Инструктор. Первый класс

— Умный человек, слушай! — восхитился Гамлет, переварив это ценное сообщение. — Кто такой, а? Грузин?

— Японец, — извиняющимся тоном ответил водитель переднего грузовика.

— Э! — разочарованно воскликнул Гамлет. — Я думал, грузин.

— Ничего, дорогой, в Японии тоже горы есть и умные люди попадаются.

— Э, какие там горы?! Фудзияма, да? Скажи, бачо, откуда ум у людей, которые гору ямой назвали?

Водитель покосился в боковое зеркало, где сквозь мутное облако взметенных колесами микроскопических частичек дорожной грязи тускло поблескивали фары грузовика, за рулем которого сидел любознательный Гамлет, и с улыбкой покачал головой.

— Кончай болтать языком, генацвале. Пора звонить Ревазу. Конец связи, дорогой.

Он отпустил тангенту, вернул микрофон в держатель и кивнул напарнику:

— Звони. Скажи, мы уже близко и наши «друзья» до сих пор с нами.

Небритый напарник вынул из кармана мобильный телефон, неумело поковырялся толстым указательным пальцем в клавиатуре и, поднеся миниатюрную трубку к уху, сказал в нее несколько фраз по-грузински.

В полусотне километров от только что покинутой черным «фордом» стоянки на приборной панели мощного японского джипа ожил мобильный телефон — вспыхнул синими лампочками подсветки, засверкал цветным дисплеем и, жужжа, пополз по слегка наклонной плоскости, норовя свалиться на пол.

Сидевший справа от водителя Ржавый Реваз протянул поросшую темно-рыжими волосами руку, поднес аппарат к уху и внимательно выслушал то, что ему сказали.

— Хорошо, — ответил он. — Ждем. Мы готовы к встрече. Заводи, — повернув голову, обратился он к водителю, — они уже близко. Скоро будут здесь. Пусть машина прогреется. Хорошая машина, ее беречь надо, любить надо, жалеть. Заработаю немножко денег, себе такую куплю!

Польщенный похвалой водитель расплылся в улыбке, а сидевшие на заднем сиденье смуглые черноволосые крепыши дружно рассмеялись, отдавая должное удачной шутке уважаемого Реваза, у которого, как было доподлинно известно всем, во дворе тбилисского особняка стоял «хаммер», а в нескольких офшорных банках лежали деньги — сколько именно, знал только сам Реваз, но наверняка немало.

Реваз Гургенидзе по прозвищу Ржавый (прозвище это, естественно, не являлось для него секретом и вполне его устраивало — до тех пор, по крайней мере, пока люди пользовались им за глаза) действительно когда-то едва не дослужился до генерала грузинской госбезопасности. Подвели его вспыльчивый, взрывной характер, склонность к партизанщине и излишняя, даже с точки зрения профессионального диверсанта, жестокость — качества, из-за которых в прошлой жизни ему пришлось расстаться со спецназом ГРУ. Он был из тех людей, которые, начав стремительный карьерный взлет, на самом его пике неизменно спотыкаются о себя самих, теряя все, чего успели добиться. Когда молодого амбициозного, подающего большие надежды лейтенанта Гургенидзе в начале девяностых с треском вышибли из спецназа ГРУ российского генштаба, он не стал более дисциплинированным или тем паче человечным — напротив, Ржавый Реваз озлобился на весь белый свет и за несколько лет стяжал громкую, хотя и недобрую славу наемника, имя которого гремело на театрах военных действий едва ли не всех региональных конфликтов, что разгорались на просторах развалившейся империи. Потом его пригрела и взяла под крыло новорожденная грузинская демократия. Многочисленные политические пертурбации основательно расчистили пресловутую карьерную лестницу, оголив многие ответственные посты, и Гургенидзе стремительно рванулся вверх, перешагивая через две ступеньки. В тридцать пять он уже был полковником, а ближе к тридцати семи о нем заговорили как о завтрашнем генерале. И как раз тут он снова оступился: возглавляя секретную операцию, проводившуюся под носом у российских миротворцев, не устоял перед соблазном пустить кровь и, проигнорировав полученный приказ, устроил небольшую бойню. История получила огласку, замять ее не удалось, и молодая демократия, как водится, ради сохранения лица пожертвовала виновником инцидента: Реваза разжаловали и отдали под суд, раструбив об этом на весь мир через средства массовой информации. Затем, уже без освещения в печати и электронных СМИ, бывшего полковника освободили из-под стражи и снова дали ему в руки оружие. Правда, о том, чтобы надеть полковничьи или какие-то другие погоны, речь уже не велась, но, поразмыслив, Ржавый пришел к выводу, что это именно то, что ему требуется. Он стал невидимкой, призраком-убийцей на твердом (и весьма неплохом) окладе, охотником за головами с максимумом свободы при минимальной ответственности за свои действия. Те, кто отдавал Ржавому приказы, не мешали ему зарабатывать на стороне, не лезли в его дела и практически его не контролировали; их интересовал не процесс, а конечный результат, а результата Реваз Гургенидзе добивался всегда.

Виктор Мухин не ошибался, полагая, что афера с вином была для его грузинского партнера всего лишь дополнительным приработком, далеко не самой важной и крупной из многочисленных затей, приносивших Ржавому Ревазу живые деньги. Он просто не умел сидеть без дела, и то, что кому-то могло показаться тяжелым и полным риска трудом, для него было просто забавой. Забава должна приносить удовольствие; в данном случае оно выражалось в денежном эквиваленте, и это было превосходно.

В Москве Реваз бывал часто — даже чаще, чем мог предположить его старый приятель Муха, вместе с которым Ржавый наводил ужас на торгашей перед тем, как податься в наемники. Здесь, в Москве, у него было полно земляков — таких же молодых, горячих, отчаянных сорвиголов, каким был когда-то он сам. Приезжая сюда, Гургенидзе не нуждался в широкой агентурной сети или бригаде боевиков: достаточно было одного телефонного звонка, и в течение часа в его распоряжении оказывалось все необходимое.

Так случилось и на этот раз. За телефонным звонком последовала бурная встреча с объятиями, хлопаньем по плечам и спине, горячими поцелуями в колючие щеки и радостными гортанными возгласами. Земляки любили Реваза, потому что он был настоящий джигит и весьма щедрый работодатель.

К тому времени, как Ревазу позвонил Муха, цистерны с вином еще стояли на таможне. Гургенидзе связался с водителем, который был за старшего, и предупредил, что в пути возможны инциденты, так что ухо надо держать востро. Пока он занимался организацией скрытой охраны московского офиса и обсуждал с Мухиным возможные способы защиты от предполагаемого вторжения рейдеров, виновозы пересекли границу и двинулись в сторону Москвы. Будучи предупрежденными, водители смотрели в оба и вскоре заметили пожилой черный «форд», который подозрительно часто обнаруживался то впереди, то сзади их короткой колонны. Двое ехавших в нем молодых, спортивного вида мужчин очень старались сойти за случайных попутчиков, держащих путь в том же направлении, что и цистерны, и им бы это почти наверняка удалось, если бы звонок Ржавого не заставил водителей виновозов удвоить бдительность.

Обратив внимание на черный «форд», дальнобойщики очень скоро заметили, что под тронутым ржавчиной, забрызганным грязью капотом скрывается весьма серьезный двигатель: в случае нужды потрепанный седан разгонялся стремительно, как ракета, и в считаные секунды исчезал вдали, чтобы через какое-то время снова возникнуть в поле зрения где-нибудь на обочине или в дорожном кармане. Это было странно, а значит, подозрительно. Никто не станет плестись по широкой федеральной трассе со скоростью девяносто, от силы сто километров в час, сидя за рулем машины, способной легко, без усилий ехать вдвое быстрее. И никто, дав волю движку и пулей умчавшись за горизонт, не будет без острой необходимости съезжать с дороги и останавливаться, пропуская мимо себя всех, кого обогнал в течение последнего часа. Нормальный человек, которому предстоит дальняя дорога, экономит свое время и гонит вперед практически без остановок, особенно в такую погоду, как сейчас, когда холод, сырость и грязь не располагают к тесному общению с природой, а пение птичек сводится к вороньему карканью.

Получив по телефону исчерпывающий доклад старшего бригады дальнобойщиков, Ржавый Реваз пришел к тому же выводу, что и он: цистернам сели на хвост и пасли с недвусмысленным намерением проследить путь от пункта таможенного контроля до конечной точки маршрута. Кто и зачем это сделал, еще предстояло выяснить; в данный момент этот вопрос, при всей его серьезности, волновал Реваза куда меньше, чем судьба двадцати тонн виноматериала, которые следовало как можно скорее превратить в деньги. В данном случае дело было не столько в личной выгоде, сколько в том, что при некоторой доле воображения можно было назвать производственной необходимостью.

Последняя акция Реваза, включавшая такой эффектный эпизод, как обстрел кортежа, в котором ехали президенты Грузии и Польши, едва не вылезла ему боком. Проделано все было как обычно, на крепком профессиональном уровне, но свалившиеся как снег на голову, неведомо откуда разведчики генерала Мещерякова чуть было не поставили в карьере Ржавого жирную точку. Группа Гургенидзе потеряла трех человек убитыми и лишилась базы в горах, а вместе с ней оружия, боеприпасов, продовольственного склада и трех единиц техники — двух «уазиков» и полноприводного японского пикапа.

Те, кто отдавал Ревазу Гургенидзе приказы, никогда не занимались прямым финансированием его деятельности, ограничиваясь выплатой гонораров за успешно проведенные операции. Такова была обратная сторона предоставленной ему свободы; он был волен выполнять задания в одиночку и единолично распоряжаться полученными суммами или нанять за те же деньги хоть целую армию помощников. Поэтому восполнять понесенный урон ему предстояло самостоятельно, а сбережения были чуть ли не до последнего цента вложены в дело. Да и с какой радости он должен трогать свои сбережения? Солдат воюет не для того, чтобы тратить свои денежки, а для того, чтобы их зарабатывать, и даже политики и олигархи, финансируя боевые действия, делают это не из любви к искусству, а в расчете на солидную прибыль.

Словом, деньги, вырученные от продажи вина, планировалось пустить на приобретение оружия, боеприпасов и всего прочего, что может понадобиться при ведении партизанской войны. Реваз был кровно заинтересован в успешном завершении этой сделки и готов недрогнувшей рукой устранить любое возникшее на пути препятствие. О том, что будет дальше, он не задумывался. Положение дел в «Бельведере» с некоторых пор перестало ему нравиться: возникшие между партнерами разногласия только усугубляли ситуацию, и Ржавый предчувствовал, что этот канал денежных поступлений скоро закроется. Пожалуй, это была последняя сделка; ее следовало во что бы то ни стало провернуть, а дальше — хоть трава не расти. Главное, чтобы эта парочка русских болванов успела перевести деньги, прежде чем над ними разразятся сгущающиеся тучи. Реваза Гургенидзе эта буря не заденет — к тому времени он будет уже далеко. А значит, церемониться, просчитывая далеко идущие последствия каждого своего шага, нет никакой необходимости…

Придя к такому выводу, Реваз откинулся на обтянутую натуральной кожей спинку сиденья, закурил и, вынув из кармана, развернул на коленях слегка потертый на сгибах лист бумаги. Задумчиво попыхивая сигаретой, он снова пристально всмотрелся в нечеткую черно-белую фотографию человека, выдававшего себя за сибирского бизнесмена Худякова. Обрамленное седеющей шкиперской бородкой лицо показалось ему смутно знакомым, и это тревожило Реваза куда больше, чем странности, начавшие происходить вокруг «Бельведера». Изображенный на снимке человек не принадлежал к числу теперешних знакомых Гургенидзе; если Реваз и знавал его когда-то, было это в весьма отдаленном прошлом. А там, в прошлом, среди знакомых Ржавого было немало экземпляров, которых он не хотел бы видеть в числе своих противников.

Одним из таких знакомых был генерал Мещеряков. В ту пору он ходил в майорах и по долгу службы учил уму-разуму молодого лейтенанта Гургенидзе. А потом, когда так и не удалось наставить горячего джигита на путь истинный, Мещеряков позаботился о том, чтобы не оставить камня на камне от едва начавшейся военной карьеры Реваза. Что ж, приятно сознавать, что некоторые вещи не меняются со временем: человек, погубивший карьеру Ржавого, пару недель назад едва не погубил его самого. Враг остался врагом и по прошествии десятилетий, и Реваз собирался поквитаться с ним за все.

Нажав клавишу стеклоподъемника, Гургенидзе выбросил окурок в окно. Окурок покатился по укатанной до каменной твердости песчано-гравийной смеси и коротко зашипел, угодив в скопившуюся в выбоине лужицу грязной воды. Вслед за окурком Реваз выбросил из головы посторонние мысли, выдохнул из легких остаток табачного дыма, закрыл окно и спрятал в карман распечатку с фотографией смутно знакомого лица. Мощный двигатель джипа едва слышно урчал под капотом, наполняя салон почти неощутимой вибрацией, из вентиляционных решеток тянуло ровным сухим теплом. Машина стояла на проселочной дороге, которая под прямым углом упиралась в федеральное шоссе. Деревья и кустарники ветрозащитной полосы образовывали что-то вроде рамы, в которой виднелся коротенький отрезок асфальтированной трассы. По нему то и дело с шумом проносились автомобили, на краткий миг возникая в поле зрения, чтобы тут же скрыться за щетинистой полосой кустов.

Реваз посмотрел на часы, и сейчас же, лишний раз подтверждая точность его внутреннего хронометра, на шоссе показался ярко-красный седельный тягач, тянущий за собой длинную блестящую цистерну из нержавеющей стали. За первым виновозом, отставая от него не более чем на пять метров, проскочил второй, а примерно через сорок секунд в неровной раме голых ветвей мелькнул приземистый силуэт пожилого черного «форда».

— Это они, — сказал Реваз и, заметив, что водитель схватился за рычаг переключения скоростей, добавил: — Не спеши, дорогой, теперь они от нас никуда не денутся.

Он выждал с минуту и только после этого сделал водителю знак рукой: поехали. Тяжелый джип тронулся с места, дополз, разбрызгивая лужи, до перекрестка, дисциплинированно пропустил мчавшийся в сторону Москвы автобус и, газанув, выкатился на шоссе. За ним, оставляя на асфальте постепенно сходящие на нет желтоватые грязные следы, с отставанием на полкорпуса двигалась еще одна набитая вооруженными кавказцами машина.

* * *

Клим Зиновьевич Голубев сидел на полумягком стуле в уголке тесноватой приемной и, сложив на коленях руки, бездумно глазел в окно. За окном виднелась обнесенная кирпичным забором заводская территория, сейчас, в теплом бесснежном декабре, являвшая собой довольно неприглядное зрелище. Над забором качались на сыром ветру голые ветви деревьев; в отдалении, на горке, блестел сусальным золотом куполов Свято-Никольский храм, за кресты которого цеплялись низкие серые тучи.

Клим Зиновьевич сидел в приемной начальника производства уже двадцать минут. Он был на сто процентов уверен, что никаких неотложных дел у господина начальника в данный момент нет и что в приемной его держат нарочно, чтоб знал свое место и, не дай бог, не возомнил о себе лишнего. Но это очередное унижение оставило его вполне равнодушным, поскольку ничего не меняло в общей картине. Рассеянно следя за неровным полетом борющейся со встречным ветром вороны, Клим Зиновьевич терпеливо ждал, когда его позовут.

На исходе двадцать третьей минуты ожидания на столе у секретарши басовито зажужжал селектор. Сняв трубку и выслушав короткое распоряжение, секретарша повернула к Климу Зиновьевичу некрасивое, густо и безвкусно накрашенное лицо и с оттенком пренебрежения обронила:

— Голубев, зайди.

Разумеется, она тоже тыкала Климу Зиновьевичу — как, впрочем, и всем, кроме начальства. Поднимаясь и одергивая кургузый пиджак, во внутреннем кармане которого лежал новенький почтовый конверт без адреса, Голубев подумал, что взялся за дело не с того конца. Он потратил больше года и уморил не одну сотню крыс, экспериментируя с компонентами вещества, которое убивало, не оставляя следов. Это было почти идеальное орудие для разовых, единичных убийств, но как раз в этом совершенстве и крылся главный изъян: оно решительно не годилось для массового отравления. А Клим Зиновьевич чем дальше, тем больше убеждался в простой, как мир, и такой же жестокой истине: чтобы по одному призвать к ответу каждого, кто этого заслуживает, ему не хватит трех жизней.

«Что ж, — подумал он, — мышьяк и цианиды — тоже неплохо. Всему свое время и место. Надо достать необходимые химикаты и оборудование, наладить производство в нужных масштабах и для начала попрактиковаться на колодцах, попутно изучая устройство городских водозаборов и пути доступа к ним. Вряд ли это окажется очень просто, зато какой будет эффект!»

Он сдержал улыбку, представив себе тянущуюся в сторону кладбища вереницу похоронных процессий, постучал в дверь кабинета и переступил порог.

Александр Леонидович Шмыга, начальник производства, был жирен, лыс и неряшлив во всем, что напрямую не касалось работы завода. Тут ему поневоле приходилось быть аккуратным и исполнительным, чтобы не лишиться теплого местечка, на которое мигом нашлась бы целая орава претендентов. Его круглую физиономию с бесцветными, навыкате глазами сомнительно украшали пышные рыжеватые усы; почти невидимый под нависающим двойным подбородком воротничок серой сорочки вечно был грязен и засален, а лацканы темного пиджака посыпаны крошками картофельных чипсов, до которых Александр Леонидович был большим охотником.

— А, Голубев! — воскликнул он с таким выражением, будто ожидал увидеть кого-то другого. — Ну, здравствуй, здравствуй! Что скажешь?

— Вот, — лаконично ответил Клим Зиновьевич и, подойдя к столу, положил перед начальником производства незапечатанный почтовый конверт без адреса.

Шмыга заглянул в конверт и одним небрежным движением руки смахнул его в ящик стола.

— Все? — спросил он.

— Все, как договаривались, — кивнул Голубев.

— Ну, вот и славно. Да ты присаживайся, в ногах правды нет. Приказ о твоем назначении у меня уже готов и распечатан, осталось только подписать да печать шлепнуть, чтобы все было чин по чину. Да-а, жалко Егорова, хороший был работник. И как его угораздило? Да еще со всей семьей, с женой и двумя ребятишками…

— Уму непостижимо, — сочувственно поддакнул Клим Зиновьевич. — Мистика какая-то! Прямо за столом, все вместе… Жуть! А какой был человек! Правильно вы сказали, ценный работник. И детишек жалко.

— Жалко, жалко, — с легким нетерпением, намекавшим на то, что ему недосуг поддерживать отвлеченные разговоры, согласился Шмыга. — Что ж, придется теперь тебе за него поработать. Думаю, справишься. Работа хоть и ответственная, да не шибко сложная, а у тебя, как-никак, высшее образование… Полезная штука — институтский диплом, верно? Это ж какой карьерный взлет — считай, из подсобников в сменные мастера! А там, глядишь, и в мое кресло сядешь…

— Там видно будет, — скромно сказал Клим Зиновьевич. — Хотя почему бы и нет?

— Но-но! — погрозил ему толстым пальцем Шмыга. — Ишь, разбежался! Погоди, я еще пока никуда не ухожу. И даже, что характерно, не собираюсь…

Он с шумом выдвинул ящик стола, достал оттуда какую-то папку, шмякнул ее перед собой, развязал тесемки и стал, слюнявя пальцы, перебирать лежащие внутри бумаги.

Клим Зиновьевич наблюдал за ним, сдерживая улыбку. Точно так же Шмыга слюнявил пальцы во время их предыдущего разговора, который состоялся не далее как вчера. Разговаривая с Голубевым, начальник производства рассеянно листал какой-то журнал, всякий раз облизывая указательный палец перед тем, как перевернуть страницу. Речь его была хорошо продумана и явно произносилась не впервые. Умело завуалированный полунамеками и иносказаниями смысл этого многословного выступления сводился к очень простой вещи: ничто в этом мире не достается даром, за все на свете приходится платить — так или иначе, но приходится. И можно только радоваться, когда выпадает шанс расплатиться не здоровьем и годами жизни, а всего-навсего деньгами, которые сегодня есть, завтра нет, а послезавтра, глядишь, опять появились. Тем более при такой-то должности! Сменный мастер цеха — это тебе не подсобник без перспектив карьерного роста. И что такое в сравнении с этой почетной должностью несчастные пятнадцать тысяч рублей? Да ничего, пустое место, чисто символическая жертва на алтарь благосклонной Фортуны…

Разглагольствуя подобным образом, Шмыга упорно смотрел в журнал, а Клим Зиновьевич внимательно слушал и не сводил глаз с пальцев начальника, которые с размеренностью метронома перемещались от уголка журнальной страницы к болтающему рту и обратно. Пятнадцать тысяч — это было почти все, что осталось у Голубева от денег, собранных соседями и коллегами на похороны, и найденных в бельевом ящике сбережений супруги. Такая трата грозила пробить в его бюджете зияющую брешь и положить конец некоторым появившимся у него в последнее время дорогостоящим привычкам. Но Шмыга, конечно, был прав: за все на свете приходится платить, и это действительно большая удача, когда заплатить удается всего-навсего деньгами. Вот самому Шмыге деньгами не расплатиться, это Клим Зиновьевич знал наверняка. Да и какой смысл, приобретая деньги, ими же за них и платить? Так бывает при обмене валюты, но здесь не обменный пункт, а Клим Голубев — не кассир… А что до денег, так Шмыга и тут прав на все сто: деньги появятся, потому что мастер получает как-нибудь побольше подсобника. Зато никто уже не станет удивляться тому, что Клим Зиновьевич поправился, покруглел, нацепил галстук и начал покупать приличные сигареты вместо термоядерной «Примы» без фильтра.

Начальник производства наконец отыскал нужную бумажку, поплевав на пальцы, извлек ее из папки, внимательно прочел, с сомнением осмотрел скромно сидящего на краешке стула Клима Голубева и, недовольно крякнув, поставил размашистую подпись — не внизу, как все нормальные люди, а сверху, как делают только начальники, накладывая резолюцию.

— Вот, держи приказ, — сказал он, протягивая бумагу через стол Голубеву. — Смотри не подведи. Оправдай доверие. Ты теперь из рядовых в офицеры выбился, вроде ротного командира. Должность ответственная, обстановка в связи с финансовым кризисом приближенная к боевой, поэтому, ежели что, с тебя первого спрос. Как на войне.

— Спасибо, — Клим Зиновьевич поднялся и почтительно принял бумагу. — Не беспокойтесь, я не подведу.

«Тебе-то вообще уже не о чем беспокоиться», — подумал он при этом.

— Не подведи, — веско, с нажимом повторил Шмыга. — Ну, ступай, осваивайся в новой должности. Печать у секретаря, пусть шлепнет. Да, только скажи, пускай сперва ко мне зайдет, сразу же.

Еще раз поблагодарив и не удостоившись ответа, Клим Зиновьевич боком протиснулся в дверь, отдал секретарше приказ и передал слова начальства — дескать, зайти немедленно по важному делу. Сделал он это с большой охотой, так как посещение секретаршей кабинета Шмыги немедленно после его ухода было для Клима Зиновьевича настоящим подарком судьбы, нежданным и оттого еще более приятным. Он покинул приемную, вышел из заводоуправления и, перестав сдерживаться, негромко засвистел какой-то веселый мотивчик.

Получив от Шмыги несколько мелких распоряжений, в число которых входило требование как можно скорее организовать стаканчик чая с лимоном, секретарша вернулась в приемную и первым делом воткнула в розетку вилку электрического чайника. Когда дверь за ней закрылась, Александр Леонидович выдвинул ящик стола и извлек оттуда принесенный этим недотепой Голубевым конверт. Он любил пересчитывать деньги, свято веря, что чем чаще держишь их в руках, тем охотнее они устремляются в твой карман. Недаром ведь говорят: денежки счет любят! Это верно во всех отношениях. Суеверия суевериями, а лишний раз пересчитать деньги не помешает. Вокруг полно пройдох, и верить на слово нельзя никому. Мало ли что сказал Голубев! Это он говорит, что в конверте все пятнадцать тысяч. А на поверку там может оказаться четырнадцать пятьсот или даже еще меньше… Кроме того, держать в ящике стола конверт с деньгами — занятие скользкое и чреватое неприятными последствиями. Вот в бумажнике — другое дело. Если, конечно, купюры не меченые… Да только кто их станет метить — Голубев, что ли? Или местные менты, не просыхающие сутками? Здесь, товарищи, не Москва, здесь Песков — городишко неплохой и даже славный, но далекий от благ цивилизации, а заодно и от ее издержек…

Шмыга вынул из конверта стопку тысячных купюр, недовольный ее мизерной толщиной, скомкал конверт и бросил его в корзину для бумаг, что стояла между тумбами письменного стола. Потом лизнул языком сложенную из большого и указательного пальцев щепоть и принялся считать: одна, две, три… На счете «девять» он снова лизнул пальцы. Купюр было ровно пятнадцать штук — Голубев не обманул, отдал все сполна, как и обещал. Да, Клим Зиновьевич, за все на свете надобно платить, тут уж ничего не попишешь…

Александр Леонидович убрал деньги в бумажник и сунул его во внутренний карман пиджака, после чего расслабленно откинулся на спинку вертящегося кресла и замер, глядя на дверь кабинета остановившимся, бессмысленным взглядом медленно стекленеющих глаз.

Явившаяся с чаем секретарша заподозрила неладное далеко не сразу: она привыкла к хамским манерам своего шефа, который обращал внимание на людей только тогда, когда сам этого хотел, и частенько вот так же смотрел мимо нее, изображая глубокую задумчивость и отрешенность от житейских мелочей — не иначе как для придания себе дополнительного веса в глазах подчиненных. На ее вопрос, положить ли в чай сахар, Шмыга не ответил. Это тоже было нормально; в такой ситуации вопрос следовало повторить, сопроводив его соответствующими почтительными ужимками наподобие покашливания в кулак, извинений и заглядывания в глаза.

Секретарша покашляла в кулак и, наклонившись, чтобы заглянуть Александру Леонидовичу в глаза, с извинениями повторила вопрос насчет сахара. Шмыга опять даже бровью не повел в ее сторону; приглядевшись, секретарша заметила, что шеф не моргает, а спустя секунду поняла, что он еще и не дышит.

Прибывший по вызову врач «Скорой помощи» был вынужден для начала вкатить истерично рыдающей секретарше дозу успокоительного, после чего, устранив источник раздражающего шума и тем снискав себе горячую, хотя и безмолвную благодарность присутствующих, смог наконец осмотреть тело и поставить исчерпывающий в своей краткости диагноз: «Внезапная остановка сердца».

Глава 11

— Не прижимайся, заметят, — сквозь зубы посоветовал Краюхин.

Вертя баранку, капитан Лисицын покосился на напарника.

— Ты же вроде спал, — сказал он с кривой усмешкой. — Вот и спал бы дальше, чем лезть со своими советами. Не прижимайся… Они же еле ползут! Если ехать с такой же скоростью, тогда заметят наверняка. Чего это, скажут, он тащится, как вошь по мокрому месту?

Краюхин не успел ответить: шедшая впереди автоцистерна вдруг замигала указателем правого поворота, засверкала короткими вспышками тормозных огней, съехала на обочину и остановилась. Проезжая мимо замерших на краю дороги, слегка накренившихся виновозов, они увидели, как от переднего, на ходу расстегивая штаны, бежит в сторону леса смуглый чернявый усач в надетой поверх свитера меховой безрукавке и вязаной шапочке. Наполовину высунувшийся из открытой дверцы кабины напарник что-то кричал ему вслед; усач на бегу отмахнулся одной рукой, другой продолжая сражаться с ширинкой.

— Обгадился джигит, — констатировал Краюхин, когда тягачи с цистернами остались позади и скрылись за очередным поворотом. — Вот почему они тормозят чуть ли не каждые полчаса. Большая нужда потому и зовется большой, что с ней ничего не поделаешь: уж если приспичило, надо бежать, пока не поздно.

— Не нравится мне это, — пробормотал Лисицын.

— А кому нравится? — пожал плечами старший лейтенант. — Понаехало с гор всякой нечисти; мало того что всю Москву загадили, так теперь еще и в лесу шагу не ступишь, чтобы в кавказское дерьмо не вляпаться!

— Свое, русское, конечно, приятнее, — сказал Лисицын. — Ты его по запаху отличаешь или на ощупь?

— На вкус, — сообщил Краюхин.

Капитан скривился, промолчал и, включив указатель поворота, съехал на неровную обочину. Шины с шорохом и хрустом прошлись по гравию, машина пару раз подпрыгнула и остановилась. Лисицын затянул ручной тормоз, освободил защелку капота и, не выключая двигатель, полез наружу. Подняв капот, он закурил, оперся руками о переднее крыло и с глубокомысленным видом склонился над моторным отсеком, делая вид, что ищет какую-то неисправность.

Краюхин для пущего правдоподобия включил аварийную сигнализацию и тоже выбрался из теплого салона. Повернувшись спиной к сырому пронизывающему ветру, он закурил и последовал примеру старшего по званию, то есть подошел и стал рядом, изображая заинтересованность, как это делает, желая хотя бы морально поддержать водителя, всякий нормальный пассажир забарахлившей в пути колымаги.

Некоторое время они молча курили, глядя на бешено вращающиеся приводные ремни и сливающиеся в туманный круг лопасти вентилятора. Мимо с шумом промчался забрызганный грязью автобус. Автобус был импортный, туристский, но сильно потрепанный и с табличкой в углу ветрового стекла, на которой значились начальный и конечный пункты регулярного пассажирского маршрута. Что это были за пункты, никто из офицеров не разобрал, но из самых общих соображений было ясно, что автобус везет очередную банду лиц кавказской национальности — везет, разумеется, не куда-нибудь, а в Москву и, вероятнее всего, на Черкизовский рынок. Обмена мнениями по этому поводу не последовало, поскольку ситуация была привычная и давно воспринималась как данность. Как говорили древние римляне, где ты ничего не можешь, там ничего не должен хотеть…

— Что-то долго, — заметил наконец Лисицын.

— Этот водила канат с тремя узлами проглотил, — предположил Краюхин. — Или имел неосторожность поесть в придорожном кафе. Впрочем, по производимому эффекту это примерно одно и то же.

Лисицын, который, как и сам Краюхин, не знал проблем с пищеварением и при необходимости мог бы питаться коваными гвоздями, в ответ лишь равнодушно пожал плечами. В Москве его ждала жена, и очередная непредвиденная задержка в пути вызывала у него вполне естественное раздражение. Хотелось поскорее проводить цистерны до места назначения, дождаться, когда они порожняком выедут за ворота, и дать сигнал коллегам, которые перехватят их где-нибудь по дороге, километрах в сорока от этого захолустного городишки, и вытрясут из них всю правду: кто такие, на кого работают, откуда вино и липовые накладные, согласно которым цистерны пересекли российско-грузинскую границу порожними. Капитан не знал, какие претензии могут быть у его начальства к руководству небольшого провинциального винзавода, зато догадывался, что успешное выполнение задания поможет, помимо всего прочего, заштопать дырку, которая явно образовалась на таможне. И преизрядная же это должна быть дырища, если сквозь нее, как по маслу, без малейшей задержки прошли эти два сверкающих динозавра из нержавейки!

Мокрый ветер раскачивал верхушки деревьев и гнал по затянутому сплошным серым пологом небу рваные темные клочья туч. Продолжавшая упрямо зеленеть, несмотря на наступление календарной зимы, трава в кювете шевелилась, как живая, клонясь к земле. Лес за кюветом был голый и как будто вымерший. От мерно рокочущего двигателя веяло теплом и тянуло приятными запахами бензина и моторного масла, в полупрозрачном бачке расширителя бурлила голубоватая охлаждающая жидкость. Время шло, дорогой высокооктановый бензин без видимой пользы для дела вылетал дымком в выхлопную трубу, а вместе с ним улетучивалось и благодушие напарников.

— Странно, — первым нарушил молчание Краюхин, — он что, газетку сел почитать? Так вроде погода не благоприятствует…

— Сдается мне, джигиты нас с тобой обули, — высказал вслух терзавшие обоих смутные подозрения Лисицын. — Еще две минуты ждем, а после надо разворачиваться и ехать искать этих уродов.

— Не спугнуть бы, — на всякий случай осторожно заметил Краюхин, сам начавший склоняться к такой же точке зрения.

— Предложи альтернативу, — сказал Лисицын.

— Я пас, — честно признался старший лейтенант. — Если, конечно, не считать альтернативой предложение плюнуть на задание и закатиться в ближайший шалман. Водочка, шашлычки с зеленью — ммм!.. И пропади они пропадом со своим грузинским компотом! И все-таки странно, — добавил он, помолчав, — куда они могли подеваться? Свернуть было некуда, да и с какой стати? Это ж не диверсионная группа, а простые дальнобойщики. Если что, с них взятки гладки, а спрос с грузоотправителя. И, опять же, с грузополучателя.

— Помолчи, — попросил Лисицын. — Едет кто-то.

— Ну и слух у тебя, — не вняв просьбе, позавидовал Краюхин. — Лично я, кроме нашего движка, вообще ни черта не слышу… Э, да вот и они!

Из-за поворота вынырнула знакомая красная кабина, за которой поблескивали гладкие металлические бока цистерны. Следом, тускло мерцая включенными фарами сквозь облако поднятой колесами грязной водяной пыли, шел второй тягач.

— Ну, слава тебе, господи! — прочувствованно сказал старший лейтенант.

Они, не сговариваясь, склонились над работающим двигателем, а Лисицын даже принялся делать какие-то движения руками, будто бы что-то подкручивая внутри. Передний тягач с протяжным стонущим звуком пронесся мимо; расталкиваемый им воздух ощутимо ударил по обочине, заставив «форд» качнуться на амортизаторах. Сразу же за первой воздушной волной нахлынула вторая. Краюхин оглянулся, провожая взглядом красные габаритные огни замыкающей цистерны, а когда та скрылась из вида, с очень неприятным удивлением увидел большой черный джип, затормозивший на шоссе рядом с их машиной. Двигатель джипа продолжал работать, густо забрызганные тонированные стекла мешали рассмотреть сидящих внутри. Спустя секунду-другую к нему мягко подкатил и плавно остановился еще один внедорожник — более старый и менее престижный, но тоже весьма вместительный.

— Это еще что за фокусы? — вслух удивился Краюхин.

— Техпомощь приехала, — процедил Лисицын, как бы невзначай запуская правую руку за пазуху, поближе к теплой рукоятке «стечкина».

Этот маневр явно не остался не замеченным пассажирами джипов. Оконные стекла начали плавно опускаться; заметив мелькнувший в полумраке затемненного салона вороненый ствол автомата, Краюхин резко схватился за пистолет и метнулся под прикрытие машины. Его остановила короткая автоматная очередь; припав на простреленную ногу, старший лейтенант выстрелил в ответ и упал на грязную каменистую землю обочины, изрешеченный десятком пуль. Автоматы били уже в четыре ствола, и щелчки ответных выстрелов были почти не слышны за их плотным, злым грохотом. Капитан Лисицын успел выстрелить трижды, но потом и он повалился на продолжающий работать двигатель. Его пистолет лязгнул о грязный горячий металл цилиндров, ударился о балку переднего моста и упал в мелкую лужу под днищем машины. Кто-то сгоряча дал еще одну короткую очередь, пули с лязгом прошлись по открытому капоту и переднему крылу, дырявя тонкое железо, и наступила относительная тишина, показавшаяся абсолютной после слитного грохота пальбы.

— Э, куда торопились, земляки? — недовольно осведомился Ржавый Реваз, убирая из оконного проема горячий, дымящийся автомат. В салоне внедорожника слоями плавал остро пахнущий пороховой дым, под ногами со звоном перекатывались стреляные гильзы, которыми был густо засыпан весь пол. — Зачем стреляли, кто просил? Я говорить с ними хотел, узнать, кто такие, зачем наши цистерны пасли. А теперь с кем говорить?

— Они тоже стреляли, слушай, — осторожно заметил кто-то.

— А что им было делать? — с горечью возразил Реваз. — Ты бы автомат увидел, что делать стал — маму звать? Э, что говорить!

Он посмотрел на торчащие из-под открытого капота, трясущиеся в такт вибрации двигателя ноги, сплюнул в окошко и нажал кнопку стеклоподъемника, преграждая холодному ветру путь в нагретый, прокуренный салон.

— Скажите, чтобы прибрали здесь, — ни к кому не обращаясь, обронил он. — Поехали, бачо, дела ждут.

Один из сидевших сзади кавказцев, высунувшись наружу, сделал знак рукой в сторону второй машины. Потом джип тронулся и, с ревом набирая скорость, повез Ржавого Реваза прочь от места короткой перестрелки, больше напоминавшей расстрел.