный сон освежил Ивана, думалось неторопко, обстоятельно. И именно теперь понял он со всей ужасающей ясностью, что боится не столько нового ареста и суда — хрен с ними! — сколько чужой ему черной тайги и лютого одиночества. Он же обыкновенный человек, а не какой-то хищный зверь. Мать родила его добрым.

За беленой перегородкой временами постукивала о пол деревянная нога хозяина. Кто он такой? Ради чего приютил незнакомого ему Ивана? На эти и другие вопросы, то и дело возникавшие в его сознании, Иван не мог дать ответ. Разве что придет Сима и как-то объяснит Ивану все это.

Затем Соловьев, попросив у хозяина бритву, сел перед зеркальцем и увидел в упор чужое, белое как полотно лицо. На впалых щеках и на подбородке топорщилась густая рыжая щетина, посинели и растрескались сухие губы, а в глазах затаилась настороженность, как у почуявшей кошку мыши.

Хозяин подтянул сыромятный ремень деревяшки, опустил пониже штанину и сел на лавку напротив. Некоторое время он молча наблюдал, как Иван густо намыливал щеки и правил бритву на ладони, затем вкрадчиво проговорил:

— Ищут, подлюги.

В руке у Ивана застыл помазок.

— Кого ищут?

— Знамо кого. Может, тебя, — понизив грубоватый голос, испытующе сощурился хозяин.

Иван невольно отвел взгляд. Мужик был, видать, тертый, знал, кого и зачем прятать. От этой мысли стало спокойнее. Соловьев добрился и дружелюбно сказал все еще наблюдавшему за ним хозяину: