Всей мощью огня

Немедленно передаю ее в подразделения.

— Натянуть шнуры…

Мне казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Представить трудно, какое напряжение царило тогда на огневых позициях, как волновались артиллеристы, замершие в орудийных окопах…

— Огонь!

На какое-то мгновение раньше прозвучал могучий залп «катюш». Огненные стрелы, словно молнии, рассекли густой туман и сплошную снежную пелену, окутавшие окрестности. А потом уже было трудно что-либо различить. Гром орудий сзади, море оглушительных разрывов впереди. Сотни, тысячи снарядов и мин с глухим шелестом проносятся над головой, уходят все дальше. Тяжело вздыхает земля. Видел я артиллерийские подготовки раньше, видел и потом. Но до сих пор мне кажется, что эта была особенной, ни с чем не сравнимой.

Около восьмидесяти минут изрыгали орудия огонь и металл. Затем за разрывами своих снарядов и мин в атаку пошла пехота при поддержке танков. И тут, как и ожидалось, ожили некоторые огневые точки противника. Однако артиллеристы были начеку. Слышались команды:

— Подавить пулеметное гнездо на высоте сто восемьдесят шесть и семь!

— На обратном скате высоты сто тридцать пять ноль — миномет. Уничтожить!

Данные поступали от наших наблюдателей, выдвинутых далеко вперед, от командиров стрелковых подразделений. И орудия тут же выполняли «заявки». Позже командиры подразделений рассказывали мне, что расчеты действовали не просто хорошо, а с каким-то особым, невиданным ранее вдохновением.

К полудню стало совершенно ясно, что наступление развивается успешно. Подразделения дивизии вклинились во вражескую оборону на 2–3 километра. Часть наших батарей была уже на правом берегу Дона, остальные должны были вот-вот начать смену позиций. В связи с этим на какое-то время интенсивность артиллерийского огня могла несколько снизиться, что в определенной мере сказалось бы на темпах продвижения пехоты. Но и тут судьба благосклонно отнеслась к нам. Густой туман, лежавший на земле, стал быстро рассеиваться, выше поднялись плотные облака. В небе появились советские штурмовики. С ревом проносились они над самой землей. И там, где они освобождались от своего смертоносного груза, вставали черные, медленно оседающие разрывы.

С наблюдательного пункта полка, который пока еще оставался на прежнем месте, открывалась довольно широкая панорама боя. Чуть слева от нас горело несколько подбитых танков. И наших и фашистских. А справа тридцатьчетверки уверенно входили в прорыв. Вслед за танками на рысях шли эскадроны кавалерии. Так что успех сопутствовал не только нашей дивизии, соседи тоже уверенно продвигались вперед.

За сутки два или три раза меняли командные и наблюдательные пункты полка. Теперь почти все орудия в боевых порядках стрелковых подразделений. Местность была сильнопересеченная, пушки то и дело приходилось тащить на руках. После жестокого боя 21 ноября был взят хутор Орехов, 22 ноября — населенный пункт Венцы, расположенный километрах в двадцати пяти от тех мест, где начиналось наступление.

На следующий день нашу 304-ю стрелковую дивизию вывели во второй эшелон армии. Однако это вовсе не означало, что настала пора отдыха после непрерывных трехсуточных боев. Части продолжали движение в походных колоннах в юго-восточном направлении. Короткий привал — и снова в путь.

А 24 ноября дивизия была уже в районе хутора Верхне-Голубой, оставив за спиной еще 20 километров. Тут мы узнали, что еще накануне в районе хутора Советский соединились войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов, замкнув таким образом кольцо вокруг вражеской группировки в междуречье Дона и Волги.

Трудно передать словами нашу радость. Бойцы и командиры обнимались, целовались, подбрасывали высоко вверх шапки.

На очередном привале Вениамин Александрович Холин и Кирилл Ильич Тарасов собрали командиров подразделений.

— Вот что, товарищи, событие, о котором мы узнали, безусловно, радостное. Хорошее настроение у людей надо поддерживать. Но никакого благодушия, никакой расхоложенности, расхлябанности не допускать. Война продолжается, и нас ждут жестокие бои. Не исключено, что в самом ближайшем будущем. Так что всем — по-прежнему готовность номер один. Вопросы есть? И следите, чтобы люди не обморозились, мороз крепчает.

В том, что гитлеровцы и не помышляют о сдаче в плен, мы убедились буквально через два дня, когда наша дивизия снова была введена в первый эшелон, вышла к Дону и остановилась на его правом берегу. За рекой хорошо были видны хутора Вертячий и Песковатка, в которых, как сообщали разведчики, закрепились фашисты. Причем гитлеровцы имели и танки. Это повышало вероятность контратак.

Сразу же выехали на рекогносцировку. Почти у самого Дона встретились с командиром стрелкового батальона капитаном Григорием Ивановичем Баланко.

— Здоровеньки булы! — пробасил он, подходя к нам. — Уси стари знайоми! Оцэ добрэ!

С Григорием Ивановичем мы были знакомы уже довольно давно. Как-то так получалось, что его батальон, как правило, оказывался на самых трудных участках. А раз так, то без непосредственной поддержки артиллерии, естественно, не обойтись. Потому-то и Баланко хорошо знал чуть ли не всех артиллеристов нашего полка, и они считали его своим. И теперь, судя по всему, именно этому батальону предстояло первым форсировать реку.

— Точно! — подтвердил наше предположение капитан Баланко. — Тилькы моим хлопцам с ходу ричку не перескочиты, — привычно перемешивая украинские и русские слова, продолжал он, — хороший огонек потребуется.

— Поддержим. А одна батарея прямо с тобой пойдет на тот берег.

— Лед слабенький, — усомнился Баланко. — Мы, правда, тальника заготовили, доски, щиты есть…

— Для пушек саперы к утру обещали понтоны подтянуть.

— Оцэ добрэ! — заулыбался Баланко.

По согласованию с командиром полка я остался на наблюдательном пункте, расположенном почти на самом берегу Дона.

— С одним условием, — предупредил Вениамин Александрович, — на рожон не лезть. Возможно, видимость утром будет неважная, но и мне без начальника штаба оставаться не с руки. Так что без всяких там фокусов.

Ночь прошла без сна. На новый НП тянули связь. В штабе заканчивались последние расчеты. Казалось, только что начало темнеть, а уже вновь светлел небосклон, одна за другой гасли звезды. Неподалеку слышался гул тягачей. Оставив орудия на огневых позициях, они уходили в укрытия.

На рассвете началась артиллерийская подготовка. В стереотрубу было хорошо видно, как хутор Вертячий, на окраине которого оборонялись гитлеровцы, заволокло дымом. Тем временем бойцы капитана Баланко уже спустились на лед. У берега он еще кое-как держал людей. Потом в ход пошли связки тальника. И тем не менее было видно, как по ледяной ленте разбегались трещины, как сквозь них фонтанчиками бьет вода, быстро растекаясь поверху, образуя на льду целые озера.

Медленно продвигались вперед и понтоны с орудиями, выделенными для непосредственной поддержки пехоты. Взламывая хрупкий лед, они шли чуть в стороне, чтобы не мешать стрелкам, не портить и без того трудную «дорогу».

Спустя несколько минут поступает доклад о том, что батарея, переправлявшаяся одновременно с батальоном капитана Баланко, заняла огневую позицию. И как раз вовремя. Гитлеровцы, судя по всему, готовили контратаку. На окраине Вертячего показались пехота и танки, о чем я немедленно доложил на командный пункт полка.

— Живую силу постараемся накрыть отсюда, — услышал в телефонной трубке голос подполковника Холина. — Передайте Васильеву, пусть бьет прямой наводкой по танкам. У нас с ним связи пока нет.

Но командир батареи, не дожидаясь приказа, сам сориентировался в обстановке: ударил бронебойными. Над одним из танков сразу же заклубился дым. Второй, словно потеряв ориентировку, медленно закрутился на месте. Третий вдруг стал как-то значительно ниже, приземистей.

— Башню, башню сбили! — закричал кто-то из наблюдателей.

А батальоны 807-го и 812-го стрелковых полков уже подходили к окраинам Вертячего. К вечеру 27 ноября наши части освободили Лученское и Песковатку. Гитлеровцы обороняли Песковатку особенно упорно. Позже выяснилось, что там находилась танкоремонтная мастерская, в которой были почти готовые к бою танки. Через день и они могли бы встретить нас. На другой день разгорелся бой за Вертячий. Штурмовые отряды дивизий (в них вошли наши орудия, а также тайки) постепенно очистили этот укрепленный пункт от врага.

* * *

Потом начались затяжные, изнурительные бои. Дивизию перебрасывали то чуть северней, то чуть южней, но общее направление сохранялось прежним: на Сталинград. Мы шли к городу с северо-запада, все теснее сжимая кольцо окружения, расчленяя вражескую группировку на части.

Мне и сейчас очень часто вспоминаются эти два трудных месяца — декабрь 1942 года и январь 1943-го. Перелистываешь страницы своеобразной книги памяти — и порой становится немного обидно. Вот почему. Случается, смотришь какой-либо кинофильм о Сталинградской битве — и создается совершенно неправильное впечатление о том, что завершилась она окружением трехсоттысячной группировки гитлеровского фельдмаршала Паулюса. Мчатся, взметая белый снег, танки, бегут навстречу друг другу бойцы и командиры в добротных полушубках. Объятия, поцелуи, всеобщее ликование, крупным планом слезы радости на лице пожилого бойца. И уже гремит в динамиках победная музыка, появляется на экране подводящее черту слово «Конец».

А ведь до конца-то было еще очень далеко. Разве не было отчаянных попыток гитлеровцев пробиться на выручку окруженной 6-й немецкой армии? Они были. И немало сил и жертв потребовалось с нашей стороны, для того чтобы сорвать их. Я отнюдь не хочу принизить значение подвигов тех, кто оборонял Сталинград, кто замыкал кольцо окружения вокруг фашистской группировки. Но, поверьте, и те части, соединения, которым было приказано пленить или уничтожить фашистов, оказавшихся в котле, хлебнули лиха.

Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно, цепляясь за каждый бугорок, каждую траншею. Их упорство подогревалось неоднократными обещаниями фюрера оказать окруженным помощь. И страх перед расплатой за совершенные злодеяния заставлял фашистов драться до последнего, особенно в начале завершающих боев. А кроме того, был еще целый ряд факторов, которые существенно затрудняли решение поставленных перед нами задач.

Взять, к примеру, те же морозы. Разумеется, в какой-то мере они были нашим союзником. Бойцы и командиры Красной Армии в отличие от гитлеровцев имели значительно лучшее обмундирование. Это бесспорно. В то же время обороняющийся всегда, особенно зимой, имеет ряд весьма существенных преимуществ перед наступающим.

Судите сами. Продвинулись мы, допустим, на километр-другой вперед. Обстоятельства заставляют временно прекратить наступление. Значит, командирам надо позаботиться о том, чтобы укрыть людей, боевую технику. А легко ли сделать это, если не то что лопаты, но и ломы, кирки отскакивают от промерзшей земли, словно от камня? А обороняющийся в это время отдыхает в землянках, блиндажах. Где найти в голой степи топливо? Где взять воду, если подавляющее большинство колодцев разрушено гитлеровцами при отходе? Словом, трудностей было немало.

В непрерывных боях прошел весь декабрь. То черепашьим шагом двигались вперед, то на несколько дней переходили к обороне. Новый год встретили в землянках, наспех вырытых в склонах оврага. Причем встречи, как таковой, можно сказать, и не состоялось. Двумя днями раньше дивизия отбила у гитлеровцев Казачий Курган. А потом трое суток подряд отражала яростные контратаки врага. До праздника ли тут?

Не стану скрывать, зачастую нам казалось, что напрасно мы действуем так осторожно, неторопливо, как бы с оглядкой. Ведь сумели же прорвать оборону противника на Дону и окружить гитлеровцев. Вот и сейчас, наверное, надо бы навалиться на них всеми имеющимися в наличии силами. Неужели в распоряжении нашего командования не осталось больше крепких, боеспособных резервов? И опять, как выяснилось вскоре, мы смотрели на развивающиеся события со своей «полковой горки», с которой видно далеко еще не все. Не знали, не ведали мы тогда, что зажатым в кольцо двадцати двум немецким дивизиям Гитлер приказал не сдаваться. Он надеялся вызволить их. Фашистское командование бросило на помощь окруженным спешно сформированную новую группу армий «Дон», командующим которой был назначен генерал-фельдмаршал Манштейн.

12 декабря из района Котельникова вдоль железной дороги гитлеровцы рванулись к Сталинграду. За три дня кровопролитнейших боев им удалось продвинуться до 45 километров. Неподалеку от Верхне-Кумского завязались ожесточенные танковые бои. До окруженной группировки Паулюса оставалось каких-то 40–50 километров. В связи с тяжелой обстановкой юго-западнее Сталинграда Ставка Верховного Главнокомандования передала в состав Сталинградского фронта 2-ю гвардейскую армию генерал-лейтенанта Р. Я. Малиновского, которая ранее предназначалась для участия в ликвидации окруженной группировки врага.

Но мы-то обо всем этом в то время, разумеется, не знали. Потому и возникали у нас мысли, что надо было бы «навалиться» всем сразу и покончить с окруженной вражеской группировкой.

Зато, как только угроза прорыва была ликвидирована, мы сразу почувствовали, что началась подготовка к разгрому окруженной группировки гитлеровцев. Нашей, например, 304-й стрелковой дивизии помимо того, чем она располагала ранее, придали один танковый полк и два артиллерийских полка. Такого, прямо скажем, никогда раньше не было.

Каждому было ясно, что теперь судьба фашистских войск в районе Сталинграда предрешена. Ведь, естественно, не только 304-я дивизия получила столь солидные средства усиления. Однако для того чтобы избежать напрасного кровопролития, советское командование предложило войскам Паулюса капитулировать. Гитлеровцы решили сопротивляться «до последнего солдата». Тогда, в полном соответствии с законами войны, заговорили пушки.

В 8 часов 05 минут 10 января 1943 года 7 тысяч орудий и минометов начали мощную артиллерийскую подготовку, которая продолжалась 55 минут. Мы подавляли фашистскую артиллерию, уничтожали штабы врага, связь, разрушали дзоты, блиндажи, истребляли живую силу. В воздухе слышался непрерывный гул моторов самолетов 16-й воздушной армии. В 9 часов пехота и танки перешли в решительное наступление. Дивизии нашей армии наступали на направлении главного удара, срезая выступ в районе населенного пункта Мариновка, вместе с соединениями смежных флангов 21-й и 24-й армий. Навстречу нашей ударной группировке наносили удар войска 64-й и 57-й армий.

Пошли вперед и части 304-й стрелковой дивизии. Именно в этих боях мы впервые применили на практике огневой вал, за которым вплотную шли пехота и танки. Но поскольку этот тактический прием для нас был новинкой, мы приняли некоторые меры предосторожности. В частности, наши артиллерийские корректировщики разместились в танках. Находясь в гуще боя, они имели возможность по радио своевременно дать команду на перенос огня, на «замедление» или «ускорение» движения огневого вала таким образом, чтобы, с одной стороны, атакующие не слишком далеко отставали от него, а с другой — не попадали под разрывы собственных снарядов.

В этом бою и мне довелось побывать в роли корректировщика. Не потому, конечно же, что это входит в обязанности начальника штаба артиллерийского полка. И не потому, что не хватало у нас специалистов в этой области. Были у нас отлично подготовлены офицеры и сержанты. Но поскольку в танки корректировщиков мы сажали впервые, надо было проверить, насколько успешно могут они работать в таких условиях. А что позволит сделать наиболее объективные выводы? Вне всякого сомнения, личное впечатление. Вот почему я оказался, получив предварительно разрешение у командира полка, в танке.

Тяжелая машина рывком взяла с места. И я тут же стукнулся обо что-то головой. Попытался поднять руку, для того чтобы пощупать затылок, но зацепил за что-то плечом. Словом, сразу понял, что лучше всего сидеть и покрепче держаться. Вокруг все гудело, скрипело. И самое главное — я практически почти ничего не видел в узкую, бешено прыгающую перед глазами смотровую щель: то серое небо перед глазами, то покрытая снегом земля. А порой толчки следовали настолько часто, что я вообще переставал понимать, где небо, а где земля. А ведь задача корректировщика заключалась в том, чтобы наблюдать не за ними, а за разрывами снарядов артиллерийских дивизионов. И не просто наблюдать, а передавать соответствующие команды по радио.

На первых порах мне это не удавалось. Спустя некоторое время как-то попривык. И тем не менее свистопляска перед глазами продолжалась. Думаю, что так и не сумел чем-либо помочь в смысле корректировки артиллерийского огня. Не исключено, что в следующий раз дела пошли бы лучше, но следующего раза не было. После боя подготовил доклад, который был выслушан с полным вниманием и пониманием не только командиром полка, но и командующим артиллерией дивизии. Примерно то же самое рассказали и другие наши корректировщики: ограниченный обзор, непрерывная тряска мешают весьма существенно. Больше таких экспериментов в период боев под Сталинградом мы не проводили.

К вечеру 10 января части дивизии продвинулись от 1,5 до 4,5 километра. Враг упорно сопротивлялся. Вернувшись с корректировки, я узнал, что наши батареи действовали четко, вели огонь в высочайшем темпе. Мне рассказали, что кое-где, несмотря на 25-градусный мороз, артиллеристы сбрасывали на снег шинели и полушубки. «Так удобней», — пояснили они.

Успехи радовали, но мы понесли и потери. Помню, я находился на командном пункте полка, когда туда позвонили из третьего дивизиона. В шипящей и гудящей трубке едва-едва пробивался чей-то далекий, незнакомый голос:

— Почтаренко…

— Не слышу. Что? Повторите!

— Почтаренко…

С большим трудом удалось разобрать, что из дивизиона докладывают о том, что убит капитан Почтаренко. Трудно было поверить в это. Еще позавчера мы разговаривали с ним, уточняли детали, связанные с предстоящим боем. И вот нет больше нашего Николая Григорьевича. Не услышу его такой знакомый говорок, не увижу открытой, хорошей улыбки…

Но война есть война. И думать в эту трудную минуту приходилось в первую очередь о бое. Я повернулся к капитану Е. М. Ряхину, который стоял рядом, и приказал принять командование дивизионом.

— Есть, принять командование дивизионом!

Через несколько минут его уже не было на наблюдательном пункте. Я разыскал командира полка и доложил о принятом решении. Подполковник Холин одобрил его. Минут через 40–50 капитан Ряхин уже докладывал по телефону, что благополучно добрался до места, что батареи поочередно меняют огневые позиции, что потери в личном составе велики, но задача, поставленная перед дивизионом, выполняется успешно. В метель и стужу, под ураганным огнем противника части дивизии упорно пробивались вперед. В конце дня 12 января соединение вышло на западный берег реки Россошка. Продвигались по заснеженной степи, и артиллерия поотстала. Однако когда подтянули пушки, наши войска с боем перешли Россошку и продолжали наступление. Теперь мы начали второй этап операции — штурм Ново-Алексеевского. В ночь на 15 января части 214-й и 304-й дивизий овладели аэродромом Питомник.

На аэродроме было захвачено свыше 200 вражеских самолетов, 300 автомашин, 23 танка. Согласитесь, что такие трофеи нечасто достаются в бою. С нами, во всяком случае, это произошло впервые. Красноармейцы, сержанты и командиры с любопытством рассматривали их, особенно самолеты. Ведь прежде гитлеровскую авиацию мы видели лишь у себя над головой. И это, прямо скажем, не очень-то располагало к созерцанию. Теперь же каждый имел возможность пощупать машины собственными руками, забраться внутрь.

— Эх, хлопцы, сейчас полечу! Только скажите, за какую ручку дергать…

— Это точно, взлетишь, только где сядешь…

— Ребята, а тут вроде теплее. Залазьте сюда…

И действительно, в самолетах, особенно в транспортных махинах, было заметно теплей, чем на улице. Во всяком случае, пронизывающий ветер не пробирал до костей. Бойцы быстро смекнули, что к чему. Вскоре они обосновались в кабинах, в фюзеляжах. Командование не возражало. Надо же в конце концов людям хоть немного согреться. Ведь уже сколько дней практически все время на морозе да на морозе. Только одно условие поставили — в самолетах и рядом с ними не курить.

Штаб полка разместился в землянках, брошенных гитлеровцами. Там было по-настоящему тепло. После ужина легли спать с твердым намерением не просыпаться до самого утра, если какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства не заставят подняться раньше. Но что может произойти? Передний край отодвинулся от аэродрома уже километров на пять-шесть.

Тем не менее произошло. Произошло то, что мы, ветераны полка, вспоминаем и по сей день.

Среди ночи на аэродроме загремели выстрелы. Схватив автомат, висевший у изголовья, я тут же выскочил из землянки.

— Что случилось? — схватил я за рукав кого-то из пробегавших мимо.

— Воздушный десант!

Глянул в небо. И верно: парашюты. Чуть заметны в темноте, но все же заметны. И гул самолетов в небе.

Десант? Какой же смысл в нем? Неужели фашисты настолько глупы, что хотят увеличить количество своих пленных? Тут явно что-то не то. Да и парашюты вроде бы крупней обычных. Впрочем, это может и показаться ночью. А неподалеку уже звучал голос подполковника Холина:

— Оцепить район приземления!

Однако вскоре выяснилось, что тревога поднята напрасно. С хохотом и шутками возвращались к самолетам, стоящим на аэродроме, бойцы блокирующих групп. Возвращались не с пустыми руками. На плечах, на самодельных санках, а то и просто волоком они тащили объемистые, тщательно упакованные в непромокаемую ткань тюки.

— Гитлер нам подарочки прислал! — шутили бойцы. — Тут и боеприпасов полно, и консервы, и сигареты, наверное, найдутся!

Видимо, фашисты еще не знали, что аэродром уже занят нашими частями. И по-прежнему продолжали сбрасывать по ночам с транспортных самолетов на парашютах продовольствие и боеприпасы для окруженных. Тяжелые Ю-52 до рассвета еще дважды появлялись над аэродромом. Но теперь тревоги никто не поднимал. Пусть прилетают, пусть сбрасывают. Для нас продовольствие тоже не будет лишним.

Между тем 17 января соединения 65-й армии подошли вплотную к внутреннему обводу укреплений Сталинграда. 18 и 19 января происходила перегруппировка войск перед завершающим этапом операции.

Должен сказать, что и в эти дни части дивизии вели трудные, изнурительные бои. И фашисты упорно сопротивлялись, и погода отнюдь не благоприятствовала нам. Вовсю разбушевалась пурга. Ветер буквально валил с ног. Колючие снежинки обжигали лицо. Вернее, это были даже не снежинки, а острые, словно иголки, льдинки. Из штаба дивизии вновь поступило предупреждение: следить за людьми, не допускать обморожений.

Но, как ни бушевала стихия, бойцы не унывали. «Теперь и до Сталинграда рукой подать!» — то и дело повторяли они, дружно наваливаясь на увязающие в глубоком снегу пушки, взваливая на плечи увесистые ящики со снарядами. Что поделать, автомашины в такую погоду мало чем могли помочь. Правда, выручали немного трактора, но главным образом рассчитывали на собственные руки.

А вот штабы полка и дивизионов чувствовали себя вполне хорошо. Среди трофейной техники наши автомобилисты разыскали автофургоны «опель». Вначале они показались нам неуклюжими, громоздкими. Но вскоре все мы убедились, что они, по меркам военного времени, разумеется, могли служить весьма комфортабельным помещением и для штабной работы, и для отдыха. Главная проблема заключалась в том, чтобы раздобыть дровишки для массивных чугунных печек, установленных в каждой машине.

В ночь на 22 января, переговорив по телефону со всеми командирами дивизионов и уточнив задачи на завтра, я прилег отдохнуть на пару часов в одном из автофургонов. Но едва успел задремать, как почувствовал, что кто-то трясет меня за плечо.

— Товарищ капитан, — услышал голос ординарца, — вас полковник Николин к телефону требует.

Взял трубку телефона. Спать хотелось ужасно. В предыдущую ночь совсем не удалось сомкнуть глаз. И, откровенно говоря, каких-либо теплых чувств по отношению к Аркадию Васильевичу в этот момент я не испытывал. Тем более что была у него такая манера: иной раз по пустяку мог поднять человека среди ночи.

— Ковтунов? — послышалось в трубке. Голос у полковника был веселый. — Поздравляю тебя и всех твоих артиллеристов. Все мы теперь — гвардейцы! Понимаешь, гвардейцы! Еще раз всех сердечно поздравляю! Ты сейчас же обзвони все подразделения, Первый и Второй так приказали.

Напоминать о последнем было, разумеется, излишним. Если бы и не поступило такого распоряжения, разве мог бы я оставить в неведении своих однополчан? И в эту памятную ночь долго не смолкали в штабе полка, в дивизионах и батареях телефоны.

Да, отныне наша дивизия стала 67-й гвардейской стрелковой дивизией, а наш полк — 138-м гвардейским артиллерийским полком. Значит, Верховное Главнокомандование высоко оценило и наш скромный вклад в борьбу с гитлеровскими захватчиками. Мысль об этом заставляла сильнее стучать сердца, удваивала, утраивала силы.

Телефонными звонками в ту ночь дело, конечно, не обошлось. В автомашину, где размещался наш штаб, приходил то один, то другой. Поздравляли друг друга, строили планы на будущее. Но главным образом мысленно возвращались к прошлому. Вспоминали и первый наш бой на украинской земле, и трудную первую военную зиму, товарищей, которых в ту ночь не было с нами.

И в общем-то получалось, что, с одной стороны, чего-то выдающегося и не числится за полком, а с другой — немало сделано за минувшее время. Десятки уничтоженных танков, автомашин, многие сотни подавленных огневых точек и батарей, тысячи убитых и раненых гитлеровцев — вот в самых общих чертах результаты боевой деятельности полка. А в итоге — высокое гвардейское звание!

Так фактически до самого утра и просидели мы. А с рассветом 22 января полк вместе с другими частями дивизии снова двинулся вперед. Соединения 65-й и 21-й армий получили задачу разрезать прижатую к городу группировку врага и уничтожить по частям. За четыре дня непрерывных боев наступающие войска продвинулись на 10–15 километров. До Сталинграда теперь оставалось совсем немного. К 26 января 67-я гвардейская стрелковая дивизия вышла к железной дороге, которая шла от города к Поворино. Не без труда выбили фашистов с высокой насыпи. Несколькими днями позже на ней уже были оборудованы все наши наблюдательные пункты, начиная от армейского и кончая НП дивизионов. Переносить их куда-то дальше не имело смысла: впереди лежала низина. Там, где ни выбирай место, мало что увидишь.

31 января была окончательно разгромлена южная группа войск расчлененной надвое 6-й немецкой армии. Ее остатки во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом сдались в плен. А 2 февраля было покончено и с северной группировкой.

Нескончаемыми колоннами потянулись пленные на сборные пункты. Обмотанные тряпьем, обмороженные, голодные, потерявшие человеческий облик, вражеские солдаты и офицеры с большим трудом передвигали ноги. Куда только девалась их былая спесь? Просто не верилось, что именно эти самые «завоеватели», горланя песня, прошагали по всей Европе. Словно гадкое, грязное пресмыкающееся, ползли эти колонны. Кто звал этих людей на нашу землю? Зачем они пришли сюда?

— За что боролись, на то и напоролись, — мрачно шутили наши бойцы, провожая взглядом очередную колонну военнопленных. — Хотели за Волгу попасть, на Восток? Теперь наверняка попадут. Ничего, надо думать, навсегда запомнят, что такое Россия…

А вокруг тишина — ни одного выстрела, ни одного взрыва. Порой начинало казаться, будто все закончилось, будто нет совсем больше войны. А она продолжалась. И до ее победного завершения было еще очень и очень далеко.

Прощай, тишина!

Прошло несколько дней. Однажды глубокой ночью я возвращался в полк из штаба дивизии. В ярком свете фар «виллиса» медленно кружились серебристые снежинки, нехотя ложась на землю, а справа и слева высились развалины занесенного снегом Сталинграда.