Новогодняя коллекция детектива. Сборник

– Ах, боже мой, один французик, из «Фигаро» или еще откуда-то, – нетерпеливо ответила Вика. – Ты вряд ли его помнишь, он однажды был у меня в гостях. Привет, Филипп! – опять перешла на иностранный язык Вика.

– Привет! – тоже по-английски идиотски-радостным голосом отозвался Филипп.

– Гуд ивнинг, – старательно выговорил по-английски Андрей.

– Кстати, Катька мне рассказывала, что он женился на твоей бывшей. И вроде живет в ее квартире.

– Что-что? – переспросил Андрей и посмотрел на Филиппа с внезапно пробудившимся интересом.

– А что? – развеселилась Вика. – Или тебе не нравится последователь идей чучхе, великого корейского вождя и учителя? Давай спросим, а? Умираю от любопытства…

– Как-то он не очень… – сказал Андрей, оценивающе глядя на Филиппа. – Мелкий какой-то. И в очках…

– А хвост-то, хвост ты видишь? – наподдала со своей стороны Вика. – Хотя твоя бывшая такая дура, что ей все равно, наверное.

Филипп улыбался все менее старательно.

– Послушайте, – обратилась к нему Вика опять по-английски, и Филиппу пришлось сделать внимательное лицо. – Это правда, что вы… что вы… женились на Александре Потаповой? Она… она… – Английский перетек в русский: – Работала у меня, понимаешь, туземец?

Филипп кивнул довольно холодно: ему надоело изображать Петрушку перед двумя этими типами.

– Ну и что он кивает? – с интересом спросил Андрей. – Что понимает или что женился?

– А черт его знает, – радостно отозвалась Вика. Ее очень веселила мысль, что она может говорить этому человеку в лицо любые гадости, а он все равно не поймет ни слова. – Is it true? Правда?

– What? – спросил Филипп, притворяясь, что ничего не понял, и колесом тележки наехал Вике на ногу.

– Черт! – вскрикнула она так, будто он по меньшей мере оттяпал ей палец. – Вот сволочь неуклюжая!

– Вик, не расходись, – предупредил Андрей. – Может, он отдельные слова понимает.

Филипп опять развеселился.

Надо же, какой деликатный мужчина: заботится о том, чтобы не оскорбить тупого иностранца. И вообще вся эта сцена была до невозможности смешна, вместе с Викиным английским, репликами, которыми они перебрасывались между собой, и – самое главное! – его нелепая попытка отомстить с помощью магазинной тележки.

К счастью, подошла очередь в кассу, и Андрей с Викой, покинув Филиппа, двинулись вперед, а он остался за сверкающей перекладиной турникета.

– Проходите, пожалуйста, – пригласила кассирша, и Филипп толкнул свою тележку вперед.

На выходе из магазина кто-то брал у Вики автограф, собралась небольшая толпа, охрана нервничала, девушки, продававшие почти у самых дверей шикарные заморские букеты, вытягивали шеи. Вика сияла. Андрей был мрачен.

«С чего бы это? – подумал Филипп. – Ревнует? Завидует?»

– Сто тридцать девять долларов, – объявила кассирша. – Будете платить наличными или карточкой?

– «Америкэн Экспресс», – возвращаясь с небес на землю, вежливо сказал Филипп. – Подойдет?

– Конечно! – Кассирша засияла привычной леденцовой улыбкой.

Он расписался и покатил свою тележку на улицу. Ему даже в голову не пришло вынуть из пакета чек на эти сто тридцать девять долларов. Но если бы он только мог себе представить, что подумает его жена, сгружая в холодильник еду, купленную на сумму, которую она зарабатывала примерно за целый месяц, он бы не просто выбросил чек – он бы сжег его, а пепел для верности съел…

Бросая машину в пучину вечно перегруженного Лубянского проезда, Филипп, конечно же, не заметил припаркованную на другой стороне у фотоателье бежевую «шестерку», хотя «шестерка» провожала его сегодня по всей Москве.

– Двадцать один семнадцать. Вышел из магазина «Седьмой континент», – сказал водитель «шестерки» в диктофон, вглядываясь сквозь снежную пелену в очертания старой «девятки», номера которой он знал так же хорошо, как собственное имя. Потом он кинул диктофон на свободное сиденье и с тяжким вздохом двинулся следом.

Материала оказалось так много, что Александра даже приблизительно не представляла себе, когда она его разберет. Одних тридцатиминутных кассет было штук двенадцать, и на всех одно и то же: война, огонь, трупы… Совещались какие-то военные – то в самолетах, то в землянках, то в низеньких, устланных коврами, очень нерусских комнатах. Тяжелые грузовики лезли в горы. Ооновские машины с сине-желтой эмблемой полукругом стояли около каких-то полуразвалившихся зданий. Кое-где в кассеты были вложены сопроводительные бумажки, расписанные по минутам – на какой минуте что. С этими кассетами было проще. Но как разобраться с остальными, Александра просто не понимала.

Ванькины тексты, о которых Света Морозова сказала, что они «почти готовы», никакой ясности тоже не добавляли, ибо состояли из обрывочных предложений, начатых и брошенных заметок, без дат, без выводов, без ссылок на видео.

Словом, работа предстояла не то что гигантская, а прямо-таки чудовищная.

Кроме того, Александра, никогда не писавшая и не снимавшая военную тему, точки зрения Вешнепольского не знала. Следовало идти в архив, брать десятка три, а может, и больше Ванькиных программ и старательно их смотреть, вникая в его оценки политических и военных событий.

Была и еще одна сложность, очень мешавшая Александре. Приставленный к ней режиссер оказался молоденьким, глупым и амбициозным выпускником ВГИКа, который телевизионную камеру видел ровно три раза в жизни, а монтажом занимался и того меньше. Многоопытная Александра сразу поняла, что собирать весь материал ей предстоит вдвоем с видеоинженером – дай бог ему здоровья! – а мальчик-режиссер будет путаться под ногами, мешать и учить всех уму-разуму.

Первый день, когда она после двухмесячного перерыва приехала в «Останкино», ошеломил ее.

Ничего не изменилось. Здесь по-прежнему бурлила яркая, деловая, тусовочная жизнь. Все куда-то неслись и непременно опаздывали, терялись камеры и операторы, не хватало монтажного времени и приходилось воровать его друг у друга, ввязываясь в драки за лишние десять минут. На втором этаже главного корпуса заканчивались съемки новогодней программы, поэтому на всех лестничных площадках толпились и курили зайцы, гномы, феи, несколько бородатых Дедов Морозов, барышни из массовки в вечерних платьях, музыканты из оркестра во фраках и бабочках. Стойкий, как краска для волос «Белль Колор», табачный запах висел в коридорах, небольшая очередь толкалась у киоска, где разогревали пиццу, табличка «Вас здесь не стояло» красовалась на двери в приемную продюсера музыкально-развлекательных программ.

Весь этот, чуточку показушный, блеск жизни ошеломил отвыкшую от него Александру. Она забыла, какое здесь все особенное, но уже, поняла она с острой болью, чужое, не ее, потому что ей все время приходилось прятаться – она до смерти боялась встретить знакомых журналистов или Вику с Андреем.

Во время разговора со Светой в пресс-баре она воровато косилась на дверь, так что Света в конце концов спросила, не опаздывает ли она куда-нибудь. Александра уверила ее, что не опаздывает, но, притворяясь спокойной, продолжала сидеть как на иголках. Хорошо, что аппаратная, в которой предполагалось монтировать фильм, была в другом здании, напротив того, где в основном обитали новостные программы.

Александра засела за просмотр кассет в первый же день, и никогда раньше это в общем-то не слишком интересное занятие не доставляло ей такого удовольствия.

Это было не просто «возвращение к себе». Это был второй шанс, который милостивая и капризная судьба неожиданно ей подкинула. Она наслаждалась каждой минутой, проведенной в этой прокуренной комнате в кресле, с которого клоками свисала обивка, и нельзя было облокачиваться на спинку, потому что оно тут же заваливалось на пол. Видеомагнитофон гудел родным утробным басом, инженер в некотором отдалении зевал до слез, разгадывая кроссворд и стараясь не напоминать о себе, чтобы – не дай бог – не загрузили работой. Окон не было, а потому время суток и даже время года потеряли свою определенность: то ли на дворе день, то ли ночь, то ли осень, то ли зима… В соседней аппаратной за тонкой стенкой что-то в двадцатый раз с выражением говорил Михалков. Там «ловили синхрон», то есть с филигранной точностью вырезали из монолога одну необходимую для интервью фразу.

Под вечер пришлепала Лада и притащила Александре пластмассовый стакан с тепловатым, а точнее – прохладным кофе и пирог с мясом.

– Жри! – сказала она торжественно. – Очень вкусно.

В одну минуту Лада прогнала видеоинженера с насиженного места, отправив его покурить, сама взгромоздилась на стул и спросила строго:

– Ну, что тут у тебя?

– Конец света, – радостно сообщила Александра, хлебая кофейную бурду. – Ничего не понимаю. Завтра пойду в архив, посмотрю хоть, что он показывал. А то – лес темный.

– Здорово, – оценила Лада ее состояние. – И потому ты счастлива?

– Посиди дома, повой в потолок, а потом говори, – оборвала ее Александра.

– Знаю, знаю… – сказала Лада, рассматривая дырчатые потолочные панели. – Ты у нас несчастная страдалица, а я – ехидна. Что наш муж?

– Все хорошо, – ответила Александра.

– Наш муж объелся груш, – задумчиво произнесла Лада. – Машка, между прочим, совсем черная стала. Что за год такой, у всех трагедии…

– Я на него смотреть не могу, на Ваньку. Как вижу его на пленке, сразу перематываю, – почему-то шепотом сказала Александра. – Не могу…

– Как же ты работать будешь? – спросила Лада. – Тебе на него, как я понимаю, ближайший месяц придется день и ночь смотреть.

– Справлюсь, наверное. – Александра задумчиво покосилась на магнитофон. – Ты знаешь, мне кажется, он найдется. Не верю я, что такого мужика какие-то мудаки могли убить…

– Я его очень мало знала, – печально сказала Лада и закурила тонкую пижонскую сигаретку: она всегда курила не то, что все остальные. – Только в лицо. Ну, и здоровались в коридоре. Не знаю, что тебе сказать, Саш. Васятка тоже говорит – найдется. Просто цену набивают, потому и тянут так долго…

– К Мане нужно бы съездить. – Александра встала и сунула руки в карманы джинсов. – А то я со своими проблемами совсем от нее оторвалась. А ей на самом деле еще тяжелее, чем мне.

– У нее надежда есть, – задумчиво возразила Лада. – А у тебя нет.

– У меня нет, – согласилась Александра. – Это точно.

– Как бонапартист воспринял твой выход на работу, да еще с утра до ночи? – уже обычным своим тоном спросила Лада. Она не была ни распущенной, ни циничной, но, разговаривая подобным образом, проще жить…

– Не заметил, – сообщила Александра, с наслаждением откусывая от пирога. – Про «с утра до ночи» он еще не знает, но, думаю, когда узнает, тоже не заметит. Знаешь, Лад, он тут еды привез из «Седьмого континента» почти на сто пятьдесят долларов. К чему бы это, ты не знаешь?

– На сколько? – выпучила глаза впечатлительная Ладка.

– На сколько слышала, – подтвердила Александра. – Я думаю, может, он жулик?

– Говорила я тебе – не выходи за него! – воскликнула Лада. – А может, он не жулик, а миллионер?

– Это я миллионер, а не он, – отозвалась Александра. – По крайней мере, я больше похожа на миллионершу. Если б ты только видела, во что он одет…

– Я не видела! – отрезала Лада. – Ты же его в секрете держишь, как будто он принц Чарлз, а мы с Маней две герцогини и мечтаем его у тебя отбить.

– Да не в этом дело!.. – с досадой возразила Александра. И они замолчали.

– Поедем, что ли? – предложила Лада. – Девятый час. Я уже все материалы на эфир сдала, мне больше делать нечего.

– Поедем, – согласилась Александра.

– Тогда я за вещами схожу, а ты спускайся. Моя машина на той стороне стоит, почти у входа. Я сегодня рано приехала, мне хорошее место досталось…

Это была вечная проблема – в «Останкине» всегда негде было оставить машину.

– Странно, – внезапно решившись, сказала Александра, когда Лада была у самой двери. – Почему именно меня попросили смонтировать этот фильм? Что-то тут не так.

Лада обернулась, вопросительно посмотрела на подругу:

– Что «не так»? Что ты все время выдумываешь?

– Не могу понять, в чем дело, – призналась Александра. – То ли кажется мне, то ли правда я что-то упустила…

Почему-то интуиция на этот раз подвела Ладу Ильину.

– Когда кажется, креститься надо, – сказала она сердито. – У тебя просто нервное расстройство.

И ушла.

В холле у Александры развязался ботинок. Она нагнулась, чтобы зашнуровать его, а когда выпрямилась, прямо на нее шла Вика Терехина в голубой норковой шубе и высоких, до безупречных бедер, сапогах.

– Я что тебе сказала, дрянь паршивая? – подойдя вплотную, ласково спросила Вика. Александра даже попятилась от нее: не хватало только публичного скандала в переполненном вечернем останкинском холле. – Ты что, не поняла? – наступала на нее Вика. – Мне повторить? Я по два раза не повторяю! Что тебе тут надо? Что ты здесь делаешь? Тебя однажды выставили отсюда, еще хочется? Так я мигом организую!

Александра молчала. У нее пересохло во рту и сдавило горло.

– Здесь тебе не место! – Вика говорила спокойно, даже весело. – Здесь не место шлюхам, не умеющим держать себя в руках. Забудь про телевидение, дура, иди где-нибудь полы помой, в каком-нибудь вокзальном сортире! Там твое настоящее место. Поняла? Еще раз увижу – вышвырну из здания к черту!

Она обошла Александру, как неодушевленный предмет, и, обернувшись, добавила, как будто забила последний гвоздь в гроб Александры Потаповой:

– Сучка!

Александра выскочила на улицу, перебежала дорогу, добралась до Ладиной машины и только тут позволила себе заплакать.

Филипп разговаривал по телефону, а Александра без звука смотрела кассету с одной из программ Вешнепольского. В архиве ей дали десятка два обычных, непрофессиональных кассет, которые можно было смотреть на домашнем видеомагнитофоне. Это ее очень обрадовало, потому что какое-то время не нужно было ездить в «Останкино», а следовательно, отпадала опасность встретиться с Викой.

Конечно, она придумала тридцать три достойных ответа, которыми при случае могла бы сразить Вику наповал, но отлично знала, что никогда ими не воспользуется. Слаба и труслива была Александра Потапова. Однажды, на экзамене по химии, она упала в обморок, и бабушка потом сказала, что она ведет себя «недостойно».

Филипп разговаривал по-французски. Александра не понимала ни слова и не понимала даже, о чем можно разговаривать так подолгу. В последнее время у него появилась такая манера: приезжая домой, он ужинал, садился на диван со своей щегольской мобильной трубкой и говорил, говорил… Александре страшно было представить, сколько денег у него уходит на эти разговоры.

Может, у него во Франции любимая, которая ждет не дождется его приезда? Спросить бы, но как-то неловко…

Он уезжал из дома довольно рано, около девяти, и приезжал в десять вечера. Чем он занимается целый день, Александра не представляла.

Ну какие особые занятия могут быть у иностранного журналиста в чужой столице?

Присутствовать на каких-нибудь встречах, брать интервью, скучать на популярных театральных постановках и толкаться в толпе возле Царь-пушки. Что еще?

Но этой программы явно маловато на двенадцать часов, да еще каждый день. Он не писал заметок, его лэп-топ большую часть времени простаивал закрытый. Что-то он на нем, конечно, делал, но к скорбному писательскому труду это, совершенно очевидно, отношения не имело.

Раз в неделю он привозил продукты, и все время на баснословные, по меркам Александры, суммы. По субботам уезжал на полдня, а вечером писал на компьютере какие-то факсы. По воскресеньям опять уезжал, только это называлось «в тренажерный зал», потом смотрел телевизор или приглашал Александру в театр. Когда она отказывалась, а она всегда отказывалась, не смея согласиться, хотя иногда ей очень хотелось бы куда-нибудь пойти, он уходил один и на своем не настаивал.

Это была очень странная, но очень спокойная жизнь. Как раз то, что Александру полностью устраивало.

С ее французским мужем было уютно и… предсказуемо. Она всегда знала, во сколько он приедет и что будет делать. Он по-прежнему горячо благодарил ее за ужин, и никакого подвоха в этих благодарностях она не могла выискать. Занимаясь своими делами, он почти не обращал на нее внимания, но однажды починил древний утюг, который Александра умудрилась уронить с гладильной доски, налетев на нее по дороге в ванную.

Она боялась нарушить хлипкое равновесие, гарантировавшее ей в данный момент относительную безопасность. И еда, которую он привозил, тоже была очень кстати: в последнее время у Александры совсем не стало денег. Статьи она забросила, занявшись фильмом, а деньги за него обещали выплатить только к Новому году. Не на что было даже починить ботинки. Ноги в них сразу же противно сырели, а о том, чтобы попросить у Филиппа денег на новые или хотя бы на починку, не могло быть и речи.

Филипп попрощался традиционным «о'ревуар», которое Александра уже научилась различать, швырнул телефон в угол дивана, потянулся и потер красное уставшее ухо.

– Врубай звук, – велел он Александре. – Так же неудобно.

Изумленная, она повернулась к нему и спросила:

– Где ты взял это слово?