Всей мощью огня

Всю ночь двигалась колонна грузовиков по степи. Наш путь лежал параллельно железной дороге. А она, позволю себе напомнить об этом еще раз, вела к Волге. Значит, первоначальные предположения вроде бы оправдываются: впереди Сталинград!

В городке Фролово, что раскинулся чуть севернее большой излучины Дона, нас ждала новая неожиданность. Нам объявили, что полк в полном составе передается в 304-ю стрелковую дивизию. Ее представители во главе с командующим артиллерией подполковником Аркадием Васильевичем Николиным уже дожидались нас. Был с ними майор из штаба нашей прежней 76-й стрелковой дивизии. Он-то и зачитал нам приказ. Тут же посыпались вопросы:

— Временно передают или насовсем?

— Как же вы останетесь без артиллерии?

Майор с трудом держался на ногах. Чувствовалось, что человек не спал уже несколько ночей.

— Временно или навсегда разлучают нас — не знаю, не ведаю. Скажу только, что нам тоже жаль расставаться с полком. А без огневой поддержки, уверен, не останемся. Так что за дивизию беспокоиться не надо.

Вскоре мы узнали, что в районе станции Клетская, куда перебрасывалась 76-я стрелковая дивизия, уже находился в то время хорошо укомплектованный 817-й артиллерийский полк. Обстановка не позволяла переместить его к городу Серафимовичу, где сосредоточивалась 304-я стрелковая дивизия. Поэтому командование 21-й армии и решило прибегнуть к такому «обмену» полками.

Не стану скрывать, что всем нам было очень жаль расставаться с соединением, в котором мы начинали службу еще до войны и в составе которого приняли боевое крещение. Да и последующие бои, конечно же, остались в памяти. Кроме того, каждый из нас гордился ее славной историей, традициями.

Еще 2 декабря 1920 года был подписан приказ о создании отдельного стрелкового полка, в состав которого вошли партизанские отряды и боевые дружины трудящихся Армении, сражавшиеся с дашнаками. Этот полк и стал ядром дивизии. В апреле 1921 года соединение вместе с другими частями армянской Красной Армии освободило от контрреволюционеров столицу республики Ереван. В декабре 1935 года по ходатайству бойцов, командиров дивизии и трудящихся Армении Президиум ЦИК СССР присвоил соединению имя Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова, а в следующем году за большие успехи в боевой и политической подготовке наградил орденом Красного Знамени.

Тут же, во Фролово, нам представили нового командира полка подполковника Вениамина Александровича Холина, который ранее был начальником штаба артиллерии 304-й стрелковой дивизии. Он произвел на нас хорошее впечатление. И одна, пожалуй, самая главная причина этого, вероятно, заключалась в том, что он очень тепло, по-человечески провел первую беседу с подчиненными.

Случалось мне и до этого и позже встречать командиров, начальников, которые, принимая часть, подразделение, пытались как бы перечеркнуть все, что ранее было сделано их предшественниками: дескать, все, что у вас тут было, — плохо, а теперь дела пойдут по-другому. Это, как правило, настораживает людей. Это и понятно. Можно говорить о недостатках, критиковать, но вряд ли имеет смысл все перечеркивать. В каждом коллективе непременно есть что-то хорошее. И хорошего, как правило, больше, чем плохого.

Вениамин Александрович Холин повел себя совершенно иначе. Спокойно, неторопливо звучал его голос:

— Я, товарищи, вполне понимаю и разделяю ваши чувства. Откровенно говоря, мне тоже было бы очень тяжело расставаться со своей дивизией. Но что поделаешь, у войны даже в этом свои жестокие законы. Поэтому не надо грустить. Полк у вас, насколько мне известно, замечательный. И вливаетесь вы в славное соединение. Поверьте, что сибиряки, которые составляют его костяк, умеют крепко бить врага…

Коренастый, голубоглазый, он стоял перед нами и рассказывал. Одна за другой открывались страницы истории этой молодой, но уже закаленной в боях с врагами дивизии.

Вначале она именовалась 109-й мотострелковой. Ее сформировали летом 1939 года в Новосибирской области. В том же году сибиряки приняли боевое крещение на реке Халхин-Гол. Потом мотострелки охраняли восточные рубежи страны в Забайкальском военном округе. В июне 1941 года дивизию перебросили на запад. С началом Великой Отечественной войны соединение вошло в состав Юго-Западного фронта.

С гитлеровскими захватчиками воины-сибиряки впервые встретились в конце июня — начале июля на рубеже Острог, Славута. Здесь наступал мотострелковый корпус врага. Его танковые и пехотные части атаковали дивизию с фронта. Но это, несмотря на явное неравенство сил, не принесло успеха. Части дивизии не только упорно обороняли занимаемые рубежи, но при первой же возможности контратаковали фашистов, сумели выбить врага из города Острога и несколько дней удерживали его. Дивизия заставила изрядно задержаться гитлеровцев и под Шепетовкой, а это позволило эвакуировать из находящихся там фронтовых складов большую часть военного имущества, боеприпасов и уничтожить на месте то, что нельзя было вывезти.

Каждая пядь нашей земли доставалась оккупантам дорогой ценой. Но и сибиряки теряли своих товарищей. В первых же боях выбыли из строя многие командиры и красноармейцы. Тяжело был ранен комдив полковник Н. П. Краснорецкий.

Во второй половине июля 1941 года соединение отвели в тыл для переформирования. Тут ему был присвоен новый номер: дивизия стала именоваться 304-й стрелковой. А потом были жестокие бои на левом берегу Днепра, в Полтавской и Харьковской областях. В это время дивизией командовал полковник Серафим Петрович Меркулов.

— Наш комдив возглавлял полк еще во время войны с Финляндией, — не без гордости заметил подполковник Холин. Видимо, прочитав в наших глазах вопрос, он тут же добавил: — О себе подробно рассказывать не буду, а с анкетными данными, если так можно выразиться, коротко познакомлю. Родился в Ростове-на-Дону. Служу в Красной Армии более десяти лет. Окончил Военную академию имени Фрунзе. Вот, собственно, и все. Остальное уточним после, — улыбнулся он. — А теперь, товарищи, пора браться за наши неотложные дела. Время не ждет.

И правда, не успели мы прибыть в придонские плавни, расположиться в густых зарослях ивняка, как поступило приказание принять новую материальную часть. Да еще какую! Нам дали вместо старых прекрасные 76-миллиметровые пушки образца 1939 года, 122-миллиметровые гаубицы и тягачи к ним — тракторы СТЗ-НАТИ на гусеничном ходу и новенькие автомашины ЗИС. Такое нам и не снилось.

— Вот здорово! — восхищались артиллеристы, ласково поглаживая поблескивающие свежей краской орудия, машины, приборы. — С такой матчастыо грех отходить!

Но больше всех, и это, наверное, естественно, радовался наш начальник артвооружения старший техник-лейтенант Михаил Иванович Иванов. Обычно он был немногословен и суховат, а тут ласково говорил, обращаясь к пушкам, точно к живым существам:

— Хорошая ты моя! Давай-ка сверим номерок лафета… Точно, как в аптеке… — В веселых карих глазах его так и прыгали чертики.

Радовались мы и в то же время немного грустили, когда разговор заходил о конях, с которыми расстались в Поворино. Привыкли, привязались к ним красноармейцы и командиры. Хорошо, конечно, если в твоем распоряжении мощный ЗИС. Но все же, что ни говори, это — неодушевленный металл, а не живое, понимающее тебя существо.

Скучал и я по своему Приятелю. Конь преданно служил мне после гибели Орлика. И я платил ему за это любовью и заботой. Помню, в одном из боев под Волчанском Приятеля ранили. Мы сделали все, для того чтобы спасти четвероногого друга. Конь поправился и, как мне казалось, с той поры особенно ласково посматривал на меня. Сколько раз, бывало, подойдет, прижмется головой к плечу и вздохнет, совсем как человек.

Легко представить себе, какова была наша радость, когда через несколько дней полку вернули значительную часть конского состава. Выяснилось, что обоз пока частично остается на «лошадиной» тяге. Да и многим командирам по сохранившемуся штатному расписанию полагались кони для разъездов.

Работы в штабе было невпроворот. Но, узнав, что нам возвращают часть лошадей, я не смог удержаться: немедленно отправился разыскивать Приятеля. Что, если его уже отдали куда-нибудь в другое место? Но опасения оказались напрасными, быстро нашел своего друга. Он тоже узнал меня, радостно заржал и замер, привычно прижавшись головой к плечу…

Тем временем полк осваивал новое вооружение. Артиллеристы, механики-водители дневали и ночевали у пушек, тягачей и автомашин. То же самое можно было сказать и о связистах, получивших в свое распоряжение более совершенные радиостанции. Стремление у всех было одно: как можно лучше подготовиться к грядущим боям. Вскоре из штаба дивизии нас начали поторапливать, хотя, в сущности, этого, наверное, и не требовалось. Каждый трудился с максимальной отдачей сил.

Хочу отметить одну деталь. Нас поторапливали, но не о суматошной спешке, как это случалось раньше, теперь шла речь. С нас требовали быстрой, но всесторонней и основательной подготовки полка. А это свидетельствовало о том, что в распоряжении командования теперь было куда больше сил и средств, чем в трудном сорок первом, чем в начале не менее трудного для нас лета сорок второго года.

Как раз в эти дни нами был получен приказ, в соответствии с которым заместителем командира полка стал майор Д. Ф. Ставицкий. Я, как это было предварительно объявлено, назначался начальником штаба. Появилась у нас и новая должность — заместителя командира по технической части. Ее принял старший техник-лейтенант В. А. Федоров — веселый, энергичный, неутомимый человек, влюбленный в машины, механизмы, артиллерийские приборы. Всем вновь назначенным на должности предстояло в короткий срок войти в курс дела.

Что касается меня, то с обязанностями начальника штаба в какой-то мере я был уже знаком. В январе 1942 года, еще до того, как меня назначили командиром дивизиона, довелось послужить и в штабе полка. Помню, предложение занять должность первого помощника начальника штаба, или, как сокращенно говорили, ПНШ-1, было встречено мной без особого энтузиазма.

— Штабные хлопоты меня не привлекают, — прямо заявил тогда майору Кучеру. — Предпочитаю живое дело.

— А в штабе, по-вашему, мертвыми делами занимаются? — поднял на меня удивленный взгляд Виктор Афанасьевич, который, несмотря на дружеские отношения между нами, во всем, что касалось службы, держался официально и обращался только на «вы».

— Да нет, я не это имел в виду, вы не совсем правильно меня поняли, — поспешил я дать задний ход. — И тут, разумеется, дело живое. Но все больше с бумагами. А я с людьми работать люблю.

Начальник штаба еще больше нахмурился:

— Значит, с бумагами, говорите… Ладно, вот для начала такое задание: поезжайте во второй дивизион и разберитесь, почему их данные об огневых точках противника не сходятся с теми, которые мы получили от стрелковых подразделений. Кстати, в них, думаю, вам тоже придется побывать.

Прямо скажу, давно не приходилось мне сталкиваться с таким «живым» делом, как в тот раз. Пока выполнял все, что требовалось, и под минометный обстрел попадал неоднократно, и с командирами стрелковых подразделений от одного наблюдательного пункта до другого ползком добирался, потому что иной способ передвижения кое-где был абсолютно неприемлем: только от воронки к воронке. Но задание все же выполнил. А когда докладывал о результатах майору Кучеру, то он не мог сдержать улыбки.

— Теперь ощутили, что такое наша штабная служба? — спросил он. — Запомните, Георгий Никитович: не каждый работник штаба может стать хорошим командиром. Но каждому командиру надо какое-то время послужить в штабе. Опыт показывает, что это отличная школа. Со временем на многое начинаешь смотреть другими глазами. А то, что в штабе только с бумажками возятся, — глубокое заблуждение. Это только профаны могут так говорить.

Позже я не раз имел возможность убедиться в справедливости этих слов, в том, что на плечи тех, кто служит в штабе, возлагается огромная нагрузка и еще большая ответственность.

И вот, хотя о такой должности я никогда и не думал, меня назначили не просто в штаб, а начальником штаба артиллерийского полка. Относительно быстро освоить новую должность помогало и то, что я довольно хорошо знал своих помощников. ПНШ-1 был капитан Петр Иванович Шандыба. До войны мы служили с ним в одном дивизионе. Он заведовал, если так можно сказать, там связью. Но Петр Иванович никогда не замыкался в рамках подразделения. Он многое сделал для «радиофикации» всего полка. Сейчас это может показаться странным, но в предвоенное время к радиосвязи порой относились еще с недоверием, как-то больше надеялись на телефон. И связистам пришлось немало потрудиться, для того чтобы новые средства получили достойную оценку, признание, чтобы люди сумели преодолеть этот своеобразный психологический барьер.

По характеру Петр Иванович Шандыба был исключительно жизнерадостным человеком. В свободную минуту он мог и пошутить, и веселую историю рассказать, да причем так, что до самого конца порой не поймешь, где правда, а где вымысел. Умел он и любил петь, при случае с удовольствием пускался в пляс вместе с солдатами. Однако веселый, общительный характер не мешал ему быть требовательным в служебных делах. Словом, в этом отношении он как бы повторял майора Кучера.

Полной противоположностью ему был начальник связи полка капитан Кирилл Леонидович Иевлев-Старк: сдержанный, суховатый, строгий до педантичности. Его я знал с первых дней службы в полку. Закончив в 1939 году Ленинградское военное училище связи, он чуть раньше меня прибыл в часть. Некоторое время мы вместе служили в полковой школе. Кирилл командовал радиовзводом, я — огневым взводом. В ту пору мы и подружились.

Будучи связистом, Иевлев-Старк с большим интересом и увлечением изучал артиллерийское дело. Он постоянно приходил к нам, огневикам, с самыми различными вопросами, брал условия сложных огневых задач и с удивительной настойчивостью решал их. В его личной библиотеке, а такие были у большинства из нас, на одной полке стояли рядом книги по связи и тактике артиллерии, ее применению в различных условиях боя. Позже, став начальником связи полка, Кирилл Леонидович продолжал совершенствовать знания и навыки в области артиллерии. Он даже добился разрешения наравне со всеми проводить артиллерийские стрельбы. И выполнял их весьма успешно.

Начальником разведки полка, или ПНШ-2, был капитан Артем Прокофьевич Рудаков. Он также закончил военное училище в 1939 году, но, как и я, артиллерийское. И тоже сразу был назначен в 80-й артиллерийский полк. Уже в первых боях с гитлеровцами проявил смелость, находчивость, умение владеть собой в самой сложной, казалось бы, безвыходной обстановке. К сожалению, в штабе нам не пришлось вместе работать долгое время. Вскоре он погиб, выполняя ответственную задачу, поставленную командованием.

Активным нашим помощником стал и Николай Афанасьевич Юдаш, о котором я вкратце уже упоминал. Ему вскоре было присвоено офицерское звание, и он был назначен на должность заведующего делопроизводством секретной части штаба полка. И тут он, без сомнения, оказался на своем месте: не задумываясь, мог сказать, где подшита та или иная бумага, помнил чуть ли не все входящие и исходящие. А в полевых условиях, когда шли напряженные бои, это имело особое значение.

Вот кто были мои ближайшие помощники. С их помощью работа в штабе закипела. А ее было много. Тут и организация боевой подготовки личного состава, и слаживание расчетов, батарей, дивизионов, и обеспечение надежной связи между подразделениями, штабом, командным и наблюдательными пунктами, и предварительная разработка типовых вариантов боевых действий в той или иной обстановке, и составление самых разнообразных отчетов и донесений. Боюсь, что для перечня тех вопросов, которыми занимался штаб, не хватит нескольких страниц. А сколько «вводных» подбрасывала жизнь! Всего не перечислишь.

Хотя и нелегко приходилось порой, но, забегая вперед, скажу, что штаб с возложенными на него задачами в основном справлялся. Были, конечно, и частные промахи. Но четкая работа штаба в немалой степени способствовала успешной боевой деятельности полка. Во всяком случае, командование части и соединения не раз говорило об этом.

* * *

В один из последних дней июля подполковник В. А. Холин и полковой комиссар К. И. Тарасов собрали командный состав части, для того чтобы ознакомить людей с обстановкой, которая сложилась к тому времени на нашем участке фронта. Разумеется, все мы читали газеты, но хотелось узнать что-то еще и, безусловно, в первую очередь о том, что происходит неподалеку от нас, на соседних участках фронта.

Разместились в большой штабной палатке, укрытой под вербами. Устраивались кто как мог: на походных складных стульях и столах, на связках камыша, на пустых ящиках, а то и просто на земле. Взгляды всех присутствующих были устремлены на крупномасштабную топографическую карту излучины Дона и соседних районов.

Взяв длинную указку, подполковник Холин откашлялся и начал говорить:

— Не буду скрывать, товарищи, положение на юге складывается тяжелое. Но я подчеркиваю это вовсе не для того, чтобы запугать вас, испортить настроение. Надо знать правду, тем более что, судя по всему, в скором времени нам предстоит принять участие в жарких боях. А для того чтобы воевать с полной отдачей сил, следует четко представлять себе, что делается вокруг и в. каком направлении могут впредь развернуться события. Из штаба дивизии нам сообщили…

Повторяю, многое мы знали из газет. Но по мере того как в сознании откладывалось все то, о чем говорил Холин, отдельные факты нанизывались как бы на единый стержень. Складывалась более или менее ясная общая картина положения на нашем участке фронта. О том, как в эти дни развивалась оборонительная операция войск Сталинградского фронта, я узнал гораздо позже. А развивалась она так.

Еще 17 июля соединения 6-й немецкой армии вышли к большой излучине Дона, к рекам Чир и Цимла. Здесь фашисты встретились с передовыми частями образованного 12 июля Сталинградского фронта. Враг попытался с ходу прорвать основную оборонительную полосу нашей 02-й армии на рубеже западнее Клетская, Суровкино. Эти атаки удалось отбить, однако обстановка оставалась трудной. И главным образом потому, что фланги 62-й армии были слабо прикрыты.

Командование принимало срочные меры для укрепления нашей обороны. В район боев быстро подходили части и соединения 64-й армии. На рубеж северо-западнее Клетской срочно перебросили нашу 21-ю армию. Ее дивизии развернулись на левом берегу Дона от Серафимовича до Клетской. Перед армией была поставлена такая задача: воспрепятствовать попыткам обхода 62-й армии с севера, отвлечь на себя часть вражеских сил, непрерывно угрожать левому флангу немецко-фашистских войск.

Тем временем гитлеровцы, подтянув свежие соединения, 23 июля вновь перешли в наступление против правофланговых дивизий 62-й армии, а 25 июля нанесли удар и южнее, по соединениям 64-й армии. Фашистам ценой больших потерь удалось прорваться к Каменскому, севернее Калача-на-Дону. Создалась реальная угроза окружения наших войск, оборонявшихся в большой излучине Дона, захвата противником переправ через реку.

Командование Сталинградского фронта решило нанести контрудары по вклинившейся вражеской группировке силами двух танковых армий смешанного состава, которые формировались на левом берегу Дона. Они включали в себя измотанные в предшествующих боях части. Однако иного выхода не было. Привлекалась также часть сил 21, 62, 24-й армий, 8-я воздушная армия, авиация дальнего действия. 1-я танковая армия ударила по врагу из района южнее Калача-на-Дону. Части 4-й танковой армии перешли к активным боевым действиям двумя днями позже. Они атаковали противника с северо-востока.

Разгромить гитлеровские войска, прорвавшиеся к Дону, не удалось, но замысел врага был сорван. Советские войска отошли на левый берег Дона, заняли оборону на внешнем обводе Сталинграда и остановили гитлеровцев.

Через несколько дней после этого совещания полк вступил в бой. Части 304-й стрелковой дивизии защищали город Серафимович. На южной и западной окраинах его не прекращались жаркие схватки с врагом. Один из артиллерийских дивизионов, которым командовал майор Н. Г. Кувшинов, занял огневые позиции на плацдарме в пойме между Доном и Серафимовичем. Два других оставались на левом берегу и вели огонь по гитлеровцам отсюда.

Бывая в дивизионах, я часто был свидетелем таких сцен.

— В балке, что левее высоты 115,5, накапливается пехота противника, — докладывали с наблюдательного пункта, расположенного в одном из наших стрелковых батальонов. — Дайте огня.

Звучали четкие команды, гремели орудийные залпы. Через несколько минут в трубке слышалось:

— Хорошо накрыли! Спасибо! Теперь пусть атакуют, если осталось чем.

Новая материальная часть действовала безотказно. Боеприпасов тоже хватало. Соответственно и настроение у бойцов и командиров было хорошее. Но главным образом, думается, потому, что мы прочно стояли на месте. Пока еще, к сожалению, не наступали, но и об отходе даже мыслей не было. А это уже многое значило.

Именно в эти дни нам объявили приказ № 227 от 28 июля 1942 года Народного комиссара обороны. Собрать людей в штабе полка или каком-нибудь из дивизионов не представлялось возможным. Личный состав находился на огневых позициях и наблюдательных пунктах. Поэтому подполковник В. А. Холин и полковой комиссар К. И. Тарасов лично побывали во всех подразделениях. Зачитывая приказ, они разъясняли его содержание и глубокий смысл каждому военнослужащему.

Приказ этот, на мой взгляд, может служить примером документа огромной мобилизующей силы. В нем прямо и открыто говорилось о тяжелом, исключительно опасном положении, о причинах нашего отступления, о крайней необходимости любой ценой остановить и разгромить врага, о беспощадной борьбе с трусами и паникерами. «Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования…»[1]

И сегодня нельзя без волнения читать эти скупые, наполненные глубочайшим содержанием и смыслом строки. А тогда, на фронте, приказ Народного комиссара обороны СССР прозвучал для нас как тревожный набат. Мы услышали голос Коммунистической партии, голос матери-Родины, обращенный к своим сыновьям. Слушая его, многие бойцы плакали, и никто не стыдился, не вытирал этих слез. Стыдились другого: ведь это мы, отступая от западных границ, дошли до берегов Дона. На нас лежит вина за то, что случилось.

В те памятные дни я неоднократно выезжал в подразделения полка для решения текущих вопросов. И до сих пор помню, какое огромное воздействие оказал приказ Наркома на красноармейцев, сержантов, командиров. Что-то новое появилось в их взглядах — твердость, какая-то уверенность. О будущем говорили мало, но и без слов было понятно, что они занимают тот священный рубеж, на котором останутся живыми или мертвыми, с которого есть только один путь — вперед.

Готовность стоять до конца проявилась уже в ходе августовских боев за плацдармы на правом берегу Дона. Гитлеровцы предпринимали отчаянные попытки ликвидировать их. Город Серафимович, отдельные его кварталы и улицы стали ареной ожесточенных схваток. Но врагу так и не удавалось добиться решающего успеха. Вроде бы зацепились фашисты за тот или иной дом, немного потеснили наших. Однако тут же или в ближайшую ночь следует контратака, и положение восстанавливается.

Вообще говоря, гитлеровцы действовали довольно шаблонно. Вначале над позициями наших войск появлялись вражеские бомбардировщики. После удара с воздуха следовала артиллерийская подготовка. Дыбом вставала земля. Казалось, ничто не может уцелеть в этом вихре пламени и металла. Однако, когда начинали наступать танковые, пехотные и кавалерийские части итальянского корпуса, который действовал на этом участке, воины 304-й дивизии встречали оккупантов как подобает.

Так продолжалось изо дня в день. Тем временем командир дивизии полковник С. П. Меркулов собирал в единый кулак все силы, которые можно было использовать для более решительных действий с нашей стороны. Перед артиллеристами им была поставлена такая задача: подготовить огневой налет и артиллерийскую поддержку стрелковых подразделений во время контратаки. Сделать это было непросто, так как ежедневно обстановка в чем-то менялась. Противник перемещал с места на место огневые точки, менял минометные позиции.

Вот тут-то в полную меру пришлось поработать и штабу полка, особенно капитану П. И. Шандыбе. К нему стекались донесения из дивизионов, сведения из стрелковых подразделений. Анализируя их, он переносил обстановку на карту. Затем вновь и вновь перепроверял те данные, которые вызывали хоть какие-то сомнения.

— Хочу уловить какую-то закономерность в действиях гитлеровцев, — говорил он мне. — Не может же у них быть бесчисленное количество запасных позиций!

И, кажется, ему удалось сделать это. Быть может, не в полной мере, но, во всяком случае, с определенной степенью точности мы могли судить, когда и куда перебрасывает противник огневые средства. Это помогло заблаговременно подготовить данные для стрельбы, причем несколько вариантов.

Едва прозвучал условный сигнал, все батареи полка одновременно открыли шквальный огонь по назначенным целям. А вскоре в контратаку поднялась и пехота. С наблюдательного пункта, где я находился, в стереотрубу было хорошо видно, как от одного рубежа к другому продвигаются стрелковые подразделения.

В такой обстановке особое значение приобретала четкая, бесперебойно действующая связь. Опоздает всего лишь на минуту соответствующая команда, и бойцов могут накрыть разрывы наших же снарядов. Это хорошо понимал капитан Кирилл Леонидович Иевлев-Старк. Его связисты то и дело уходили на линию, для того чтобы устранить очередной обрыв. И, к сожалению, не все возвращались обратно. Именно в этом бою, помню, погиб рядовой Василий Балабин. Как выяснилось, он, будучи уже раненным, дополз все-таки до места повреждения провода, сумел соединить его концы. Когда товарищи нашли героя-связиста, он был мертв.

Упорно контратаковали врага наши стрелковые подразделения. Наконец гитлеровцы дрогнули и отошли. Теперь важно было не дать им закрепиться на каком-то промежуточном рубеже. И эта цель была достигнута. 304-я стрелковая дивизия сумела продвинуться на 10–12 километров. Таких же успехов добились и соседи. Были захвачены пленные, исправное артиллерийское и стрелковое вооружение, автомашины, лошади. Радости нашей не было предела. Значит, не только обороняться, но и наступать умеем!

Таким образом, плацдарм на правом берегу Дона заметно расширился. Встревоженное успехом советских войск, фашистское командование срочно подтянуло в район Серафимовича и с ходу бросило в бой еще одну свежую дивизию. Усилила удары по нашим войскам авиация. Обе стороны несли серьезные потери. В один из тех дней и погиб мой помощник начальник разведки капитан Артем Прокофьевич Рудаков. Его заменил начальник штаба третьего дивизиона капитан Евгений Михайлович Ряхин. Он хорошо знал свое дело, пользовался большим авторитетом в полку. И лучшего ПНШ-2 в то время, пожалуй, и подобрать было нельзя.

К 10 августа обстановка значительно осложнилась. Гитлеровцы подбрасывали новые и новые силы. Любой ценой враг стремился восстановить положение. Теперь дивизионы нашего артиллерийского полка главным образом оказывали стрелковым подразделениям помощь в отражении яростных атак противника. К счастью, подоспела полнокровная 96-я стрелковая дивизия. Переправившись ночью на плацдарм, ее части двинулись вперед. Город Серафимович окончательно перешел в наши руки.

Так приказ Народного комиссара обороны № 227, который в ту пору все мы называли «Ни шагу назад!», начинал воплощаться в жизнь.

Бои местного значения

Итак, плацдарм у города Серафимовича остался в наших руках. А вскоре после того, как положение тут более или менее стабилизировалось, мы получили приказ передать свою полосу обороны 96-й стрелковой дивизии, о подходе которой я уже упоминал. Наше же соединение форсированным маршем двинулось вверх по течению Дона. Выяснилось, что дивизию перебрасывают на правый фланг 21-й армии, на участок между устьями рек Хопер и Медведица.

Части 304-й стрелковой дивизии заняли позиции на восточном берегу. Но и тут судьба подбросила нам своеобразный подарочек — еще один плацдарм. Он был совсем крохотный: километра полтора-два по фронту и столько же, если не меньше, в глубину. На этом клочке земли расположился стрелковый батальон и пушечная батарея полка.

Не очень-то обрадовались мы этому новому плацдарму. Наличие его усложняло организацию обороны. Но, быть может, не только об обороне думало сегодня вышестоящее командование?

Как бы то ни было, но мы успешно выполняли поставленную задачу. Наш задонский, как называли его в дивизии, плацдарм не давал фашистам покоя. Не раз пытались они смять батальон, разгромить его, сбросить в реку, но все атаки врага были отбиты.

Мне, как начальнику штаба артиллерийского полка, неоднократно приходилось бывать на задонском плацдарме — то в составе рекогносцировочной группы, то с целью контроля за состоянием обороны и оказания помощи по тем или иным вопросам конкретно на месте.

Переправлялись на противоположный берег обычно с наступлением темноты. И вернуться обратно стремились до рассвета. В эти же часы на плацдарм доставляли пополнение, боеприпасы, продовольствие, а оттуда эвакуировали раненых. За ночь лодки, плоскодонки, челны, плотики успевали сделать по нескольку рейсов. А потом, словно по волшебству, исчезали в камышах. С восходом солнца вражеские самолеты начинали охотиться не только за каждой лодкой, но даже за отдельными бойцами, появлявшимися у реки. Поэтому все замирало, все уходили в укрытия.

Немало хлопот доставляла нам и артиллерия противника. Вражеские наблюдатели хорошо просматривали Дон с холмов. Как только на глади воды появлялся какой-либо предмет, орудия и минометы тут же открывали огонь. Мы, естественно, отвечали со своего берега. Завязывалась дуэль, которая порой продолжалась по нескольку часов. Словом, и нам несладко приходилось, но и мы не давали гитлеровцам головы поднять.

Иногда обстоятельства требовали более длительного пребывания командиров из штаба на плацдарме. Это и понятно. Далеко не все вопросы можно решить в течение одной ночи. Поэтому мы зачастую оставались на батарее, чтобы вернуться «домой» через сутки, случалось, что задерживались и на два-три дня.

В один из дней я оказался на задонском плацдарме вот по какому поводу. Накануне мы разработали в штабе новую схему перемещения орудий находящейся на плацдарме батареи. Дело было в том, что противник постепенно засекал и все более точно пристреливался к нашим основным и запасным позициям. Приходилось фактически после каждого боя перемещать пушки с места на место. Но все это надо было делать таким образом, чтобы не нарушалась общая система огня, чтобы непрерывно обеспечивалась поддержка обороняющегося на плацдарме стрелкового батальона.

Вечером я доложил подполковнику В. А. Холину о завершении расчетов и готовности схемы огневых позиций.

— Прошу разрешения ночью отправиться за Дон. Надо уточнить привязку к местности, проинструктировать командира батареи. Да и с командирами орудий полезно будет поговорить.

— Не возражаю. Введите в курс дела и командира стрелкового батальона.

— Обязательно, Вениамин Александрович.

Не первый раз переправлялся я через Дон. И в районе Серафимовича неоднократно бывал на плацдарме, и здесь тоже. Но всегда перед переправой почему-то волновался. Что ни говори, а на земле чувствуешь себя спокойней. В случае обстрела даже в открытом поле, ровном, казалось бы, как стол, непременно найдется какая-нибудь кочка, неприметный бугорок, выемка, которые помогут укрыться. Пусть и не всегда спасают они от пуль и осколков, но все равно в душе теплится надежда: пронесет, обойдется! А тут…

Однако красноармейцы, которым было приказано переправить меня на плацдарм, чувствовали себя уверенно. Один из них сел на весла, второй — у руля. И легкая лодка беззвучно отвалила от берега, который в следующее мгновение растворился в кромешной тьме. До сих пор не могу понять, каким образом бойцам удавалось выдерживать курс, на что они ориентировались, только факт остается фактом: через некоторое время лодка ткнулась носом в берег буквально в нескольких шагах от того места, где ожидали раненые, которых надо было перевезти на левый берег Дона.

— Вы, наверное, в темноте видите? — пошутил я, обращаясь к одному из красноармейцев, переправлявших меня. — Тогда заберу вас к себе. Артиллерийским разведчиком будете.

— Прикажут — пойду, — глухо ответил он. — Только ночью, как и все, ничего не вижу. Родился я в этих местах, тут вырос. Так что каждую заводь, каждую излучину на память знаю…