Народная республика Walmart

Ответ, по его словам, заключается в том, что титанический массив информации, необходимой производителям, потребителям и каждому субъекту между ними — причём разной информации для каждого этапа и места производства всего множества продуктов, необходимых обществу — выходит за рамки возможностей любых плановых органов. Ни один человеческая организация не сможет собрать все необходимые данные, оценить их в реальном времени и разработать планы, точно описывающие предложение и спрос во всех секторах. Поэтому любая экономика размером с целую страну, которая пытается заменить бесчисленное множество решений множества суверенных потребителей планами бюрократов, работающих на неизбежно ошибочных данных, будет регулярно давать тектонические расхождения между тем, что востребовано, и тем, что поставлено. Эта неэффективность привела бы к такому социальному и экономическому варварству — нехватке всего необходимого, голоду, разочарованию и хаосу — что даже если признать неизбежность неравенства и всех сопутствующих ему ужасов капитализма, то рынок всё равно покажется «белым и пушистым» в сравнении с планом.

Между тем, Мизес утверждал, что необычайно простой механизм цен на рынке, отражающий спрос и предложение ресурсов, уже содержит всю эту информацию. Каждый аспект производства — от стоимости всех потребляемых ресурсов в любое время до местонахождения потребляемых ресурсов и производимых продуктов, а также меняющийся спрос и вкус покупателей — неявно отражается в цене.

Но если цены на рынке намного более незамысловаты, легки и понятны, то почему бы нам просто не придерживаться их?

Аргументы Мизеса в его статье 1920 года, позднее развившейся в серию книг, его адепты до сих описывают как выдающийся шедевр. И не без причины: это, пожалуй, самый сильный аргумент, когда-либо выдвигаемый против идеи социализма. И в самом деле, как нам заменить свободные цены плановыми органами? И разве социализм не должен быть прямой властью рабочих, а не заменой шила на мыло: никем не избранных начальников — сидящими непонятно где бюрократами? Как эти бюрократы смогут централизованнно собрать всю нужную информацию? А если они будут децентрализованы, то как все эти миллионы (а по всему миру и миллиарды) рабочих могут демократически координировать производственные решения?

Нейрат, со своей стороны, настаивал, что цены на рынке, если считать их описателями поведения в экономике, не менее искажены этой потерей достоверности, потому что они не в состоянии собрать достаточной информации обо всех сторонах материального положения граждан и не могут адекватно описать все издержки или выгоды от их действий. Например, в системе здравоохранения, основанной на рыночных принципах, цена не описывает информацию о невозможности доступа к медицинскому обслуживанию, точно так же, как цена и не отражает влияние выбросов парниковых газов на среднюю температуру планеты.

Дискуссия об экономических расчётах простирается гораздо шире, и позже мы кратко изложим и другие её математические и вычислительные аспекты, но на данный момент мы лишь зафиксируем сам факт этого теоретического противостояния. Достаточно знать, что, зайдя в такой тупик, в зависимости от наших политических убеждений, мы выбираем либо информационное несовершенство рынка, либо информационное несовершенство планирования, так и не разрешив спор по существу. Этот логический тупик можно даже описать в твиттере, в менее чем 140 символах:

— Как насчет несовершенных данных, приводящих к дефициту?

— Ага? А как насчет несовершенных данных, приводящих к несправедливости?

В общем, мы застряли. Или, по крайней мере, так нам кажется.

Walmart: планирование на практике

Мизес, как многим казалось, повернул с ног на голову афоризм, что «социализм работает в теории, но не на практике». Он убедил многих, что планирование даже теоретически не работает. Задача расчёта представлялась теоретической ахиллесовой пятой социализма.

Если что-то работает в теории, но не на практике, то обычно что-то не так с теорией. Но верно и то, что если что-то в теории не работает, но работает на практике, то… тоже что-то не так с теорией! И вот тут-то злодейский Walmart и входит в нашу историю. Walmart, пожалуй, лучше всего доказывает, что, хотя планирование, похоже, не работает в теории Мизеса, оно безусловно работает в реальности и на практике.

Основатель Walmart Сэм Уолтон открыл свой первый магазин Wal-Mart Discount City 2 июля 1962 года в заштатном городишке Роджерс (штат Арканзас) с населением 5 700 человек. Стартовав с таких скромных позиций, Walmart превратился в крупнейшую компанию в мире, наслаждаясь огромными, в духе той же КНР, темпами роста в 8% в течение пяти с половиной десятилетий! Сегодня в ней занято больше рабочих, чем в любой другой частной фирме. А если мы включим в рейтинг и государственные предприятия, то это третий по величине работодатель в мире после Министерства обороны США и Народно-освободительной армии Китая. Будь он страной — назовем ее Народная Республика Walmart — её экономика была бы размером со Швецию или Швейцарию. Сравнивая ВВП по паритету покупательной способности (по данным Всемирного банка за 2015 год), мы могли бы поставить эту страну на 38-е место в мире по размеру экономики.

Тем не менее, пока компания работает на рынке, внутри неё, как и в любой другой фирме, все запланировано. Внутреннего рынка у неё нет. Различные отделы, магазины, грузовики и поставщики не конкурируют друг с другом на рынке, всё работает согласовано. Walmart — это не просто плановая экономика, а плановая экономика масштабов СССР середины Холодной Войны (так, в 1970 году Советский ВВП достиг около 800 миллиардов долларов в сегодняшних деньгах, будучи второй экономикой мира; выручка Walmart в 2017 году составила 485 миллиардов долларов).

При этом, как мы скоро увидим, поставщики Walmart уже не могут считаться полноценными внешними субъектами, поэтому полный объём её плановой экономики ещё больше. Согласно журналу Supply Chain Digest (а это всё-таки серьёзное издание по управлению бизнесом, а не мурзилка о сексуальных фетишах лидеров ИГИЛ), Walmart поставляет продукты из более чем 70 стран, управляя около 11 000 магазинов в 27 странах мира. Компания TradeGecko, которая разрабатывает софт для управления складскими запасами, описывает систему Walmart как «один из величайших логистических и эксплуатационных триумфов в истории». И они не ошибаются. Как плановая экономика, она бьёт даже Советский Союз в зените его славы, до начала застоя.

Но... если бы Мизес и его друзья были правы, то ведь Walmart не должно было существовать? Ведь для фирмы такого размера, по их логике, надо делать слишком много расчётов? Она бы давно столкнулась с этим препятствием и разбилась бы об него. А ведь Walmart не уникален: существуют сотни других транснациональных компаний сопоставимого размера, и все они тоже являются, по крайней мере внутри себя, плановыми экономиками.

Бизнес-писатели в благоговейном трепете перед этой компанией говорят, что её логистический успех зародился из одержимости Сэма Уолтона (якобы, заядлого скряги) экономией средств. Его пристрастие к любой, даже самой незначительной экономии стало преимуществом, которое помогло ему снижать издержки, увеличивать объёмы — и, таким образом, ещё больше экономить издержки за счёт эффекта масштаба. Хотя сокращение затрат является жизненной необходимостью для всех компаний, возможно, зацикленность Уолтона на экономии и сыграла некоторую роль, выходящую за рамки статистической погрешности. Но что мы знаем точно, так это то, что именно эта компания совершила поворот к современной логистике задолго до многих других крупных фирм, и что именно она стала первопроходцем в области логистических инноваций, которые действительно снижают затраты.

В 1970 году компания открыла свой первый дистрибьюторский центр, а через пять лет — арендовала компьютерную систему IBM 370/135 для управления запасами товаров, став одним из первых розничных продавцов, которые электронно связывали запасы в магазинах и на складах. Сейчас это может показаться странным, но до этого времени магазины в основном снабжались напрямую производителями и оптовиками, а не дистрибьюторами. Крупные ритейлеры продают тысячи продуктов от тысяч поставщиков. Но прямые поставки — отправка каждого продукта непосредственно в каждый магазин — были крайне неэффективны, что приводило к регулярному избытку или нехватке запасов. Даже более мелкие розничные торговцы, которые не могут себе позволить собственные дистрибьюторские центры, сегодня считают более эффективным аутсорсинг функций дистрибьюторского центра логистической фирме, которая предоставляет эти услуги сразу нескольким компаниям.

Представьте себе такую картину: вы идете в свой любимый музыкальный магазин с пластинками инди-групп, и удивлённый продавец Джон Доу говорит вам, что они не могут получить такую-то запись, потому как их дистрибьютор не доставляет этот альбом. И вы думаете про себя: «Хей, но я же знаю, что эта запись доступна, она вышла в прошлом месяце на Hello Kitty Pencil Case Records»— вот почему происходит логистический аутсорсинг. С точки зрения затрат на рабочую силу, для одного крошечного магазина слишком дорого поддерживать коммерческие отношения с тысячами фирм звукозаписи. Но этот магазин может иметь отношения, скажем, с пятью дистрибьюторами, каждый из которых имеет отношения, скажем, с парой сотен лейблов. Использование дистрибьюторов также сводит к минимуму затраты на запасы и максимизирует разнообразие, которое может предложить магазин, в то же время предлагая всем участникам цепочки поставок более точное знание спроса. Таким образом, действуя в одиночку, ваш местный магазин не сможет привезти вам альбомы Hello Kitty Pencil Case Records, зато через простейшую «магию» дистрибьюторов любой крошечный местный магазинчик сможет поддерживать отношения с куда большим числом лейблов звукозаписи, чем как-либо иначе.

В 1988 году компания Procter & Gamble, сверхгигант по производству моющих средств и туалетных принадлежностей, внедрила технику непрерывного пополнения запасов, объединившись с сетью продуктовых магазинов Schnuck Markets в Сент-Луисе. В качестве следующего шага они попытались «продать» эту же идею более крупной фирме. Они попытались сотрудничать с K-Mart, но им не удалось их убедить. Walmart, однако, приняла эту концепцию, и путь компании к глобальному господству действительно начался.

Название «непрерывное пополнение», кстати, немного неточное, поскольку система фактически обеспечивает лишь очень частое пополнение запасов (от поставщика к дистрибьютору, а затем и розничному продавцу), при котором решение о сумме и сроках пополнения принимается поставщиком, а не розничным продавцом. Вы, возможно, зададитесь вопросом: где же тут инновация и почему это так важно? Ха! Можете ещё спросить нас, почему вам поневоле вспоминается очередная бизнес-макулатура с очередными историями успеха очередного капиталиста. Сосите леденец! Социализм — это логистика, товарищ!

Этот метод инвентаризации, управляемой производителем, работает, чтобы свести к минимуму то, что предприятия называют «эффектом кнута»: это дальний родственник сталинской проблемы дефицита. Впервые обнаруженный в 1961 году, «эффект кнута» описывает явление все более диких скачков в несоответствиях запасов спросу на продукцию, а затем движется по цепочке поставок к производителю — и в конечном счете, распространяется даже на добычу сырья компанией-производителем. Таким образом, любое небольшое изменение спроса потребителей показывает рассогласование между тем, что есть в магазине и тем, что хотят потребители, что означает либо «слишком много запасов», либо «слишком мало».

Эффект кнута: ошибка в оценке спроса возрастает по мере продвижения от покупателя к производителю

Чтобы проиллюстрировать «эффект кнута», рассмотрим совсем маленький случай (хотя это явление работает одинаково в обоих сценариях). Положим, магазин скорректировал свои заказы дистрибьютору, чтобы удовлетворить растущий спрос потребителей. Но к этому времени дистрибьютор уже купил определенное количество товара у оптовика, и поэтому ему приходится корректировать свои собственные заказы от оптовика — и так далее, вплоть до производителя товара и производителя сырья. Поскольку спрос клиентов часто нечёткий, а его предсказание предполагает некоторую неточность, предприятия будут держать у себя дополнительный запас: так называемый «запас безопасности». Двигаясь по цепочке, каждый узел будет предполагать большие колебания и, следовательно, требовать больший запас безопасности. В одном из исследований, проведенных в 1990-х годах, масштабы проблемы признаны крайне значительными: колебания спроса потребителя, составляющие всего лишь 5% (вверх или вниз), будут интерпретироваться другими участниками цепочки поставок как сдвиг спроса на 40 процентов!

Так же, как расширяющаяся волна проходит по настоящему кнуту после небольшого взмаха руки, небольшое изменение в поведении на одном конце цепочки приводит к мощнейшим колебаниям на другом. Данные в системе всё больше расходятся с реальным спросом, и чем дальше вы отходите от потребителя, тем более непредсказуемой будет ваша оценка спроса. Такая непредсказуемость в любом направлении является одним из основных факторов, способствующих экономическому кризису, поскольку компании борются (успешно или не очень) с ситуациями перепроизводства, когда они производят гораздо больше, чем они прогнозировали, и не могут продать произведённое выше себестоимости. Недостаточное количество запасов может быть столь же разрушительным, как и избыточный запас, что приводит к паническим покупкам, снижению доверия клиентов, штрафным санкциям, увеличению расходов в результате обучения и увольнений (в связи с ненужным наймом и увольнением), и, в конечном итоге, к потере контрактов, которые могут пустить на дно любую компанию. Хотя экономические кризисы, конечно, не сводятся к эффекту кнута, неэффективность и неудачи, порождаемые этим эффектом, могут волнообразно распространиться по всей системе и породить нестабильность в других секторах. Даже в самых скромных случаях «эффекта кнута», предотвращение таких искажений может помочь сократить запасы, снизить административные расходы, улучшить обслуживание клиентов и повысить клиентскую лояльность: «Продукт, который вы хотите, находится прямо здесь, мэм! Не нужно проверять другие магазины! Ты можешь нам доверять: у нас всегда есть то, что вам надо. В следующий раз — сразу иди к нам!» — что, в конечном счёте, обеспечит большую прибыль.

Но есть одна тонкость. Очень важная тонкость для тех, кто отстаивает рынок как оптимальный механизм распределения ресурсов: «эффект кнута», в принципе, устраним, если все заказы идеально соответствуют оценкам спроса на любой период. И чем более прозрачно передаётся информация по всей цепочке поставок, тем достижимее становится такой результат. Таким образом, планирование (и, прежде всего, открытость и сотрудничество в цепочке поставок, а не конкуренция), имеет основополагающее значение для техники непрерывного пополнения запасов. И это не просто вирши двух писателей-социалистов. Даже самые жесткосердные исследователи коммерции и директора компаний в один голос подтверждают, что ключ к успешному управления цепочкой поставок в том, чтобы все участники цепочки признали, что они все получат больше, сотрудничая, доверяя и обмениваясь информацией, нежели конкурируя между собой.

Например, закупщик действительно сообщает продавцу, сколько он собирается покупать. Ретейлер должен доверять поставщику принимать решения о пополнении запасов. Производители отвечают за управление запасами на складах Walmart. Walmart и его поставщики должны договориться между собой, когда будут происходить промо-акции и сколько их будет, чтобы понимать, когда увеличение продаж идёт в ответ на распродажи или усилия маркетинга, а когда действительно означает большой прирост спроса. И все участники цепочки поставок должны внедрять технологии обмена данными, которые позволяют в реальном времени получать поток данных о продажах, отгрузке товаров из дистрибьюторских центров и другую логистическую информацию, чтобы каждый в цепочке мог быстро вносить коррективы.

Мы много слышим, как Walmart продавливает поставщиков на поставки по низким ценам, так как эта компания столь обширна, что размещение товара в её магазинах окупит даже очень низкие оптовые цены за счёт масштаба. И это правда: Walmart занимается именно теми, кого может назвать «стратегическим производствами», а это только те, кто может поставлять товары этому левиафану в нужном объёме и по нужной цене. Но как только поставщик попадает в клуб, он получает значительные преимущества. Одно из преимуществ вступить в клуб (или, возможно, точнее сказать «когда поставщик будет переварен Walmart») — в том, что с большинством поставщиков компания устанавливает долгосрочные, большие стратегические партнёрства. В результате прозрачность данных и планирование цепочки поставок сокращает расходы на маркетинг товаров, на товарно-материальные запасы, на логистику и транспортировку для всех участников цепочки поставок, а не только для Walmart. Хотя в цепочке поставок и существуют финансовые операции, бизнес-аналитики регулярно описывают распределение ресурсов между обширной сетью глобальных поставщиков, складов и розничных магазинов Walmart как «более похожее на поведение одной фирмы».

Переворачивая вверх дном все наши представления, Хау Ли, профессор Стэнфордского университета по инженерно-управленческому делу, описывает, как обратный подход внутри какой-либо фирмы может привести к самому пагубному эффекту. Так, у Volvo в какой-то момент застрял излишек непроданных зелёных автомобилей. Тогда отдел маркетинга провёл целую рекламную (и распродажную) кампанию, которая успешно спровоцировала большое число покупок и сократило избыток неликвидных запасов. Но они никогда не говорили с производством, и поэтому, видя рост продаж, производство считало, что произошёл рост спроса на зеленые автомобили — и, напротив, подняло производство того, от чего продажи пытались их разгрузить!

То же самое явление происходит и в розничной торговле, так же как и в производстве (и производство здесь — лишь еще одно звено в цепочке поставок), причем Toyota стала одной из первых фирм, внедривших внутри- и межфирменную информационную видимость через свою систему «Канбан», подобную Walmart, хотя происхождение этой стратегии датируется еще от 1940-х годов. Тогда как Walmart сильно толкнул вперёд развитие управления цепочками поставок, есть и другие крупные компании, которые, хотя и не копировали его практики по достижению прозрачности и планированию между цепочками поставок разных фирм, зато всемерно расширяли планирование внутри фирмы, и уж таких фирм полно на капиталистическом «рынке».

Как бы там ни было, Walmart — просто самый преданный сторонник этой «фирмификации» цепочек поставок. В 1980-х годах компания начала напрямую сотрудничать с производителями, чтобы сократить количество звеньев в цепочке поставок и более эффективно её контролировать. В 1995 году компания Walmart дополнительно расширила свой подход к совместным цепочкам поставок в рамках Программы Совместного Планирования, Прогнозирования и Пополнения (CPFR), в рамках которой все узлы в цепочке совместно синхронизируют свои прогнозы и мероприятия. По мере развития технологии, компания использовала CPFR для дальнейшего расширения сотрудничества в цепочке поставок, начиная с первого внедрения универсальных штрих-кодов продукции в масштабах всей компании и заканчивая более сложными метками с радиочастотной идентификацией. Ее гигантская база данных Retail Link, соединённая со спутниками, связывает прогнозы спроса с поставщиками и передаёт данные о продажах в реальном времени из кассовых аппаратов по всей цепочке поставок. Аналитики описывают, как запасы и производство «вытягиваются» потребителем, а не «толкаются» компанией на полки. Всё это намекает на то, что экономическое планирование в массовом масштабе уже реализуется на практике с помощью технологического прогресса, даже если спор о бесконечности данных, по мнению Мизеса и его единомышленников в дискуссиях по экономическим расчётам, невозможно преодолеть.

Sears, который так и не расправил плечи

Мало смешного было в том, что один из главных конкурентов Walmart, почтенный 120-летний Sears, Roebuck & Company, уничтожил сам себя, приняв решение, прямо противоположное взрывной социализации производства и дистрибуции Walmart. Они выстрелили себе в голову, установив у себя внутренний рынок.

Sears Holdings Corporation сообщила о потерях около 2 миллиардов долларов в 2016 году и около 10,4 миллиардов долларов всего с 2011 года (2011 год был последним годом, когда бизнес получал прибыль). Весной 2017 года волна закрытия его магазинов была в самом разгаре: Sears закрыла еще 150 магазинов, в дополнение к 2125 уже закрытым с 2010 года (более половины своей сети) — и публично признала «существенные сомнения» в том, что сможет работать дальше. Те её магазины, которые пока открыты (часто с забитыми окнами), имеют внутри себя отвратительную атмосферу запустения позднесоветской розницы: протекающие потолки, неработающие эскалаторы, гектары пустых полок — и проходы, хаотически заваленные картонными коробками, как с товаром, так и пустыми... Совершенно новый черный кроссовок 41 размера одиноко валяется на земле без коробки, его напарника нет ни на полке, ни в кладовке... Сотрудники, какие ещё остались, завешивают простынями заброшенные секции, чтобы не показывать их покупателям.

Компания, безусловно, пострадала и от других проблем, как и многие обычные офлайн-магазины пострадали и от дискаунтеров, таких как Walmart, и от онлайн-ритейлеров, таких как Amazon. Но и деловая пресса, и десятки очень грустных бывших руководителей Sears согласны в том, что главной причиной болезни Sears стало катастрофическое решение председателя и генерального директора компании Эдварда Ламперта разделить различные подразделения компании на конкурирующие бизнес-единицы: создать внутренний рынок.

С точки зрения правоверного капиталиста этот шаг выглядит оправданным. Как руководители бизнеса не устают нам повторять, свободный рынок —источник всех богатства в современном обществе. Конкуренция между частными компаниями — основная движущая сила инноваций, производительности и роста. Жадность —это хорошо, согласно часто цитируемой императиве Гордона Гекко из фильма «Уолл-стрит». Поэтому можно понять людей, когда они задаются вопросом: если рынок действительно так эффективен и продуктивен, как о нём говорят, то почему все компании до сих пор не приняли рынок в качестве внутренней модели?

Ламперт, либертарианец и поклонник идеологии эгоистического невмешательства русского-американской романистки Айн Рэнд, в молодости подрабатывал на складах, а потом, с помощью магии «Голдман-Сакса», дослужился до управления инвестиционным фондом в 15 миллиардов долларов к 41 году. Этого вундеркинда называли «Стивом Джобсом от инвестиционного мира». В 2003 году управляемый им фонд ESL Investments взял на себя банкротную сеть дискаунтеров K-mart (открывшуюся в том же году, что и Walmart). Год спустя он сделал ставку на выкуп за 12 миллиардов долларов стагнирующей (но отнюдь не депрессивной) Sears.

Поначалу стратегия безжалостного, смертоубийственного сокращения расходов и увольнений, привычная после таких покупок, действительно помогала облегчить судьбу объединенного Kmart-Sears (сейчас известного как Sears Holdings). Но идея Ламперта вышла далеко за рамки стандартных корпоративных баек о слияниях, поглощениях и отрубании непрофильных активов. Ламперт собирался провести в Sears грандиозный эксперимент над свободным рынком, чтобы показать, что его невидимая рука превосходит центральное планирование, типичное для любой фирмы.

Он провёл коренную реструктуризацию компании, разделив её на 30, а затем 40 различных подразделений, которые должны были конкурировать друг с другом. Вместо сотрудничества, как в обычной фирме, такие подразделения, как отделы одежды, инструментов, бытовой техника, отдел кадров, IT-служба и брендинг, по сути, были принуждены работать как автономные предприятия, каждое из которых имело своего президента, совет директоров, директора по маркетингу — и свой отчёт о прибылях и убытках. В серии интервью 2013 года журналистка Bloomberg Businessweek Мина Кимс опросила около сорока бывших топ-менеджеров Sears. Вот как они описывают айнрэндовский подход Ламперта: «Если бы руководителям компании велели действовать эгоистично, — утверждал он, — они управляли бы своими подразделениями рационально, повышая общую производительность».

Он также считал, что новая структура, называемая Sears Holdings Organization, Actions and Responsibilities, или SOAR, улучшит качество внутренних данных и тем самым даст компании преимущество, сродни тому, как статистик Пол Подеста использовал нетрадиционные метрики в бейсбольной команде Oakland Athletics (прославилась по книге, а позже по фильму с Брэдом Питтом, «Moneyball»). Продолжит Ламперт тем, что возьмёт Подесту в совет директоров Sears и наймёт Стивена Левитта (соавтора популярного неолиберального экономического бестселлера «Фрикономика»), в качестве консультанта. Ламперт был истово верующим. Кажется, ему забыли выдать шпаргалку о том, что история о всемогуществе свободного рынка должна была быть только сказкой, которую рассказывают, чтобы пугать маленьких детей, и которую не воспринимает всерьёз ни один исполнительный директор.

А посему, если отдел одежды хотел воспользоваться услугами IT или отдела кадров, им пришлось заключать договоры с ними — или же использовать внешних подрядчиков, если это улучшит финансовые показатели своего подразделения. Независимо от того, улучшит ли это работу компании в целом. Кимс рассказывает историю, как широко известный бренд бытовой техники Kenmore, принадлежащий Sears, был разделен между подразделением по бытовой технике и подразделением по брендингу. Первый должен был выплачивать комиссионные последнему за любую сделку. Но продавать приборы других, не принадлежащих Sears, брендов, для подразделения бытовой техники было выгоднее, поэтому они стали предлагать лучшее размещение в магазинах конкурентам продуктов Kenmore, подрывая общую рентабельность. Его собственный бренд инструментов Craftsman — настолько известный американский товарный знак, что он играет ключевую роль в научно-фантастическом бестселлере Нила Стивенсона «Seveneves» — отказался платить дополнительные роялти фирменному бренду батарей DieHard, закупив батарейки на стороне — и оставшись равнодушным к тому, что это значило для компании в целом.

Дальше будет больше. Руководители станут заклеивать экраны своих ноутбуков защитными плёнками, ограничивающими боковой обзор, чтобы не дать своим коллегам на совещаниях узнать, что они задумали. Подразделения будут воевать за место на полках для своей продукции. Перебранки между руководителями отделов маркетинга различных подразделений войдут в привычку на важных совещаниях, на которых надо согласовывать содержание еженедельных рекламных проспектов со спецпредложениями. Они будут драться за ключевое позиционирование, пытаясь любой ценой оптимизировать прибыль своего подразделения, даже за счет других подразделений, иногда с горькими, а иногда и со смешными результатами. Ким описывает, как отвёртки рекламировали рядом с нижним бельем, и рассказывает, как подразделению спортивных товаров удалось достичь выдающегося успеха: они таки засунули свой мини-байк Doodle Bug для мальчиков на обложку рекламного проспекта «День матери». Что касается подразделений, готовых проглотить более низкую прибыль, или даже убытки от скидок, лишь бы привлечь покупателей на другие товары... Просто забудьте об этом. Один из топ-менеджеров, цитируемый в расследовании Bloomberg, описал ситуацию как «дисфункциональность на высшем уровне».

По мере того, как прибыли рушились, подразделения становились всё злее друг к другу в борьбе за остатки денежных резервов. Еще больше упала прибыль из-за дублирования рабочей силы. Особенно — из-за дублирования топ-менеджерских должностей в конкурирующих теперь подразделениях, которые больше не хотят разделять расходы на совместные операции. Без заинтересованности в поддержании сети магазинов в масштабах всей компании, теперь каждое подразделение рассматривает эти расходы как деньги, выброшенные вовне. Капитальные расходы Sears сократились до менее чем 1% дохода, что значительно ниже, чем у большинства других розничных сетей.

В конечном счёте, различные подразделения решили просто позаботиться о своей прибыли, наплевав на компанию в целом. Один её бывший исполнительный директор, Шаунак Дэйв, описал культуру Sears как «культуру воюющих племен» и «ликвидацию всякого сотрудничества». Один из деловых журналистов сказал, что Ламперт «управлял Sears словно Колизеем». Кимс, со своей стороны, писала, что если бы существовала какая-либо книга, которой соответствует модель Sears, то это был бы не «Атлант расправил плечи», а «Голодные игры».

Многие из тех, кто покинул корабль, описывают безрассудные выходки человека, которого они называют «Безумный Эдди» как провальный эксперимент со свободным рынком по одной главной причине: эта модель убивает сотрудничество.

«Организациям нужна целостная стратегия», — сказал бывший руководитель батарейного подразделения DieHard Эрик Розенстраух. Верно, нужна. Но разве общество в целом — не организация? Не будет ли урок Sears справедливым и для всей мировой экономики? Возьмём лишь один пример. Мы продолжаем сжигать уголь, нефть и газа, что может стать катастрофой для нашего вида в целом, но, пока это будет выгодно некоторым «эдди» и их «подразделениям», добывающим и перерабатывающим ископаемое топливо, они будут продолжать это делать, преследуя свои частные интересы, а остальная часть компании — или, в данном случае, остальная часть общества — их не колышет.

Кстати, даже припёртый к стенке доказательствами, Ламперт так и не раскаялся, провозглашая: «Децентрализованные системы и структуры работают лучше, чем централизованные, потому что они производят лучшую информацию с течением времени». Видимо, для него сражения между подразделениями Sears могут быть только хорошим делом. По словам известного бизнес-тренера Стива Брейтуэйта, «столкновения за ресурсы являются продуктом конкуренции и пропаганды, чего до этого так мучительно не хватало — и не хватает — социалистическим экономикам».

Похоже, он всерьёз считает, что традиционная модель фирмы через планирование тихонько скатывается к коммунизму. И... он не так уж и неправ.

Что интересно, создание SOAR было не первой попыткой компании поиграть во внутренний рынок. При своём прежним руководстве компания уже пробовала подобные эксперименты ещё в 1990-х годах, но вскоре отказалась от этого катастрофического подхода после того, как она вызвала только междоусобицу, путаницу и смущение потребителей. Есть и горсточка других компаний, которые тоже предпочитают некоторую версию внутреннего рынка, но в целом, по словам бывшего вице-президента Sears Гэри Шеттино, это «не та стратегия управления, которая используется во многих местах». Таким образом, самые ярые сторонники свободного рынка — капитаны промышленности — предпочитают не использовать рыночные механизмы распределения в своих собственных организациях.

Почему это так — этот парадокс консервативная экономика пытается объяснить с 1930-х годов, всегда считая свои объяснения неопровержимыми. Но, как мы увидим в следующей главе, если довести их объяснения этого явления, лежащего в самом сердце капитализма, до логического конца, то оно лишь снова послужит аргументом за планирование всей экономики.

Глава 3: Острова тирании

За несколько лет до того, как малоизвестный марксистский критик Фредерик Джеймсон прозревал свои утопические видения, отталкиваясь от внутреннего планирования Walmart, к подобному же пониманию пришёл и экономист Герберт Саймон, куда более известное и «мэйнстримное» лицо. Разносторонний эрудит, лауреат Нобелевской премии по экономике и премии Тьюринга по информатике, Саймон в 1991 году предложил читателям престижного, хотя и «ортодоксального» Journal of Economic Perspectives интересный мысленный эксперимент.

«Предположим, — говорил он, — что из космоса к Земле подлетает мифический пришелец с Марса, вооружённый телескопом, который раскрывает социальные структуры. Фирмы будут отмечены, скажем, сплошными зелёными зонами со слабыми внутренними контурами, обозначающими подразделения и отделы. Рыночные сделки показаны красными линиями, соединяющими фирмы и образующими целую сеть в промежутках между ними. Внутри фирм (а может быть — и между ними) приближающийся пришелец также видит бледно-голубые линии: линии власти, связывающие начальников с различными уровнями работников. По мере того, как наш пришелец будет внимательно всматриваться в эту сцену, он сможет увидеть, как одна из зелёных масс разделилась: это фирма отделила от себя одно из своих подразделений. Или он сможет увидеть, как один зелёный объект глотает другие: на большом расстоянии «золотые парашюты» уходящих топ-менеджеров, наверно, будет не рагзлядеть…

Независимо от того, зашёл ли наш пришелец со стороны США или Советского Союза, городского Китая или Европейского Сообщества, большая часть пространства перед ним будет закрашена зелёными пятнами, и почти все жители Земли будут жить внутри этих пятен, будучи сотрудниками фирм. Именно организации составят господствующую черту местности. И, когда наш инопланетянин будет рассказывать своим товарищам, что он увидел — он, конечно будет говорить о «больших зелёных зонах, соединённых красными линиями», а не о «сети красных линий, соединяющих зелёные пятна».

Саймон придумал свою метафору о приходе марсиан, чтобы подколоть своих товарищей-экономистов, игнорирующих тот факт, насколько часто авторитарные властные отношения и планирование встречаются под капотом у капитализма. Планирование было практически везде, куда бы вы ни посмотрели, но, несмотря на это, академическая экономическая наука часто травила байки ещё более фантастические, чем истории об НЛО, тайно посещающих Землю: они кормили нас сказочными историями о гармоничной и саморегулирующейся рыночной экономике. И всё же небольшое меньшинство экономистов, таких как Саймон, не соглашались с такими подходами и признавали распространённость планирование. А кое-кто — признавал и перспективы, которое это планирование открывает для нашего будущего.

Рональд Коуз расспрашивает

В 1931 году, во время Великой Депрессии, 20-летний британский студент-экономист прибыл в Чикаго, чтобы провести необычный исследовательский проект. Он приехал, чтобы изучить то, что на первый взгляд казалось совершенно самоочевидным, но на деле было совсем не таким простым. Рональд Коуз отправился в Соединённые Штаты, чтобы сделать то, чем не озаботился почти никто из учёных от молодой ещё экономической науки: чтобы исследовать, как на самом деле работает фирма, этот «чёрный ящик», лежащий в основе экономики.

Вопрос Коуза был прост, но та экономика, которой его учили, ещё не имела на него ответа: «Почему существуют эти «острова сознательной силы»? ... Если производство регулируется ценовыми движениями [и] может осуществляться без какой-либо организации вообще, то хотелось бы узнать: зачем вообще нужна какая-либо организация?»

Другими словами, если рынок является палочкой-выручалочкой для всего человеческого взаимодействия, то даже самые простые рабочие задачи — от «выставь товар на эту полку» до «заполни эту таблицу» — теоретически могут регулироваться ценами на рынках, а не менеджерами, отдающими приказы. Коуз задался этим в чём-то наивным вопросом: почему не всё покупается и не всё продается на собственном маленьком рынке? Почему условные Walmart'ы встречаются настолько чаще, чем условные Sears'ы? Почему вообще существуют компании — от семейных магазинчиков до циклопических корпораций?

Ноам Хомский, великий лингвист и пожизненный критик американской внешней политики, имел на то ответ: «острова сознательной силы» Коуза также являются «островами тирании». И экономисты не хотят открывать чёрные ящики фирм, потому что они хранят грязную тайну капитализма: рыночная экономика изобилует не просто планированием, но авторитарным планированием, которое сосредотачивает принятие экономических решений в руках немногих владельцев богатства — а работников просто заставляет выполнять приказы без лишних разговоров. Компании планируют всё: от распределения денег между отделами до точного количества времени, которое будет затрачено на сборку гамбургера. И в каждом случае они планируют, какой работник выполняет какие задачи, а также — когда, где и как он будет их выполнять. И будь уверен: когда ты на работе, то будешь делать строго то, что велит босс.

Однако откройте практически любой вводный учебник по экономике — и перед вами предстанет волшебная страна почти безграничной свободы выбора. Их авторы, распевая дифирамбы свободе и спонтанной эффективности рынков, частенько даже (в двух словах!) касаются повседневного планирования, которое происходит в четырёх стенах любой фирмы. И лишь немногие осмеливаются произнести слово «принуждение». Планирование при капитализме заточено на то, чтобы заставить людей что-то делать, без особых объяснений и совсем не обязательно в их интересах. В лучшем случае экономисты будут поднимать вопросы планирования, чтобы высмеивать его, не умея понять — или не желая понять — его центральную роль даже в самой рыночной системе. И вопросы Коуза, какими бы наивными они ни казались, подсказывают нам, как исправить положение.

Коуз, кстати, не был левым. Хотя в молодости он и заигрывал с социалистическими идеями, его экономическое образование быстро обратило его вправо (к сожалению, это распространённое явление и в наши дни). Коуз утвеждал, что компании строят внутри себя свой маленький Советский Союз просто потому, что стоимость транзакционных издержек слишком высока, чтобы отдавать на откуп рынкам все координирующие решения. Так ему удалось весьма умно объяснить, почему система свободных рынков полна бесчисленными примерами корпоративного планирования. Экономисты любят поговорку о том, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке — а Коуз применил её к самим рынкам.

Рынки опутывают своих участников целой паутиной того, что он назвал «транзакционными издержками». Написание контракта, продвижение на рынке или поиск лучшей цены — всё это расходует время, силы и средства. До тех пор, пока это дешевле делать внутри фирмы, чем вовне — это будет делаться внутри фирмы. Так что «свободный» рынок тоже не является свободным. Коуз утверждал, что имеет смысл хотя бы некоторые решения принимать в плановом порядке: тогда, если это решение принято, оно действительно будет выполнено. Планирование более эффективно, хотя, как утверждал сам Коуз, лишь до определённой черты. Вдоволь насмотревшись на внутреннее устройство американского бизнеса, Коуз завершил свой тур и вернулся в Великобританию. Дома, в 1932 году, он свёл свои мысли в лекцию, прочитанную в Университете Данди студентам ненамного младше его самого, однако для того, чтобы опубликовать свои результаты полностью, ему понадобилось целых пять лет.

Получившаяся в итоге книга «Природа фирмы» цитирует и другого автора, Денниса Робертсона (создателя концепции «ловушки ликвидности» и близкого сотрудника извастного британского макроэкономиста Джона Мейнарда Кейнса). Робертсон тоже интересовался, почему существуют компании, нелестно описывая их как «острова сознательной силы в океане бессознательного сотрудничества, подобные кускам сливочного масла, свернувшимся в ведре с пахтой». Но там, где Робертсон едва заметил эту тайну, Коуз сумел её объяснить: «Тем, кто возражает против экономического планирования на том основании, что его задачи решаются только колебаниями цен, можно ответить, указав им, что в нашей экономической системе уже есть планирование, родственное тому, что обычно называется экономическим планированием».

Он оказался слишком проницателен, и его... проигнорировали. И по сей день, даже снимая шляпу перед заслугами Коуза, и даже несмотря на то, что планирование распространилось повсеместно и ведётся в невообразимых масштабах, большинство экономистов очень мало о нём говорят. Учебники по экономике досконально объясняют рынки: рынок потребительских товаров, рынок труда, денежный рынок или даже всю рыночную экономику как один большой рынок — но молчат о планировании внутри фирм. В лучшем случае, экономисты кратко упоминают планирование, чтобы потом его высмеивать. Классическая экономическая наука представляют фирму всего лишь математическим уравнением, которое принимает на вход ресурсы и выдаёт на выход продукцию. Но очень редко она задумывается: а как фирма это делает? Видимо, внутренние процессы фирмы не представляют интереса для учёных мужей. Или, напротив, вызывают у них излишнее смущение.

Упрямо пренебрегать реальностью планирования — это явление весьма распространено. Адам Смит, шотландец XVIII века, которого нынче считают отцом экономики, известен тем, что ввёл понятие «невидимой руки рынка». Под ней он имел в виду не мистическую силу, а идею, что людей, которые принимают решения о продаже или покупке, преследуя свои эгоистические интересы, «ведёт невидимая рука, и ведёт к цели, которая не была частью [их] намерения» — то есть к благосостоянию общества, реализованному через рыночную систему. «Невидимая рука» Смита часто появляется в учебниках по экономике в доказательство того, что рынки безо всякого плана дают наилучшие результаты. Сам Смит, однако, понимал, что реальные экономики включают в себя всевозможные нерыночные взаимодействия — да и фраза про «невидимую рука» в его «Богатстве народов» упоминалась лишь один раз. Смит, например, предполагал, что владельцы фабрик будут совместно сговариваться (то есть, планировать), чтобы сохранить зарплаты на низком уровне. Но позднейшие экономисты сосредоточились только на первой половине его истории, где он писал, что рыночная система создаёт порядок из хаоса, причём сама по себе.

И всё же представления об упорядоченной, но совершенно незапланированной рыночной экономике — это не что иное, как фантазии. Планирование существует в рыночной системе, причём в громадных масштабах. Сегодня объём «сделок», проводимых внутри фирм, столь же велик, как и объём сделок, проводимых между фирмами. Менеджеры всегда были заморочены планированием, но только погрузившись в практические тексты по менеджменту, мы можем узнать о масштабах планирования при капитализме. Экономисты спрятали его за запутанной паутиной кажущегося беспорядка.

Но несмотря на это, крепость, построенная экономистами в XX веке, не настолько монолитная, чтобы исключить все сомнения. Семена критики беспланового мира были посеяны даже в его стенах. Конечно, Коуз не выступал за масштабное планирование. Он был обычным мэйнстримным экономистом, который всего лишь хотел честно смотреть на мир и замечать ключевую роль планирования и контроля в капиталистическом бизнесе.

Дискуссия о расчётах продолжается

Пока Коуз расспрашивал корпоративных менеджеров, почему у них нет рынков для услуг по перемещению продуктов с одних складских полок на другие, экономисты в других местах всё ещё спорили о том, обязательно ли вообще нужны рынки. Как уже отмечалось ранее, Людвиг фон Мизес в 1920-м году утверждал, что социалистическое планирование всей экономики невозможно, потому что сложные экономики такого рода, как мы имеем сейчас, нуждаются как в рынках, так и в ценах. По его мнению, рынки распределяют целые кладези информации, которую никакой отдельный планировщик не смог бы собрать и рассчитать. Цены, однако, позволяют сравнивать совершенно разные вещи. Без них, рассуждал он, откуда бы планировщики знали относительную ценность вещей — часто столь же несравнимых, как автозавод и шариковая ручка — и, в конечном итоге, решали бы, сколько чего должно быть? Контраргумент, который лучше всего отвечал на эти вопросы (по крайней мере, на некоторое время), пришёл в 1937 году от польского экономиста Оскара Ланге.

Жизнь и работа Ланге были полны противоречий. Всю жизнь будучи социалистом и марксистом, Ланге в равной степени разбирался как в тонкостях обычной неоклассической экономики, как и в примечаниях к «Капиталу» Маркса. Хотя он перестал преподавать в Варшавской Высшей Школе Планирования и Статистики в эпоху послевоенного сталинистского догматизма, Ланге также провел немало времени в Гарварде в 1930-х годах и преподавал на экономическом факультете Чикагского университета с 1938 по 1945 год, как раз в то время, когда последний стал оплотом правоверных адептов свободного рынка. И несмотря на то, что Ланге был сторонником рыночного социализма, он, тем не менее, служил польскому государству даже в его сталинистском издании: сначала послом в США, затем представителем в ООН и, наконец, членом Государственного Совета. Эти противоречия, как это ни маловероятно, сработали в пользу Ланге, когда дело дошло до дискуссии о расчётах.

Ланге читал своих экономистов-неоклассиков. Однако он считал, что их модели капиталистической экономики можно взять — и переориентировать на социалистическое планирование. При капитализме, когда H&M делает слишком много узких фиолетовых вельветовых брюк, его магазины в итоге снижают цену, чтобы заманить людей их покупать. Спрос встречается с предложением, когда цена падает — по крайней мере, так происходит в теории. На деле же дополнительные штаны могут оказаться на свалках, а производство H&M в следующем сезоне может переехать места с более низкой зарплатой, чтобы сделать возможными всё более низкие цены. Используя уравнения Леона Вальраса, одного из основателей неоклассической школы, Ланге в 1937 году написал брошюру о плановой экономике, которая имитировала бы рынок без этих недостатков. Вымышленные социалистические планировщики Ланге будут манипулировать «теневыми ценами» на бумаге, а не ждать реальных цен, чтобы протащить информацию по всей цепочке: от кассовых аппаратов до производственных решений. Как ультрафиолетовая лампа в руках криминалиста, социалистическое планирование сделало бы явной всю математику, которая тихо работала на заднем плане в моделях капитализма. Так Ланге ответил на вызов Мизеса о том, что  цены и рынки необходимы для любой экономической рациональности, включив их в свою модель рыночного социализма.

Ключевой задачей в его модели было определение того, как планировщики смогут выяснять, какие теневые цены являются правильными — такие цены, которые гарантируют, что социалистическая экономика делает достаточно товаров, но не слишком много. Для этого Ланге переориентировал одну идею Леона Вальраса: так называемое «нащупывание». Вальрас представлял себе, что рынки на ощупь идут к правильным ценам, пока не находят священный Грааль экономики: общее равновесие для всех рынков, когда количество поставляемых товаров или услуг точно равно количеству востребованных. Добавьте ещё немного математики, и большинство экономистов скажут вам, что они доказали, что все счастливы настолько, насколько это возможно, и живут в лучшем мире, какой только может быть.

Ланге, однако, решил, что планировщики могли бы провести это «нащупывание» лучше, чем рынки. В отличие от естественной экономики Отто Нейрата (обсуждается во 2 главе), люди при рыночным социализме Ланге всё равно ходили бы в магазины (управляемые государством) для покупки потребительских товаров, сигнализируя планировщикам, какие товары им нужны. Производители, тоже государственные, будут стремиться производить то, что планировщики рассчитали из потребительского спроса. Прибылей после покрытия расходов производителям не потребуется. По мере того, как экономика производит вещи, а потребители их покупают, центральные планировщики с помощью сложных уравнений будут определять, чего было слишком много, а чего слишком мало, и корректировать «теневые цены» до тех пор, пока всё не будет синхронизировано. Даже не имея всей правильной информации, доступной сразу, Ланге ожидал, что его гипотетические планировщики точно так же будут стремиться к равновесию, как и рынки при капитализме, только лучше и быстрее. И появление компьютеров, достаточно мощных, чтобы ещё сильнее ускорить этот процесс, было лишь вопросом времени. В последние годы жизни Ланге увлёкся информатикой и кибернетикой. В одной из своих последних работ он написал: «Рыночный процесс с его неуклюжими блужданиями на ощупь выглядит старомодным. И в самом деле, его можно рассматривать как вычислительное устройство доэлектронной эпохи».

Примерно в то же время, когда Ланге разрабатывал свою теорию планирования, американский экономист Абба Лернер работал над собственной версией рыночного социализма. Два мыслителя так хорошо дополняли друг друга, что идея о том, что социалистическое планирование может воспроизвести капиталистическую эффективность, стала называться теоремой Ланге-Лернера. Имитируя части капиталистической теории, Ланге и Лернер хотели показать, что планирование может соответствовать и даже превосходить собственные меры капитализма к тому, чтобы выжать максимум людского удовлетворения даже из скудных ресурсов.

К началу Второй мировой войны многие классические экономисты с недовольством отмечали, что выводы Ланге работают — по крайней мере, в теории. Если социалистическая система планирования Ланге (как и другие, описанные выше) теоретически возможна, то остался единственный вопрос: можно ли её осуществить?

Однако практики — корпоративные и военные планировщики — мягко говоря, были не слишком расположены к какому бы то ни было социализму. Хотя их и увлекали те возможности, которую им давали даже самые простые математические расчёты для управления ресурсами, хотя они и начали применять грубые версии формализованных инструментов планирования, но было трудно даже предположить, когда им будет доступна (и будет ли доступна вообще!) вычислительная мощность, необходимая для решения уравнений Ланге в разумные сроки в масштабах всей экономики. Перспективы практической жизнеспособности для подхода Ланге казались тусклыми. Не было никаких оснований трубить в фанфары и кричать, что социалисты могут быть правы.

Хайек наносит ответный удар

Идеи Ланге и его товарищей встревожили ещё одного австрийского экономиста: Фридриха фон Хайека, который, следуя по стопам Мизеса, был полон решимости доказать, что Ланге неправ. Хайека сегодня знают как крёстного отца неолиберализма и певца рыночной идеологии, которая стала доминировать в политике многих страна мира. Живое воплощение неолиберальной идеологии — администрации Маргарет Тэтчер в Великобритании и Рональда Рейгана в Соединенных Штатах в 1980-е годы.

Хайек начал ещё в конце Второй Мировой: не успело послевоенное государство всеобщего благосостояния заключить своё перемирие между капиталом и рабочей силой, как Хайек присоединился к небольшой группе правых радикалов и основал Общество Мон-Пелерин в 1944 году. Это общество стало «мозговым центром» свободного рынка задолго до того, как неолиберализм стал мэйнстримом. Что было особенно важно для поставленной ими задачи по изменению идеологии — они были готовы публично осудить и Ланге, и Лернера, и других социалистов, которые в те времена были на коне.

Надо отдать должное: несмотря на свою пылкую веру в капитализм, Хайек обрисовал его весьма честно. Может быть, именно из-за своей беззаветной преданности капитализму он и мог говорить о его недостатках — о том, как реальный капитализм отличался от фантазий неоклассических экономистов с их совершенными людьми, идеальными рынками и идеальной информацией. Хайек поставил под сомнение эти основные предположения. Люди не сверхрациональны — наши представления о мире всегда неполны и несовершенны. Рынки никогда не синхронизируются: на них всегда чего-то слишком много, а чего-то мало. Капитализм динамичен, это скорее процесс постоянных изменений, нежели состояние равновесия. С этим последним утверждением Хайек вернулся к Марксу и Смиту. Но, как мы увидим, мэйнстримной экономике понадобится несколько десятилетий, чтобы переварить такие понятия.

Мы должны признать, что Хайек был прав, отвергая основные фантазии неоклассиков. На самом деле, это как раз Ланге недооценивал проблемы, которые он унаследовал от экономики своего времени. В этом он отличался от Маркса. Тогда как Маркс предпринял тщательную критику классической школы, которая доминировала в его время, Ланге в первую очередь пытался заменить «капиталистические» переменные в уравнениях доминирующей неоклассической экономики на «социалистические». При этом он взял себе все ошибочные предположения мэйнстримной модели. Они включали в себя всё: от невозможно рационального homo economicus до возможности общего равновесия и «полноты» рынков, означающего рынок для всех возможных вещей, в любое время настоящего и будущего. На практике полнота означает, что вы можете согласиться купить — сегодня, по твердой цене — единицу акций Amazon, стрижку у цирюльника или даже головку сыра «чеддер», которые будут доставлены в любой момент в будущем, хоть через две недели и три часа, хоть даже через пятьдесят лет! Эти предположения не только ложны при любом реальном капитализме, они вскоре будут поставлены под сомнение (медленно и осторожно) даже неоклассическими экономистами.

Выкинув этот багаж, Хайек взял другую линию — с вынужденного молчаливого согласия мэйнстримных экономистов. Он с ходу отверг положения Ланге. Хайек утверждал, что рынки — неполные, далёкие от равновесия, полные ошибающихся людей — не просто агрегируют и рассчитывают информацию. Рынки производят информацию и знания. Даже если рыночный социализм Ланге позволит планировщикам считать лучше и быстрее, чем свободные рынки, то планирование итоге всё равно станет невозможным, поскольку планировщикам неоткуда будет черпать информацию для своих расчётов, потому что эту информацию должны создать рыночные взаимодействия. Покупка и продажа не могут производить технических и научных знаний, но они всё же создают все те знания о «времени и месте», которые играют такую важную роль для принятия эффективных решений о производстве и распределении. Хайек утверждал, что проблема для планировщиков заключается не в «как», не в том, какие уравнения использовать — а в «что»: в данных, которые нужно закладывать в уравнения. Та куча информации, в которой так нуждаются планировщики, будет недоступна, пока не сработает волшебство рынков. Децентрализация создаёт координацию: только рынок может собрать информацию, которая обычно изолирована в головах отдельных индивидов.

Хайек, однако, писал свои труды ещё до появления технологий «больших данных», которая постоянно раздвигает наши представления о том, сколько тонкой информации можно собрать с общества. К тому же, как нам кажется, в своём блаженном неведении он проигнорировал и Коуза, который показал, сколь тонка и хрупка видимость децентрализованного принятия решений на самом деле, даже при капиталистических рынках.

На словах Хайек походил на радикального демократа, но сходство это было чисто поверхностным. Ему нужна была не столько свобода для людей, сколько свобода информации и денег— этих двух столпов рыночной активности. Люди, по мнению Хайека, не способны были демократически координировать сложные системы, поэтому они должны подчиняться диктату рынка, повинуясь его анонимным решениям, невзирая ни на какие социальные издержки, которые он создаёт. Доводы против планирования явно вытекали из идеологических убеждений Хайека.

И, как ни странно, несмотря на явный вызов рыночным социалистам, идеи Хайека изначально были… проигнорированы. Возможно, как раз потому, что он критиковал не только левые идеи, но и тогдашний правый экономический мэйнстрим. В то время даже Ричард Никсон говорил, что «сегодня мы все все кейнсианцы» и максималистская риторика Хайека снова шла не в ногу. Дискуссия о расчётах потихоньку продолжалась на страницах мало кому известных экономических журналов. Мир шёл вперёд.

Вскоре после того, как Никсон принёс свою присягу тогдашней экономической ортодоксии, этих самых правоверных экономистов очень жестоко поставили под сомнение. Причём по обе стороны Берлинской стены. К 1970-м годам «действительно существующий социализм» погряз в экономическом кризисе, его трещины стали выходить на поверхность. «Свободный мир» тоже штормило: он переживал самый тяжёлый экономический кризис за весь послевоенный период. Политические и экономические элиты увидели в кризисе возможность отойти от послевоенных компромиссов с трудящимися, вызванными не братской любовью, а страхом перед революцией. Именно в этом контексте то «еретическое» учение, которое отстаивал Хайек, наконец-то распространилось вовне академических стен.

Нас всех обманули

С экономической наукой в 1970-х годах случилось страшное: профессора, внезапно, обнаружили, что люди — не являются ходячими калькуляторами. Наряду с этим откровением и многие другие заветные убеждения в области экономики также были поставлены под сомнение. Большая часть экономического мэйнстрима с конца XIX века строилась на концепции абсолютно рациональных людей. Модели рынков, работающих вместе в плавной гармонии, а также аргументы за то, что рыночная система даёт наилучшие результаты, основывались на весьма фантастическом предположении, что каждый из нас всегда имеет под рукой любую информацию.

Когда некоторые экономисты усомнились в понятии сверхрациональных людей, то они нашли понятие Коуза о транзакционных издержках полезной концепцией, с помощью которой можно спасти остальную часть экономической науки. Новая область экономики — экономика транзакционных издержек — превратила идеи Коуза о планировании в рамках капитализма в историю о людском несовершенстве. Если уж наш мир не идеален и не населён совершенно рациональными существами, то некоторые нерыночные сделки можно нехотя допустить в рыночную систему, до тех пор, пока наши недостатки обходятся дороже тех выгод, которые мы могли бы получить от рынков. Так даже наше несовершенство можно включить ту самую пресловутую историю о мире капитализма, как о лучшем из всех возможных миров!

Однако, как только «ящик Пандоры» несовершенного человечества однажды открылся, закрыть его обратно будет куда труднее. Джозеф Стиглиц, ещё один нобелевский лауреат по экономике, которого левые иногда используют, чтобы придать больше доверия своей политике против жесткой экономии, получил свою первую славу, именно критикуя предположения о человеческой рациональности, но при этом всё равно выдвигая аргументы в пользу рынков. В отличие от ранних мифов об абсолютно рациональном homo economicus, не существующем в природе, но так долго любимом экономистами — экономика информации, которую помог запустить Стиглиц, начала с (казалось бы!) очевидной идеи о том, что обычно получение и использование информации стоит дорого, а иногда и вовсе невозможно.

В качестве примера экономисты любят приводить рынок частного медицинского страхования. Всё, что может сделать страховщик — это увидеть, выглядит ли человек, покупающий страховку, относительно здоровым. Чтобы обрисовать картину лучше и точнее — надо платить всё больше и больше. В какой-то момент затраты на дальнейший сбор информации уже не окупаются. Таким же образом работа механика, который может разобрать и осмотреть двигатель подержанной машины, чтобы проверить, не помрёт ли он вскоре после покупки, может стоить дороже, чем эта самая машина. Рынки могут и терпеть неудачу: некоторые люди в итоге переплатят за медицинское страхование, в то время как другие вообще не застрахуются. Впрочем, какой-нибудь стрёмный автосалон с подержанными машинами в вашем городе вы тоже вряд ли назовёте хорошо функционирующим рынком.

Но, выйдя за рамки отдельных рынков, Стиглиц и его товарищи задались вопросом посерьёзнее: «А что, если вся экономика — что-то вроде автосалона с подержанными машинами?» Как только накопится достаточно примеров неудач рынков, можно будет усомниться в эффективности и справедливости всей системы. Короче говоря, экономика информации, в конце концов, оспаривает тезис о том, что капитализм, несмотря на свои недостатки, является лучшим из всех возможных миров. Было бы, конечно, неплохо рассматривать теоретические проблемы информирования потребителей как повод для исследования альтернативных — коллективных и демократических — способов принятия решений, которые могли бы сблизить людей и информацию. Но большинство экономистов-теоретиков ходило на работу не за этим: они всего лишь пытались совместить теорию рынков с жизнью, несмотря на человеческое несовершенство. Начиная с 1970-х годов информационная экономика рождала всё более изобретательные способы, побуждающие людей или организации делать то, что ей надо (всё это, конечно, в рамках капиталистических рынков).

Одна из таких идей — разработка так называемых «механизмов». В этом уголке экономики экономисты разрабатывают элегантные (хотя часто и математически сложные) средства для того, чтобы заставить людей или компании раскрыть информацию, которую они в противном случае сохранили бы в секрете. Образцовый тому пример — новый формат аукционов, созданный экономистами в начале 1990-х годов, чтобы помочь правительству США продавать частоты сотовой связи телекоммуникационным компаниям. Правила этих аукционов были разработаны так, чтобы принудить компании раскрыть, насколько на самом деле ценны для них права на эти частоты, а в случае обмана права перешли бы к конкурентам. Такие правила помогли правительству заработать на сотни миллионов долларов больше, чем ожидалось, и теперь они вошли в практику по всему миру.