Помоги проекту - поделись книгой:
Народная республика Walmart
Идея нашей книги зародилась после нескольких кружек пива в одном грязном пабе на задворках Ванкувера, ещё в самом начале нашей дружбы. Мы оба были разочарованы тем, что в политических дебатах даже не обсуждается такая вещь, как
Тому, что наша книга состоялась, мы во многом обязаны Бхаскару Сункаре, издателю журнала Jacobin, который, отстаивая наш проект на протяжении всего его пути, помог нам довести нашу сырую идею до книги, которую вы держите в ваших руках. Также мы выражаем горячие благодарности Бену Маби, Энди Сяо и Дункану Ранслему, нашим вдумчивым редакторам из Verso.
Мы оба хотели бы поблагодарить Кори Доктороу, Росса Дункана, Джемму Галдона, Сэма Гиндина, Скотта Килпатрика, Кена Маклеода, Джеймса Мидуэя, Деррика О'Кифа, Ника Срничека, Натана Танкуса, Тадеуша Титце и Дж. Мейсона за их предложения на различных этапах развития этой книги. Наша работа бы сильно обеднела, если бы они столь щедро не тратили бы на нас своё время —и не выдавали бы своих проницательных комментариев. Любые ошибки, которые ещё остались, как и всякие забавные упущения, оставшиеся незамеченными, полностью лежат на совести авторов.
Ли хотел бы поблагодарить сотрудников питейных заведений Habit, Oto и Cenote, где он в основном и написал свою часть книги, будучи равнодушным к намёкам, что ему уже пора купить что-то ещё — учитывая, как долго он печатает, сидя с одним-единственным стаканчиком остывающего кофе.
Самая большая благодарность Михала принадлежит его замечательной жене Каролине, без чьей поддержки и терпения эта книга не была бы написана, и которой пришлось на собственном опыте прочувствовать, каково это, когда кто-то в доме пишет книгу, пока вы пытаетесь закончить диссертацию или, что ещё хуже, пытаетесь взять отпуск, чтобы отдохнуть.
Мы также хотим поблагодарить всех наших товарищей и друзей, которые предлагали поддержку, критику и другую помощь на разных этапах: ни одна книга не является индивидуальным усилием, каким бы тщательным образом она ни планировалась.
Такие разговоры неизменно поднимались вновь и вновь, как только мы начали писать эту книгу. И так же неизменно наши друзья (вполне прогрессивных убеждений) смотрели на нас с подозрением.
Так что давайте сразу проясним: Walmart — компания-злодей: отвратительная, зловещая, бесчестная и грязная.
Как и любая фирма, Walmart, из-за конкуренции на рынке, вынуждена снижать затраты, в частности — затраты на рабочую силу, что является самой гибкой статьёй расходов для предприятия. Всё это плохо и неприятно, только вряд ли Walmart — какое-то уникальное зло. Конечно, он платит нищенские зарплаты, плотно зависит от азиатских потогонок, пользуется детским и тюремным трудом и уродует центральные улицы наших городов. Вот только кто сейчас этого не делает?
Но ведь, как бы там ни было, мало какая корпорация так гнобит своих работников с таким фанатическим рвением и давит всякие профсоюзы с таким сокрушительным мастерством: Walmart рассматривает войну против профсоюзов не только как неизбежный побочный эффект своей работы, предприятия, но и ставит их в самое ядро своей бизнес-модели.
Таким образом, не надо искать в этой книге хвалебных дифирамб в адрес Walmart, Amazon или Пентагона — или любого другого предприятия, чьи операции по планированию и логистике мы расследуем. Это не наша цель. Да Walmart и не собирается служить примером для сторонников прогресса и справедливости: он просто добывает деньги.
А теперь, когда все довольны тем, что у нас нет любви к Walmart, мы хотим поговорить о том, почему мы всё-таки восхищаемся Walmart, как эпидемиолог восторгается смертельным совершенством устойчивой к лекарствам формы туберкулёза. Или как Шерлок Холмс восхищался хитростями злого гения: профессора Мориарти.
Если бы только операционная эффективность Walmart, его логистический гений, его архитектура гибкого экономического планирования могли быть взяты на вооружение теми, кто стремится к более равному и свободному обществу!
Но зачем нам вообще обсуждать такие занудные вещь, как принятие решений на предприятии — или как оптимальное распределении товаров и услуг? Почему мы вообще должны предпочитать демократическое планирование свободному рынку? Разве победа в Холодной Войне и распад Советского Союза не показывают, что социализм нежизнеспособен? Ну ладно, в лучшем случае, мы можем попытаться как-то сгладить крайности свободного рынка, разве не так?
Целые библиотеки книг написаны о несправедливости и противоречиях капитализма, и не в последнюю очередь — о неизбежном расширении неравенства. Демократия, работающая в интересах кучки избранных, многолетнее производство экономических кризисов (и, как следствие, безработица и даже война) — всё это входит в список побочных эффектов, но мы не хотим перечислять здесь эти аргументы. Давайте ограничимся главным несчастьем капитализма.
Безусловно, есть пересечение между набором товаров и услуг, полезных человечеству, с одной стороны — и набором всех прибыльных товаров и услуг с другой. Вероятно, вы найдете нижнее бельё полезным продуктом (хотя ветераны спецназа скажут, что это не точно). The Gap, тем временем, считает выгодным производить такой продукт — счастливое совпадение, каких много. Но множество всех полезных вещей и множество всех прибыльных вещей — совпадают, мягко говоря, не всегда. Когда что-то выгодно, даже если это бесполезно, а то и вредно, такой продукт будут продолжать производить, пока рынок отдан на откуп собственным рыночным механизмам.
Ситуация с ископаемым топливом — ярчайший современный пример этой непоправимой проблемы. Да, ископаемое топливо, в силу большой плотности энергии и возможности его транспортировки, и освобождает нас от капризов Матери-Природы, которой мы не можем приказать подуть на наши ветряные мельницы или повернуть водяные колеса, когда мы этого хотим. Но теперь мы знаем, что парниковые газы, выделяемые при сжигании ископаемого топлива, быстро сдвигают планету всё дальше и дальше от средней температуры, которая оставалась оптимальной для процветания человека с окончания ледникового периода. Тем не менее, пока правительства не будут вмешиваться, чтобы ограничить использование ископаемых видов топлива и создать (или, по крайней мере, стимулировать создание) «чистой» инфраструктуры электроснабжения, необходимой для их замены, рынок будет производить именно их. Точно так же, не рынок прекратил производство хлорфторуглеродов, разрушающих озоновый слой. Это было достигнуто вмешательством регулирующих органов — тоже своего рода планированием — которое заставило производителей использовать другие химические вещества для наших холодильников и баллонов с дезодорантом, что позволило озоновому слою атмосферы, отклоняющему вредные для нас ультрафиолетовые лучи, в значительной мере затянуть свои раны. Мы могли бы вспомнить, как были решены проблемы загрязнения воздуха в большинстве западных городов — или кислотных дождей над Великими Озёрами. Или как снизилась смертность от ДТП или авиакатастроф: благодаря активному вмешательству государства в рыночную стихию, чтобы обуздать или трансформировать производство вредных — но прибыльных — товаров и услуг. Впечатляющие стандарты охраны труда и техники безопасности на большинстве современных западных горнодобывающих предприятий тоже были достигнуты не в результате какого-либо благородного обязательства со стороны владельцев компаний: эту уступку вырвали у них воинствующие профсоюзы, нанеся им несколько крупных поражений…
Напротив, если что-то полезное не приносит прибыли, то его никто и не сделает. Например, в Соединенных Штатах, где нет универсальной системы общественного здравоохранения, здравоохранение для всех было бы чрезвычайно полезным. Но прибыли это не приносит, и такую систему никто не создаёт. Высокоскоростной интернет в сельской местности тоже не даёт прибыли, поэтому частные телекоммуникационные компании неохотно предоставляют его в таких местах, предпочитая вместо этого прибыльные густонаселенные районы.
И на фоне растущего кризиса устойчивости бактерий к противомикробным препаратам, в котором эволюция микробов побеждает один антибиотик за другим, пациенты все чаще умирают от самых банальных инфекций — а фармацевтические компании отказались от исследований новых семейств жизненно важных лекарств просто потому, что они недостаточно выгодны. Так, ампутации или операции по иссечению зараженных участков могут вернуться в обычную медицинскую практику. Неприятная перспектива, не находите? А ведь именно такое лечение оказалось единственным, что осталось врачам девятнадцатилетнего Дэвида Риччи из Сиэтла, когда они ампутировали часть его ноги после повторного заражения бактериями, устойчивыми к лекарствам: инфекция была занесена в результате результате аварии на поезде в Индии, и его не смогли вылечить даже высокотоксичными антибиотиками «последней линии». Каждый раз, когда инфекция возвращалась, всё больше и больше врачам приходилось отрезать от его ноги. Хотя Риччи в итоге и поправился, с тех пор он жил в вечном страхе перед микробами, с которыми нельзя бороться. Как говорится в статье-воззвании от Американского общества инфекционных болезней (IDSA) 2008 года, «[Антибиотики] менее желательны для фармацевтических компаний и венчурных капиталистов, потому что они более успешны, чем другие лекарства». Антибиотики являются успешными, если они убивают инфекцию, и в этот момент — дни, недели, или месяцы — пациенты перестают принимать препарат. Однако при хронических заболеваниях пациентам приходится принимать лекарства каждый день, иногда до конца своей жизни. Таким образом, делает вывод статья, коммерческий интерес в разработке лекарств вызывает долгосрочная терапия, а не лечение. Политические предложения от таких организаций, как IDSA, ВОЗ или Евросоюз, умоляют и упрашивают фармацевтические компании пошевелить хоть пальцем — но даже здесь, каким бы скромным ни был этот подход, он всё ещё является внешним для рынка. Социализация фармацевтической промышленности обошлась бы куда дешевле и стала бы куда более быстрым и эффективным подходом, но большинство специалистов считают ее слишком радикальной: от такого предложения слишком пахнет социализмом.
Помимо этого сектора, можно отметить и то, что фундаментальные исследования в любой области — те самые прорывные исследования, где ученых ведёт простое любопытство, а не надежда на разработку какого-либо продукта, просто не могут финансироваться частным сектором. Даже несмотря на то, что на их основе потом и создаются те технологии и лекарства, что будут востребованы на рынке много лет спустя. Такие исследования стоят чрезвычайно дорого, но не гарантируют никакой коммерческой отдачи. Исследования ради будущего характерны как раз для государственных учреждений или частных благотворительных организаций, а не для полноценных участников рынка. Точно так же, не рынок доставил нас на Луну, а грандиозное государственное предприятие под названием NASA. А сегодня, если честно, мы должны признать: из-за огромных расходов какая бы то ни было жизнеспособная колония на Марсе всё еще должна производить какой-то прибыльный товар, который надо будет вывезти на Землю — и выгодно продать на Земле. Даже если издержки на выход за пределы земной гравитации вдруг резко сократятся (например, за счёт использования многоразовых ракет), такой товар должен быть прибыльнее, чем торговля кокаином. Есть такой товар? Молодцы, ваша взяла. Нет такого товара? Тогда нет и денег: ни один инвестор за такое не возьмётся. Так что Марс либо будет колонизирован государственным сектором, либо не будет колонизирован вовсе.
Но для многих прогрессивных парней история логистики и планирования кажется затхлой, пыльной и устаревшей. Нужно ли снова обмазываться этими несвежими аргументами, чтобы выводить народ на баррикады? Нужно ли снова рассказывать эти забытые скучные истории? Чистая правда: в истории планирования мало драмы или романтики. Мало захватывающих историй о самоотверженном героизме, о мужественных страданиях или о праведной ярости (зато поражений, неудач и разорения, напротив, хоть отбавляй). Но, по сути, история несправедливости и ее исправления — это хроника усилий всех времен по сокращению неравенства всех типов: неравенства состоятельных и неимущих, неравенства работающих и отдыхающих, неравенства имеющих слово и бессловесных.
И неравенство, в конце концов, есть вопрос нечестного распределения самих вещей или результат такого нечестного распределения.
Проще говоря, бедному человеку не даны те вещи (или возможность их купить), которые имеет богатый человек. Потребности богатых и бедных удовлетворяются (или не удовлетворяются) совершенно по-разному: для одних всякая возможность выразить свою человечность подрезана на корню, в то время как другим предоставляется почти неограниченное пространство для процветания и самореализации. Неравенство ограничивает возможности как отдельного человека, так и общества в целом. Оно ограничивает нашу свободу. Прошлые поколения боролись за расширение наших свобод — за то, чтобы все взрослые люди имели одинаковые права, и чтобы любые новые возможности, предоставляемые технологическим прогрессом, были доступны для всех. И если мы хотим продолжать эту борьбу, чтобы исправить явную (и огромную) неправедность нашего общества, мы должны сражаться за тот способ распределения вещей, который мы хотим принести в наше общество.
Поэтому, спрашивая, возможен ли другой мир, мы задаём и другие вопросы.
И, когда определим альтернативные способы распространения вещей, то планирование, уже имеющееся повсюду вокруг нас, может подсказать нам аспекты другого способа производства. Еще более неотложным является то, что существующие и применяющиеся методы планирования могут подсказать нам особенности переходных этапов на пути к ещё более всеобъемлющим преобразованиям нашей экономики.
При капитализме, нашем нынешнем способе производства и организации экономики, основным методом распределения вещей является свободный рынок. Наш мир — это мир, в котором цены на товары и услуги в принципе определяются в ответ на показатели спроса и предложения. Апологеты свободного рынка утверждают, что это ведёт к ситуации, когда количество вещей, требуемое покупателями, соответствует количеству товаров, производимых поставщиками: это условие они описывают как «экономическое равновесие».
Для того, чтобы способ производства назывался капитализмом, недостаточно существования свободного рынка; в конце концов, существуют и другие важные черты капитализма, включая эксплуатацию на рабочем месте и необходимость продавать свой труд, чтобы выжить. Тем не менее, свободный рынок (ну, хотя бы в первом приближении свободный) является необходимым условием капитализма, который, как метод распределения, ведёт к растущему неравенству через диспропорции в распределении доходов. Взаимодействие с рынком неизбежно рождает победителей и побеждённых, что, в свою очередь, ведёт к концентрации богатства. Со временем эти диспропорции растут, что является продуктом того же рыночного взаимодействия.
Этот «идеальный» свободный рынок существует только в сознании его самых ярых защитников — и на страницах учебников по экономике для первокурсников. Реальные рынки далеки от этой идеализированной сказки: компании регулярно сговариваются, чтобы не плодить конкурентов, крупные корпорации постоянно выбивают государственные субсидии, и это норма, что несколько крупных игроков господствуют над целыми категориями продуктов и устанавливают цены. В частности, одному из рынков, а именно рынку труда, понадобились века принуждения и обезземеливания, чтобы превратить крестьян и фермеров в рабочих, готовых продавать свой труд за зарплату. Зачастую спрос и предложение и вовсе не достигают равновесия: в результате рыночная система регулярно приводит к кризисам перепроизводства, а это, в свою очередь, провоцирует спады и депрессию с пагубными последствиями для миллионов людей. Созданные рынком механизмы конкуренции подстёгивают, используют и усугубляют целый ряд предрассудков неравенства, основанных на идентичности (раса, пол, сексуальность и т.д.); и ведут к разрушению той экосистемы услуг, от которых жизненно зависит человек. Они же стимулируют военное соперничество между странами, которое форсирует империализм, колонизацию и, в конечном счёте, вызывает войны. Хотя в реальном мире есть и неравновесие, и цены, назначаемые указами свыше, а не выведенными из конкурентной обстановки(и даже есть цены, назначенные планирующими капиталистами!), именно рынки в основном определяют нашу экономическую, а значит, и социальную жизнь.
В целом, критика нынешнего хода вещей предполагает, что рынок должен быть заменён. Или, по крайней мере, ограничен и обуздан. Но если распределение не будет проходить через рынок, значит, оно будет происходить с помощью экономического планирования, также известного как «прямое распределение», сделанное не «невидимой рукой», а очень видимыми людьми. И в самом деле, такая форма планового распределения уже имеет место в нашей нынешней системе. Планирование уже осуществляется как со стороны избираемых, так и никем не избранных лиц. Как со стороны государств, так и в частных предприятий, в централизованных и децентрализованных формах. Даже архи-капиталистическая Америка стала домом не только для Walmart и Amazon, но и для Пентагона: при всей своей вредоносности, Министерство обороны США является самым крупным работодателем в мире — и принадлежит к централизованно планируемому государственному сектору. По факту, почти во всех странах экономика смешанная, включающая различные сочетания рынков и планирования.
На самом деле планирование сопровождало человеческие общества столько, сколько они существуют. Тысячи лет назад цивилизации древней Месопотамии породили зачаток тех экономических институтов, которые связывали мастерские и храмы в городах с крестьянским сельскохозяйственным производством в деревнях. Третья династия Ур (Ур III), которая процветала вокруг рек Тигр и Евфрат в конце третьего тысячелетия до нашей эры, была одной из первых, кто совершил прорыв в деле повсеместного и постоянного учёта. Глиняные таблички времён династии Ур включают прогнозы урожайности культур на основе средних показателей качества почвы, полученных на основе многолетней статистики. Даже несмотря на то, что экономика по-прежнему находится во власти неконтролируемой погоды, она может управляться, хотя и на зачаточном уровне. С появлением подробных отчетов прогнозы и приближения, имеющие решающее значение для планирования, стали неотъемлемыми частями экономической жизни. В отличие от локализованной «экономики дарения» доисторических времён, древняя Месопотамия уже повидала те системы централизованного перераспределения, которые здорово походят на сегодняшние социальные государства: государство точно так же получало с населения налоги и сборы и отдавало ему товары и услуги.
Наряду с письменностью и математикой, этими краеугольными камнями цивилизации, которые развивались вместе с ведением экономической отчётности, древние цивилизации также развивали деньги — только не так, как воображают некоторые экономисты. В часто повторяющемся отрывке из «Богатства народов» Адам Смит писал, что
Раннее планирование и ранние деньги работали в синергии. Например, в Вавилоне одна мина серебра была разделена на 60 шекелей, что соответствует одному гуру ячменя, разделенной на 60 кур. Каждый кур представлял собой половину дневного пайка пищи, даваемой рабочим. Таким образом, один гур был месячным пайком стоимостью в одну мину (по стандартизированному календарю из 30 дней, с новогодним праздником продолжительностью несколько дней, чтобы привести его в соответствие с солнечным годом). Такие простые эквиваленты упрощают ведение счетов и планирование.
Всё более сложные экономические, учетные, бухгалтерские и социальные институты указывают на то, что древние цивилизации порождали нечто, что нельзя не назвать экономическим расчётом и планированием. Это не означает, что это время было какой-то Аркадией для центрального планирования: это всё равно что описывать общество охотников-собирателей как некий мирный Эдем со всеобщим равенством и братством. Планирование древних было не только зачаточным и частичным: оно, к тому же, вообще не искало рационального способа обеспечить общее благо для всех. Древнее планирование стояло на службе экономической системы, созданной на благо крошечной элиты, которая очень старалось и дальше сохранять свое богатство и власть. Знакомо звучит, правда?
Несмотря на сохраняющееся неравенство, которое идёт ещё с Древнего Мира, сегодня у нас есть надежда. Так, именно этой надеждой были ведомы миллионы людей, чьё любопытство было возбуждено обращениями к социализму сенатора Вермонта Берни Сандерса на президентских выборах 2016 года, а совсем недавно — серией претендентов на политические должности по всей территории Соединённых Штатов. В Великобритании тоже, на момент написания этих строк, беззастенчивый социалист Джереми Корбин возглавляет верную оппозицию Её Величества. По мере того, как политические дебаты все больше поляризуются, молодые люди в целом, даже в англо-американском центре капиталистического порядка, теперь воспринимают социализм более благоприятно, чем капитализм. По всей Европе левые партии, выступающие с риторикой, поддерживающей социализм (или, по крайней мере, какой-то другой способ вести дела, кроме обычного капитализма) — от «Сиризы» в Греции до «Ди-Линке» в Германии и «Подемоса» в Испании — преследуют традиционные социал-демократические партии и в некоторых местах затмевают их, хотя и с очень переменным успехом. И хотя латиноамериканские левые в последнее время пережили немало поражений на выборах, левые и на этом континенте часто экспериментировали со старыми и новыми социалистическими идеями, причём как внутри правительства, так и за его пределами.
Налицо, однако, не только крайняя нужда в том, чтобы обсудить альтернативы рынку, но и большая путаница в том, что же такое есть планирование и какова его история. Вот один пример: Китай представляется последним оплотом мировой экономики; темпы его роста, даже если они в последнее время снизились от сногсшибательных до просто внушительных, были достигнуты благодаря механизмам свободного рынка и очень пристальному присмотру авторитарных центральных планировщиков. Кажется, даже некоторые члены восходящей буржуазии в этой стране считают, что экономическое планирование Мао было не столько ошибочным, сколько преждевременным. Статья в Financial Times 2018 года описывает Джека Ма, основателя китайского колосса электронной коммерции Alibaba Group, как часть растущего движения в КНР, который утверждает, что «фатальный недостаток государственного планирования был просто в том, что планировщики не располагали достаточной информацией для принятия правильных решений». Он и его единомышленники считают, что «большие данные» могут решить эту проблему. Но это ли мы имеем в в виду, говоря об альтернативе?
Хотя прошло более четверти века с окончания Холодной Войны, любого, кто ставит под сомнение достижения свободного рынка, немедленно топчут ногами за низкопоклонство перед Советским Союзом и его спутниками — провалившимися авторитарными режимами, у которых действительно была плановая экономика. Разве их крах, последовавший за десятилетиями экономического заката, не показывает, что планирование не работает?
Вопрос этот далеко не праздный. И не такой уж узко академический. В наши нестабильные времена нельзя исключать, что социалистический кандидат или партия вскоре смогут сформировать правительство и в центральных капиталистических странах. Если они заранее не пошевелят мозгами и не наметят, как может выглядеть альтернатива рынку, то неизбежно скатятся в очередные сорта того, что им уже хорошо знакомо. Привычка мыслить в категориях капитализма подобна мозговому слизню: глубоко проникнув в наши мозги, она неизбежно будет мешать нам преобразовывать реальность. Даже тогда, когда необходимость изменений станет очевидной. Даже тогда, когда мы уже начнём эти преобразования.
Так что именно сейчас самое время продолжить один старый разговор: старый и уже основательно подзабытый спор по вопросу планирования, а именно — так называемых «дебатов об экономических расчётах» (их ещё иногда называют «дебатами о расчётах социализма»). Это спор о том, можно ли математически и физически планировать экономику — и желательно ли это?
Мы не ставим себе цели сделать полный и исчерпывающий обзор этой почти столетней дискуссии, но попробуем объяснить её суть простым языком, доступным не только для посвящённых, но и для всех читателей. Идеи и выводы учёных спорщиков, участвовавших в этой дискуссии, можно найти во многих разрозненных книгах и статьях, написанных сухим научным языком. Мы всего лишь постараемся собрать эти идеи в одном месте — и изложить доступно. В своей работе мы широко пользовались академическими трудами учёных-экономистов, историков экономики и специалистов по информатике. Делая этот «букварь» по планированию, а также по проблеме логистики и экономических расчетов, мы надеемся, что это поможет наконец-то перевести эту жизненно важную дискуссию с пыльных академических полок в поле живой политической борьбы.
Первейшая цель нашего краткого текста — отметить настолько редко признаваемый, насколько и очевидный факт, который в некотором смысле уже делает «расчетную дискуссию» анахронизмом: дело в том, что большие куски мировой экономики существуют вне рынка — и успешно планируются. И Walmart — ярчайший тому пример. Таким образом, вопрос о том, может ли планирование осуществляться в широких масштабах, не вызвав калечащей экономической неэффективности, снова является дискуссионным. Правда, вынуждены вас предостеречь: такие крупные предприятия с централизованным планированием — а они столь велики, что мы действительно должны называть их централизованно планируемой экономикой — планируют свою экономику далеко не демократически, не в интересах общества в целом.
Но, хоть это и покажется совсем «не секси», мы будем стоять на своём: когда мы говорим, что хотим равноправного общества, мы сражаемся за демократическое планирование. Нет той машины, которую можно просто захватить, поставить к ней новых операторов но в остальном оставить нетронутой. Зато уже существуют те основы планирования, которые более справедливое общество может принять на вооружение — и использовать себе на благо.
Так что это не столько книга о будущем обществе, сколько о нашем настоящем.
Мы уже планируем. И это работает.
Такой вопрос Фредерик Джеймсон (американский литературный критик, марксистский теоретик и вообще дерзкий малый) поставил в краткой (на наш взгляд, слишком краткой) сноске в своей книге 2005 года «Археология будущего», в которой он обсуждал природу утопий в эпоху глобализации. Джеймсон считает: когда послевоенный технологический оптимизм почил в бозе в 70-х годах, некогда крепкая традиция утопического мышления ослабела. Даже в той жалкой горстке свежих утопий — любят ли их авторы эстетику киберпанка или пытаются топить за прелести корпоративной глобализации — кажется, что их авторов кто-то начисто лишил фантазии, особенно если сравнить современные нетленки с прометеевскими амбициями их предшественников-модернистов. О да, те предшественники, в отличие от современных утопистов, были способны не только на простую замену средств коммуникации и информации! По его словам, нынешние авторы просто обсуждают проблемы местного значения, в лучшем случае на уровне отдельного сектора экономики, и даже не пытаются подняться на уровень общества целиком, чтобы создать действительно всеобъемлющую утопию.
Более того, сегодняшние недоутопии даже толком не пытаются воспользоваться теми по-настоящему новыми возможностями, доступными уже сегодня: теми самыми возможностями, которые Джеймсон называл «офигенно утопическими». А ведь семена лучшего мира, которым мы могли бы воспользоваться, уже прорастают — но, похоже, никто их не заметил. В этой краткой сноске Джеймсон весело глумится над «прогрессивной» тусовкой, которая рассматривает Walmart как всего лишь сеть розничных гипермаркетов, заполонившую весь мир, как этакого Супермена от капитализма, как его идеальный образец — возможно, даже более идеальный образец, чем какой-нибудь «Голдман-Сакс». И здесь Джеймсон задаётся вопросом: а может быть, мы не всё понимаем в этом межконтинентальном чуде планирования и логистики?
Как ни странно, фантазия и воображение литературных утопистов плелось в хвосте у практиков-бизнесменов и их реальности. Утописты напрочь упустили из поля зрения ту гигантскую инфраструктуру Walmart, развёрнутую по всему миру. А ведь она прямо на наших глазах становится «альфа-версией», первым прототипом какой-то новой формы социализма, для которой упреки в излишней централизации оказываются исторически неуместны. В любом случае это, безусловно, революционная реорганизация капиталистического производства, некий новый его этап. Наверно, его можно было бы назвать «вальтонизм» или «валмартификация», чтобы подчеркнуть его историческую значимость...
В тот раз Джеймсон так и не довёл свою провокацию до конца, ограничившись этими краткими комментариями. Эти предположения так и провисели в воздухе пять лет, вплоть до появления его нового очерка: «Walmart как утопия». Здесь он еще более настойчиво настаивает на том, что Walmart — это не просто полезный институт, из которого «после революции» прогрессисты могут (по словам Ленина) «оторвать то, что капиталистически калечит этот превосходный аппарат». Он говорит, что это не остатки старого общества, а зачатки нового, ещё не родившегося. Walmart — это
И это не просто троллинг «на поржать». Джеймсон и в самом деле очарован появлением этой новой сущности, которая так трудно поддаётся привычной классификации. Он сравнивает его с открытием нового вида организма или нового штамма вируса. Он в восторге от очевидного противоречия того, как эту крупнейшую компанию мира, во всём её могуществе — и именно из-за этого всемогущества — описывают восхищающиеся или ужасающиеся бизнес-писатели. Они описывают Walmart как огромного удава, медленно но верно удушающего рыночный капитализм.
Но даже здесь Джеймсон по-прежнему смотрит на Walmart лишь как на занятный мысленный эксперимент, на иллюстрацию «диалектического характера новой реальности» и на пример диалектического единства и борьбы противоположностей:
Такие философские арабески — штука стоящая, но нам любопытны вещи более конкретные и измеримые. Мы хотим вывести провокацию Джеймсона за рамки маленькой сноски или мысленного эксперимента. И, в свете того, что мы знаем об операциях Walmart, пора пересмотреть почти столетний спор между теми, кто выступал за социализм, и теми, кто утверждал, что капитализм предлагает лучший из всех возможных миров. Ибо за обветшалым лозунгом-клише о том, что социализм «хорош в теории, но невозможен на практике», на деле лежат вполне конкретные заявления об экономическом планировании — и о том, как рассчитать эгалитарное распределение товаров и услуг без рынков. К тому же, видимость, что такие притязания были закрыты неудачей недемократического Советского Союза и его спутников — это только поверхностная видимость. И, как ни странно это на первый взгляд, не менее недемократичный Walmart (и несколько других примеров, которые мы рассмотрим дальше), даёт мощный стимул социалистической гипотезе о том, что плановая экономика — на этот раз демократически управляемая простым трудовым народом, а не бюрократами и боссами — не только осуществима, но и более эффективна, чем рынок.
Но прежде, чем объяснять, на что является ответом Walmart, мы сначала должны спросить: а в чём был вопрос?
Дискуссия о социалистическом расчёте
После неолиберальной революции 1970-х годов (и ее ускорения с окончанием Холодной Войны) любое масштабное экономическое планирование высмеивалось и правыми, и левоцентристами, а организации, работающие по централизованному плану (такие, как общественное здравоохранение), в большинстве стран подвергались нападкам сторонников маркетизации. В большинстве юрисдикций электроэнергетические системы, которые когда-то находились в государственных руках, давно приватизированы; поэтому правительства, в попытках «обезуглеродить» электроэнергетические компании, не имели иного выбора, кроме рыночных механизмов (таких, как торговля квотами на выбросы или налоги на углекислый газ) вместо сокращения выбросов парниковых газов через демократический приказ — то есть простой приказ поставщику электроэнергии перейти на источники топлива, не выделяющие выбросы. Почти везде транспорт, связь, образование, тюрьмы, полиция и даже экстренные службы полностью или частично выводятся из государственного сектора и предоставляются рыночными субъектами. Только вооружённые силы остаются государственной монополией, да и то лишь до известной степени, учитывая рост частных военных компаний, таких как пресловутые G4S и Blackwater (с 2011-го, после очередного ребрендинга, называется Academi).
Горстка социал-демократических и леволиберальных партий, которые всё ещё защищают общественное здравоохранение и общественное образование, делают это, отпуская невнятные утверждения, что «правительство должно играть свою роль» или что «правительство может быть силой добра». Но они не говорят — зачем это нужно. К тому же, «усиление роли государства» и «усиление планирования» — это всё-таки не синонимы... Социал-демократы сейчас будут ратовать за смешанную экономику или за смешение государственного планирования и рынка, но о том, зачем нужно это смешение, они тоже ничего не говорят. Если планирование так превосходно, то почему бы не планировать всё? Но если некоторые товары и услуги лучше производятся рынком, чем на основе планирования, то какие именно черты этих товаров мешают планировать их производство и поставку потребителям?
Все эти кипучие споры, столь бедные на фактические аргументы, отражают лишь капитуляцию перед неизменностью текущей реальности, архитекторы которой лишь задним числом пытаются превратить эту капитуляцию в последовательную идеологию. Увы, для большей части социал-демократии в XXI веке убеждения вытекают из политики, а не политика вытекает из убеждений. И в то время как центристы и консерваторы, болеющие за рынок, уже не выступают за мир, где всё распределяется строго через рынки, эти парни всё ещё не выдвигают никаких серьёзных аргументов, объясняющих, почему их смесь рынка и планирования является наилучшей. Когда их донимают вопросами, они просто описывают нынешнее положение дел:
Наверно, это можно понять. Попытки воплотить планирование — усилия Советского Союза и его спутников — рухнули перед лицом массовой оппозиции, экономического застоя, превосходящего в военном отношении геополитического соперника — и руководства, которое полностью перестало верить в свою собственную систему. Другая крупная сталинистская держава, Китайская Народная Республика, отошла от государственной собственности, либерализовала свою экономику и теперь является второй сверхдержавой в мире, и остатки труЪ-коммунистов, такие как Вьетнам или Куба, плетутся в хвосте у рыночного Китая. На первый взгляд, почти очевидно, что рынок выиграл Холодную войну, а планирование проиграло.
Тем не менее, если рынок является убедительным и бесспорно оптимальным механизмом распределения товаров и услуг, то почему экономика западных стран продолжает испытывать несоответствия между тем, что производится, и тем, что требуется? Те самые несоответствия, которые не раз приводили к серьёзным рецессиям и почти катастрофическим экономическим кризисам с 1991 года? Почему мировую экономику едва удалось спасти (причём, вероятно, спасти временно) от обвального падения инвестиций в 2008 году не рыночными механизмами, а в результате (скромной) кейнсианской заливки деньгами? Что является источником экономического застоя после Великой Рецессии 2007-2009? Почему после тридцатилетнего неуклонного сокращения неравенства на Западе в послевоенный период, начиная с 1970-х годов, неравенство в развитых странах растёт, как минимум, последние сорок лет, вызывая взрывы народного гнева, наряду с жёсткой ультраправой реакцией, в одной стране за другой? Почему наша инфраструктура рассыпается, а инновации останавливаются? Почему рынок не может решить, пожалуй, самую большую проблему современности — устойчивость микробов к антибиотикам? Эта ситуация может ввергнуть медицину в викторианскую эпоху, и рынок не может её переломить — тогда как усилия государственного сектора, скорее всего, смогли бы. И почему рынок, оставленный на усмотрение своих собственных механизмов, не может справиться с цивилизационным вызовом изменения климата?
Таким образом, вопрос рынка и планирования сегодня представляется как никогда нерешённым.
В первые десятилетия прошлого века вопрос о том, является ли рынок или планирование оптимальным механизмом распределения товаров и услуг, считался вопросом без ответа. В 1920-х и 1930-х годах левые экономисты под влиянием марксизма вели активную дискуссию с правыми экономистами неоклассической австрийской школы — эта дискуссия впоследствии станет известна как «проблема экономического расчёта» или «дискуссия о социалистических расчётах» — по вопросу о том, осуществимо ли вообще масштабное экономическое планирование. В то время неоклассики не спорили с позиции идеологической гегемонии — в конце концов, лишь недавно был создан Советский Союз, да и всё военное строительство как союзников, так и Центральных Держав стали обширным полем для деятельности в области централизованного планирования. В 1930-е годы большевики быстро вытащили старую феодальную Россию в электрифицированную промышленную современность, в то время как лишь немногие за пределами этой страны знали о масштабах сталинских преступлений. А значит, экономисты, критикующие планирование, должны были противостоять исключительно существенным доказательствам в пользу пресловутого планирования. В результате по обе стороны «железного занавеса» очень серьёзно восприняли идею планирования, и австрийцам пришлось упорно трудиться, чтобы доказать свою точку зрения — и хотя бы попытаться показать, почему экономическое планирование было невозможным…
«Расчётную дискуссию» начал венский математик, философ-позитивист и политэконом Отто Нейрат, написав серию статей, о своём опыте работы в должности главы Департамента Военной Экономики в военном министерстве Германской Империи. Будучи разносторонним эрудитом, он изучал математику, физику, философию и историю. А его докторская степень была получена за работу в области истории экономики, освещавшую, в частности, неденежную экономику Древнего Египта. Исследование балканских войн 1912—13 годов привело его к выводу, что военная экономика является
В 1918 году социалистическая Ноябрьская революция сумела свергнуть монархию в Германии — и Нейрат с товарищами разрабатывает план социализации экономики Саксонии. Нейрат считал, что революционный подъём даст им шанс применить свои идеи на практике. Он выступал с речами о своих концепциях на массовых собраниях шахтеров на юге немецкой провинции. С теми самыми речами, которые его друг (и будущий коллега) Вольфганг Шуманн описывал как
Впечатлённый Нейратом, социал-демократический президент Баварии Йоханнес Хоффман попросил его создать центральный штаб планирования для этого региона. По прибытии на место он нашел чуть менее, чем ничего: ни персонала, ни офиса, ни даже пишущей машинки. И всё же Нейрат и его сотрудники смогли создать первые работоспособные отделы экономического планирования, наряду с большим количеством листовок и лекций для популяризации своих концепций. Вскоре после этого революционеры объявили Баварию советской республикой, но их эксперимент был недолгим. В мае 1919 года правые наёмники Фрайкора — предшественника нацистов — вошли в Мюнхен и разгромили правительство Совета, убив около 1000 человек в ходе жестоких уличных боев и казнив ещё 700 человек после. Нейрат был арестован и приговорен к 18-месячному тюремному заключению в Германии, но в итоге его отпустили в ходе обмена с австрийским правительством, организованного тогдашним министром иностранных дел социал-демократической Австрии (и, по совместительству, марксистским теоретиком) Отто Бауэром.
Нейрат продолжал активно участвовать в венской социалистической политике долгое время и после поражения баварского совета, участвуя в развитии образования взрослых и в знаменитых успешных экспериментах города в области социального жилья. Но, в конечном итоге он стал более известен как один из соучредителей Венского круга: группы единомышленников и философов, которые внесли свой вклад в философское движение логического позитивизма. Они совершили обновление позитивизма XIX века (утверждения о том, что все авторитетные знания являются продуктом чувственного восприятия, которое интерпретируется через разум), который утверждал «научную концепцию мира». Он также стал известен как автор понятия «единства науки»: идеи о том, что общие научные законы применяются везде и на всех уровнях организации, включая социальные и даже художественные.
Но этот призыв к примирению между различными областями знаний не был пораженческим отходом от политической сферы, тем более от его понятий социалистического экономического планирования. Планы Нейрата по полной социализации основывались на теориях естественной (неденежной) экономики и стремились объединить различные типы знаний, чтобы понять и предсказать сложности социальной сферы —
И хотя экономические идеи Нейрата сегодня кажутся несколько туманными, Людвиг фон Мизес, австрийский учёный-экономист и герой неолибералов более поздних дней, воспринял их убийственно серьёзно, тем самым начав контратаку в «дискуссии о расчётах». В своём основополагающем эссе 1920 года «Экономические расчеты в Социалистическом содружестве» Мизес вышел за рамки давно известных этических аргументов против социализма (в частности, тезисов о том, что при такой системе у рабочих не будет стимулов к работе и, тем более, никакого стремления к совершенству). Вместо этого в своей короткой статье Мизес задал следующие вопросы.
Ответ, по его словам, заключается в том, что титанический массив информации, необходимой производителям, потребителям и каждому субъекту между ними — причём разной информации для каждого этапа и места производства всего множества продуктов, необходимых обществу — выходит за рамки возможностей любых плановых органов. Ни один человеческая организация не сможет собрать все необходимые данные, оценить их в реальном времени и разработать планы, точно описывающие предложение и спрос во всех секторах. Поэтому любая экономика размером с целую страну, которая пытается заменить бесчисленное множество решений множества суверенных потребителей планами бюрократов, работающих на неизбежно ошибочных данных, будет регулярно давать тектонические расхождения между тем, что востребовано, и тем, что поставлено. Эта неэффективность привела бы к такому социальному и экономическому варварству — нехватке всего необходимого, голоду, разочарованию и хаосу — что даже если признать неизбежность неравенства и всех сопутствующих ему ужасов капитализма, то рынок всё равно покажется «белым и пушистым» в сравнении с планом.
Между тем, Мизес утверждал, что необычайно простой механизм цен на рынке, отражающий спрос и предложение ресурсов, уже содержит всю эту информацию. Каждый аспект производства — от стоимости всех потребляемых ресурсов в любое время до местонахождения потребляемых ресурсов и производимых продуктов, а также меняющийся спрос и вкус покупателей — неявно отражается в цене.
Поделиться книгой: