Русский мат. Поэмы XVIII–XXI вв

Русский мат

Поемы XVIII–XXI вв

Руслан и Людмила

У лукоморья дуб трухлявый; Цепь бутафорная на нём: Облезлый кот не на халяву Там ночью шастает и днём; Нальют сто грамм — куплет замочит, Под закусь — врежет анекдот. Там чудеса: там леший дрочит, Русалка на ветвях даёт, Там на неведомых дорожках Следы невиданных блядей; В избушке там мелькают ножки И гроздья спелые грудей; Там всем пиздец приходит полный, Когда внезапно хлынут волны На золотой песчаный брег, И тридцать витязей прекрасных, Вздымая тридцать членов красных, Вершат стремительный набег; Там королевич мимоходом Кидает через хуй царя; Там на конце, под небосводом На яйцах собственных паря, Колдун несёт богатыря; Без мужиков там дева тужит, Хоть бурый волк ебёт не хуже; Там ступа с бабою и без Блядей и водку возит в лес; Кащей от сифилиса чахнет; Там русский дух… там Русью пахнет! И там я был, с блядями пил; Русалку драл, куда лишь лезло; Под дуб блевал, и кот облезлый Хуйню мне разную травил. Одна запомнилась мне: эту Хуйню поведаю я свету… Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой. В толпе мочалок и хмырей, Томясь похмелкою жестокой, Владимир-солнышко бухал; Сегодня дочку он сдавал В эксплуатацию Руслану И, косо в дно глядя стакану, Десятый день не просыхал. Не скоро пили наши предки (Не то, что мы: кругом-бегом), Закуски, скатерти, салфетки Не заменяли рукавом. Они тоску не заливали Дерьмом сивушным до ушей, И марку русскую держали Гурманов, а не алкашей. Но, членом вставшим утомлённый, Не ест, не пьёт Руслан влюблённый; На друга милого глядит, Кипящей спермою горит, И, хуй дроча от нетерпенья, Считает каждые мгновенья. В унынье, с пасмурным еблом, За шумным свадебным столом Сидят три ёбаря младые; Тихи, со стаканом пустым, Забыли игры половые, И пьянка неприятна им; Застыли в позе истукана; Потупили смущённый взгляд: То три соперника Руслана, Как пиздоватые сидят - Ни жрут, ни дрочат, ни пиздят… Один — Рогдай, лихой рубака, Соседей Киевщины раком Поставивший уже не раз; Другой — Фарлаф, пиздун надменный, В попойках лидер неприменный, Но в битвах редкий педераст; Последний, весь в плену печали, Блядун хазарский, хан Ратмир: Все трое, как в штаны насрали, Но вдруг забыли, где сортир. Вот пьянка кончилась; мочалок Хмыри ведут на пару палок, И все глядят на молодых: Невеста опустила очи, Как-будто трахаться не хочет, И светел радостный жених. Кому не спится в ночь глухую, Расскажет вам любая блядь,- Бояре, спьяну не рискуя, Домой убрались ночевать. Жених в восторге предвкушает, Как спермой жгучей орошает Уже недевичье бедро; Великий князь, слегка качнувшись И от того совсем проснувшись, Даёт на еблю им добро. И вот невесту молодую Ведут на брачную постель Торжественно подставить хую Свою нетронутую щель. Свершились милые надежды И лучезарные мечты; Падут стремительно одежды, Открыв рельефы наготы… Вы слышите ль пружин кровати Ритмичный монотонный звук, И в прерывающемся мате Остатки робости?…Супруг Балдёж предчувствует заране; И вот уже он рядом… Вдруг Свет проебнул, как ёж в тумане, Впиздячил гром, вокруг низги, Хуйнуло гарью на мозги, И матка вниз пошла в Руслане… Всё смолкло. В жути гробовой Возник козлиный звук два раза, И мрачной тенью вверх кишкой Взвилась какая-то зараза… И снова терем пуст и тих; Встаёт обосранный жених, С лица катится пот остылый; Хватает трепетной рукой Пустые трусики… Бог мой! Пиздец подкрался: нет Людмилы!! Увы, с нетрахнутой пиздой, Похищена безвестной силой. Ах, если, скажем, целый год Фалуешь бабу попилиться, И вот она, как говорится, Уже согласие даёт, И член твой радостно стремится В раздвинутые ягодицы, Вдруг неизвестный хуеплёт Её бессовестно крадёт, И ты среди пустой светлицы Стоишь, как круглый идиот… Тут впору насмерть удавиться! Однако жив Руслан несчастный. А что великий князь пиздел?! Сражённый новостью ужасной, Он моментально протрезвел; И, не стесняясь слуг и граждан, Он матом четырёхэтажным Прошёл по зятю как хотел; Чуть парню хуй не отхуярил, Но подоспевшие бояре Не допустили беспредел. Потом старик воскликнул плача, Упав на жёнино плечо: "Кто за Людмилою поскачет (Она же целочка ещё!), Тому ебать её по-праву, А царство делим на двоих. Так кто рванёт спасать державу?.." "Я!" — молвил горестный жених. "Я! я! — вскричали, всех толкая, Рогдай с Фарлафом и Ратмир, - Обшарим тот и этот мир - Не прошмыгнёт блядь никакая; Ты кипятком не писай в чай И, время попусту не тратя, Готовь свои пол-царства, батя, И вскоре нас с княжной встречай!" Все четверо выходят вместе; Руслан, как с виселицы снят, В тоске зелёной о невесте Весь чёрный с головы до пят. Садятся на коней ретивых И вдоль Днепра в плакучих ивах Идут в стремительный галоп; Минута — и при всём стараньи Уже не видно колебаний Мужских и лошадиных жоп. Руслан ебал себя уныло, Кляня в молчаньи свой удел. За ним, спесиво корча рыло, Фарлаф надувшийся пиздел, Что впору только таракану Страшиться выйти на врага! А он натянет на рога Гондон любому великану! Хазарский хан в уме своём Давно уж раком драл Людмилу, Да лихо так, что под седлом, Меж ханских ног, со страшной силой Внезапно вспыхивал огонь; Чудил тогда хазарский конь И на дыбы вставал от страха, Но хан, во власти чудных сил, Княжну всё изощрённей "трахал". Рогдай угрюм, как-будто на хуй Ему кто густо насолил; Растравливая в сердце рану - Назойливейшую из ран, - Он, мрачно глядя на Руслана, Молчал как русский партизан. Тянули витязи оглобли Весь день дорогою одной, И так друг другу остаёбли, Что нету жизни никакой. "Разъедемся. Нельзя пиздячить До рая на чужом хую!" - И каждый сторону свою Избрал, вверяя ей удачу. На брови шлем надвинув медный, Руслан отчаявшийся, бледный Плетётся шагом меж полей, Весь мокрый от своих соплей - Забила парня жизнь-холера… Но вдруг пред витязем пещера; В пешере свет. Он прямо к ней Идёт, свой меч сжимая смело И зрит, немного охуело: Сидит в пещере старичок; Сверкает на груди значок; Седые волосы в пучок, Мордаха круглая как мячик; В зубах дымящийся "бычок"; А на столе пред ним лучок, Икра, маслины, балычок И полная бутылка чачи. "Ну, что глядишь? Здесь не музей. - Сказал с улыбкой он Руслану. - Садись вот рядом и балдей, А я пиздеть с тобою стану. Уж двадцать лет прошло, как я Прикинул этот день на гуще. А против воли всемогущей Не похуяришь нихуя! Руслан, лишился ты Людмилы; Но падлам всем не хватит силы Тебя и меч твой побороть. Уйми мандраж. А дух и плоть Крепи вот этой доброй чачей И бутербродом с балычком; Уверен, что с твоей удачей Всё зло ты выебешь рачком. Узнай, Руслан, что тем ублюдком, Кто на тебя навлёк позор, Кто спиздил нагло твою Людку, Был злой волшебник Черномор, Любитель каждой женской юбки, Красавиц давний ухажёр. Хоть одолеть его не шутка, - Пахан он Полуночных гор, - Ты учинишь над ним расправу, Развратник старый и злодей Твоих получит пиздюлей. Но цыц. Я не имею права Поведать всё: в руке твоей Твоя судьба и всей державы." Со старичком на "брудершафт" Наш витязь пьёт, его лобзает. Светлеет мир, поёт душа, Закуска вкус приобретает, А чача крепость; вдруг опять На вспыхнувшем лице кручина… "Не ссы, тоски твоей причина - Ну, как два пальца обоссать. - Сказал старик. — Тебя тревожит, Что старый хуй Людмилу может, Прости за резкость, отъебать; Но верь мне, сивая скотина Уж лет пятьсот как не мужчина. Он хуем может доставать Звезду любую с небосклона, Сводить под землю города; Но даже малого пистона Ему не вставить никогда. Он лишь вокруг Людмилы бродит, Не всилах время обмануть… Но хватит квасить: день проходит, Тебе же надо отдохнуть." Руслан, укрывшись чем-то куцым, Ложится на земь пред огнём; Он ищет позабыться сном, Но мысли блядские ебутся И не дают никак уснуть; То видит он Людмилы грудь, Колени и, в зовущей влаге Бутоны тёплых нижних уст; Он стонет от прилива чувств И запаха чуть прелой браги; То, свившись в тысячу колец, Сжимает тело змей огромный; Руслан кричит, но с губ бескровных Слетает тихое: "Пиздец!.." Но он встаёт, с горящим взором Кромсает, рубит всё сильней И видит: перед ним не змей, А хуй собаки-Черномора… Руслан вертится у огня: "Нет, батя, сна; одна хуйня. Давай мы лясы вновь поточим И ёбнем чачи. Где бокал? Скажи, как ты сюда попал И кто ты есть такой, короче?" Зажрав с икоркой бутерброд, Старик с улыбкою печальной Сказал в ответ: "Ебаться в рот, Но я забыл отчизны дальной Угрюмый край. Семьи бедней, Чем наша, не было в округе: Отец батрачил на досуге, А я кулацких пас свиней. Я нищетой не тяготился, Счастливым был со всех сторон: С утра до вечера пилился, А ночью квасил самогон. Среди красот природы дикой, В дубравах, у ручьёв, у скал Любая баба, чтоб ты знал, В миг становилась Эвридикой. Я был красив, беспечен, юн… Но тут пришла пора коммун. Лишь ёбнул кипиш в Петрограде, Как суки разные и бляди Повадились в наш тихий край; Кричали: "Всё у вас хуёво! Но большевистское вам слово, Что при советах будет рай!" Пиздели, я скажу, не слабо, Бухали тоже будь здоров; Встречались среди них и бабы Для поддержания штанов; Одну Наиной звали. Краше Не видел я в деревне нашей. Кожанка и кирза в пыли Её испортить не могли… Прокочегарив ночь "что надо", Однажды утренней порой С весьма тяжёлой головой Я гнал общественное стадо К прохладной грязи у реки, Мурлыча песенку блатную; Гляжу: на пляже чуваки Ебут красавицу нагую. Я не был целкой, но вспотел - И лишь вострог тому причина… Ах, витязь, то была Наина! Ты б видел, как средь жадных тел Орлица белая металась, Свивая трепетный клубок Из ждущих ртов и жарких ног… Ты б видел, как она ебалась!! Я ближе подошёл — и мне Наградой был взор властный львицы, И я постиг, в какой цене Желание испепелиться В страстей бушующем огне! Прошла недели половина; Я с трепетом открылся ей, Сказал: хочу тебя, Наина, Но так хочу, как тех парней Три дня назад ты обслужила. Но робкие слова мои О нежной, чувственной любви Наина матом обложила, Наган чуть нервно теребя, Гордясь собою, губы сжала И, глядя сквозь меня, сказала: "Мужик, я не хочу тебя!" И всё мне дико, мрачно стало, Застыло сердце. Ах ты ж блядь! Как пролетариям, видать, Ты члены тем хуям сосала! Тебе б напомнить не мешало, Как важен для свободы стран Союз рабочих и крестьян! А как же равенство и братство? Агитка для таких как я? Да это, девочка моя, Не власть трудящихся, а блядство! - Так я подумал, но смолчал… Летели дни, я сох уныло, В тоске на пляже пресс качал, Не пил, от баб ворочил рыло. И наконец в один из дней, Когда уже война гудела, Решил покинуть я свиней И взяться за мужское дело: Рубая шашкой на скаку, Лететь степями Украины, Чтоб тело страстное Наины Досталось уж не мужику. Для ратных подвигов опасных Я вызвал преданных ребят, И мы создали свой отряд На стороне, конечно, красных. С ватагой бывших пастухов Я драл четыре года жопу По льду от Невских берегов, В говне по пояс — к Перекопу, Костьми поверженных врагов Кровавый путь свой устилая; Молва великая и злая Шла обо мне среди полков; Я шустрый был, как в жопе шило, Балдел от ярости атак - И сам товарищ Ворошилов Мне прикреплял вот этот знак. Но меж боями то и дело Я видел в чувственной тоске Наины жаждущее тело, Распластанное на песке. Война закончилась. Но долго Рвануть назад к родным полям Мне не давало чувство долга. Но вот, отправив всё к хуям, Нажравшись досыта чужбины, Я пру домой на всех парах С желаньем крепнущим в штанах Всё ж трахнуть прелести Наины; Я знал, крутей меня мужчины, Ей в наших не найти краях! Так что к отказу нет причины. Что интересно, я тогда, Паря орлом под облаками, Уверен был как никогда, Что встреча будет между нами! (Война — войной, пиздой — пизда), С такими стройными ногами Не пропадают без следа. И я был прав. Все эти годы Моя Наина ни на час Деревне не дала свободы, Сознанье повышая масс. Основы ленинской морали Она вбивала парой слов Так, что у тёртых мужиков На яйцах волосы вставали; Прекрасной ножкой "от плеча" Она прошлась как саранча По землякам моим крестьянам, Гоня их весело и рьяно (Кого пиздой, кого наганом) В колхоз "Там что-то Ильича". Великой партии задачи, Как круче по селу впиздячить, Решались так почти везде; Но слыша эти стоны, плачи, Я думал о своей удаче, Вернее, думал о Пизде!.. Что делать? Я не мог иначе. Сбылись давнишние мечты, Сбылися пылкие желанья! Минута сладкого свиданья, И для меня блеснула ты! К столу красавицы надменной Шагнул я поступью военной, Сверкая сталью бравых шпор, Небрежно стул поставил рядом И, кабинет окинув взглядом, Достал "Герцеговину Флор" Из портсигара именного; Пустил два-три колечка клёво, Поправил форменный пиджак, Солидно звякнув орденами, И молвил: нет преград меж нами! Ебаться будем? Или как? Но активистка с пышным телом Как и в былые времена Меня послала сочно на… Во всех подробностях и в целом; Регламент всё же соблюдя, Мне три минуты уделила И на прощанье процедила: "Крутой, я не хочу тебя!" Не просто вистовать, мой сын, Когда идут чужие масти. На свете тысячи блядин, Которые сочли б за счастье Хоть раз изведать мой конец. А тут влетел, как говорится: Хочу Наину и пиздец! На мудаков нельзя сердиться. Но слушай: в родине моей Среди мочалок и хмырей Наука дивная таится: В плену развратной тишины, В глуши лесов, под сенью томной Живут альфонсы-блядуны; К предметам ебли изощрённой Все мысли их устремлены; На всё способен член их страстный, Стоящий сутками колом; И грозной воле их подвластны Любая хворь, любой облом; Ничто их оргий не колеблет; Ничья строптивая рука Их не смогла отвлечь от ебли - Ни царский сыск, ни ВэЧэКа. И я, томимый горькой мукой, Решился блядскою наукой Околдовать исчадье зла, Чтоб жалобно-скулящей сукой Ко мне покорно подползла, Чтоб тёрлась вставшими сосками, Вертясь юлой у моих ног, Чтоб сладко слизывала сок С залупы жадными губами. Я всё похерил: должность, стаж, Паёк партийный и военный, И леса мрачного пейзаж Надолго стал моей вселенной. Учился я у блядунов Великим тайнам мирозданья, Как хуем делать заклинанья, Как духов трахать меж миров, Как шмотки, как бухло и жрачку, Блядей и от жены заначку Творить нараз из нихуя. Пиздец, Наина, ты моя! Ничто, я мыслил, под луною Не устоит передо мною. В порыве страсти половой, В гусиной коже возжеланья, Творю поспешно заклинанья, Хуй по инструкции дугой На север строго направляя, На духов пру — и в тьме лесной Стрела ебнула громовая, Блаженный вихорь поднял вой, Земля взбрыкнула под ногой… И вдруг ползёт передо мной Старуха дохлая, седая, С горбом, с трясучей головой, Пустыми титьками болтая, Глазами впалыми сверкая, С облезлой высохшей пиздой, Ебучей ветхости картина. Ах, витязь, то была Наина!.. Я, если честно, охуел, Торча в томленьи нехорошем, И в этой гавкнутой галоше Признать Наину не хотел. "Возможно ль! — прохрипел я глухо, - Наина, где краса твоя? Поди не стоит нихуя Быть на Руси партийной шлюхой!? Скажи, давно ли, прокляв свет, Я, ёбнутый искатель счастья, Входил в твой пышный кабинет? Давно ли!?" — "Восемьдесят лет, - Девица шамкнула в ответ, - Уж след простыл советской власти. Пока ты здесь "муму ебал", Над миром пронеслась эпоха. Социализма идеал Теперешней России похуй. Пиздец всему, — шипит она, - Что строили, просрали глупо. Свои медали, ордена Повесить можешь на залупу. Но хватит. Разве я сюда Летела жарить демократов?!.. Ты не гляди, что я седа, Что зад висит немножко матом, Что, может быть, чуть-чуть горбата; Всё это, друг мой, не беда. Зато, — тут старая пердунья Открыла тайну, — Я колдунья!" И в самом деле было так. Застыв как пень перед старухой, Я совершенный был мудак Со всей своею показухой. Но вот ужасно: колдовство Вполне свершилось, по несчастью. Моё седое божество Меня хотело с лютой страстью. Скривив улыбкой страшный рот, Облезлый, высохший урод Виляет мне костлявой ляжкой… Представь себе, как было тяжко Взирать на этот выпендрёж! Она сквозь кашель продолжала Маразматический пиздёж: "Мой друг, я лишь сейчас узнала, Как много в жизни потеряла, Что трахалась не по любви! Я от желания сгораю, Приди в объятия мои… О, вжарь скорей!!! Я умираю…" И между прочим этот тлен Мигал мне томными глазами; И мой слегка упавший член Хватал костлявыми руками; Я между тем охуевал, От ужаса зажмурив очи; И, крикнув: "Нахуй!" — я, короче, Насилу вырвался, бежал. Она вослед: "О, бздливый мерин! Меня ебать ты не намерен? Зачем тогда сводил с ума? Добился тела ты Наины, И презираешь — вот мужчины! Изменники, кусок дерьма!! Увы, еби себя сама; Какого хера, он, несчастный Меня прельстил хуйнёй напрасной?.. Моча собачья, пустозвон! Но трепещи, гнилой гондон!" Так мы расстались. С тех времён Холостякую в этой келье, Ебу русалок иногда, И чачи доброе похмелье Мне не даёт считать года. Старуха ж (чтоб ей пусто было!), Как видно, ёбнулась башкой, - Свою обиду не забыла И блядство с ревности тоской С досады в злобу превратила. Душой и телом зло любя, Пизда столетняя, конечно, Зуб отрастит и на тебя; Но горе на земле не вечно." Наш витязь ночь всю напролёт, Внимая старца бред горячий, Не закрывал в волненьи рот, Куда вливались реки чачи Потоком бешенным. Но вот День затрусил пердячим паром… Дыхнув сивушным перегаром, Руслан целует старика, Походкой шаткою слегка Выходит вон, срыгнув немного, Садится как-то на коня. "Всех заебашу! В рот им ногу! Батяня, не оставь меня". И скачет по пустому лугу. Старик кричит младому другу: "Всё будет клёво! Добрый путь! Ещё потрахаешь супругу! О чём пиздели, не забудь!" Соперники в искусстве ебли, Не знайте мира меж собой; Ваш спор, божественный издревле, Пусть не накроется пиздой! Ебитесь, отдыха не зная, Пока стоит назло врагам, Залупы гордые вздымая Златым подобно куполам! Но если к упоеньям страстью Примешан жаркий ток в крови, То вы, друзья мои, к несчастью, Уже соперники в любви! А это аргумент не слабый, Чтоб спорам подвести итог - Решаете не вы, а бабы: Кто ёбарь хуев, а кто бог. Когда Рогдай, отправив на хуй Своих соперников по траху, Скакал через пустынный лес, В ревнивый омут погружённый, В него вселился злобный бес, И витязь как умалишённый, Ужасно выл на все лады, Вторя тоскующему сердцу: "Руслан! получишь ты пизды! А от пизды Людмилы — дверцу! Тебе не скрыться от меня… Вот то-то кралечка поплачет…" И вдруг, поворотив коня, Он во весь дух назад хуячит. В то время доблестный Фарлаф, Бутыль вина "на грудь" приняв И выспавшись (святое дело!), У ручейка, наедине, Для укрепленья духа тела, Обедал в мирной тишине; Вдруг видит: кто-то поцоватый, Как смерч, пиздярит на коне. Фарлаф, забыв от страха маты, Похерил на хуй свой обед, Копьё, кольчугу, шлем, перчатки, Вскочил в седло и, как на блядки, Летит — а тот за ним вослед. "Остановись, жених рогатый! - Кричит Фарлафу поцоватый. - Презренный, дай себя догнать! Дай целочку тебе сломать!" Фарлаф, узнавши глас Рогдая, Коня пришпорил во сто крат, По опыту большому зная, Как тот запиливает в зад. Но не всегда всё слава Богу… Спаскудил беглецу дорогу С потоком мутным грязный ров. Взмахнув хвостом, без лишних слов Конь этот ров переебашил; Но всадник, как с говном параша, Свалился тяжко мордой в грязь И там застыл, с судьбой смирясь. Рогдай к оврагу подлетает; Член из ширинки достаёт; "Готовься, подлый трус!" — вещает… И вдруг Фарлафа узнаёт; Глядит, и — хуй на полшестого Таким же взглядом поглядел… - Подъёбки наважденья злого И поцоватых всех удел. Скрипя зубами, с кислой миной Рогдай отъехал ото рва, Потом смеялся, но сперва Кого-то обозвал скотиной. Тогда он встретил под горой, Всё находясь ещё не в духе, Старуху с высохшей пиздой, Но с закидоном патаскухи. Она дорожною клюкой Ему на север указала. "Ты там найдёшь его", — сказала, Крестясь добавив, — Хуй с тобой". Рогдай от счастья подскочил И похуярил, что есть сил. А наш Фарлаф? Во рву остался, Не смея пёрднуть; и в говне Лежал и думал: пруха мне! - Живой! Зад цел! И не усрался! Вдруг слышит прямо над собой Старухи голос чуть живой: "Вставай, храбрец; не корчь неряху; Насильник твой убрался на хуй; Я привела тебе коня; Вылазь, всё прочее — хуйня". Ползком, скривив в смущеньи ряху, Оставил витязь грязный ров; Окрестность робко озирая, Воскликнул: "Жаль, что нет Рогдая. Я б натолкал ему хуёв!" Старуха, подавив улыбку, Зашепелявила опять: "Мы совершим с тобой ошибку, Коль будем сильно выступать. Найти Людмилу и вернуться - Задача не для мудаков, Так пусть другие поебутся… А ты уж, без обиняков, Нырни куда-нибудь в Минводы; Попей спокойно пиво-воды, В хорошей грязи полежи: От нас девица не сбежит". Сказав, исчезла. Луч свободы Светил герою прямо в глаз, Когда он ехал на Кавказ, Забыв Людмилу и пол-царства; И по дороге каждый раз Малейший шум игрой коварства Его вгонял в жестокий стресс, Сжигая весь излишний вес. Меж тем Руслан далёко мчится В глуши полей, в глуши лесов; Рука привычно копошится Внутри растёгнутых штанов; Мелькают пред глазами сценки, Томленья полные и грёз: Трепещут сладкие коленки, Полоска шёлковых волос Меж милых ног благоухает… Руслан расстроенный вздыхает: "Где эти ножки, жопка, грудь? Увижу ли когда-нибудь? Придётся ли когда всю нежность, Весь пыл судьбе наперекор Всадить в любимую промежность?! Иль старый импотент и вор Сгноит девицу в каземате? Или соперники в умате Придут? Нет, нет. Бой предстоит: Мой меч со мной, и хуй стоит". Однажды, в час, когда стемнело, Наш витязь ехал над рекой, Обычное справляя дело, В штанах орудуя рукой. Вдруг за спиной стрелы жужжанье, Кальчуги звон, и крик, и ржанье. "Стой! — грянул голос громовой, - Японский ты городовой…" Он оглянулся: в поле чистом Мчит, как казак за активистом, Какой-то пидор, и грозой Понёсся князь ему навстречу. "Ага! догнал тебя, борзой! - Горланит пидор, — Ну, ты мой! Не обессудь, коль покалечу - Отрежу яйца до грудей; А там еби своих блядей". Руслан весь задрожал от гнева, Узнав, кто этот пидорас… Ребята, блин! а наша дева? Оставим витязей на час; О них пиздеть ещё мы будем. Теперь же вспомнить надо мне Об импотенте-блядуне И героине нашей, Люде… Княжну не видел я с тех пор, Как утащил её втихую, В буквальном смысле, из-под хуя Волшебник блядский Черномор, Воспользовавшись ночью тёмной. Прости, Людмила, я нескромный Был очевидец, как тебя, Концом по воздуху гребя, Злодей сорвал с постели брачной, Врубился вихрем в облака И уволок на север мрачный - Ты в состояньи столбняка, Холодным страхом поражённой, Не понимая ни хрена, Безмолвной, бледной, обнажённой Возникла в замке колдуна. До утра юная княжна Была в отключке пиздоватой, Как будто кто её лопатой Зафельдиперсил. Вот она Очнулась, пламенем объята И смутным ужасом полна; Под хуй летит душой крылатой, Коленкой тычется куда-то; "Где ж мой касатик, где супруг?"- Зовёт и помертвела вдруг. Глядит пиздосею вокруг. Вот это лажа! Что ж творится? Лежит раздетая девица Среди подушек пуховых Под гордой сенью балдахина, Как инвалютная блядина, В кровати на десятерых. Три длинноногие богини, В прозрачных шёлковых бикини Княжне явились, подошли И молча вкруг нее легли. Тогда, играя волосами, Одна поближе подползла И шаловливыми перстами Княжне по спинке провела, У девы вызвав вздох глубинный, И трепет шейки лебединой, И бледность нежного чела. За нею, жаркий взор бросая, Скользнула змейкою другая - И рук пленительный дурман Объял Людмилы стройный стан, Лаская кудри золотые, И грудь и плечи молодые. Стелясь под всеми, как туман, Богиня третия лобзает Красы, достойные небес, И вот уж нежно раздвигает Две ножки, чудо из чудес, И к лону дивному стремится, Раскрыв от нетерпенья рот. Меж тем незримая певица Блатные песенки поёт… Ребята, спросим откровенно: Как в данном случае вести Должна себя, Господь прости, Девчёнка, кто живого члена, Считай, не видела почти? Которую наш мир лукавый Не научил еще греху? Кто в эти девичьи забавы Попала как курча в уху? Всё верно! Так и поступила Моя прекрасная Людмила: В кругу изысканных блядей Она чуть-чуть помельтешила Как мотылек среди огней; Потом, смирившись, разрешила Всё, что угодно сделать с ней, Подумав: "Фу, как это мило!" Но вот Людмила вновь одна. С восточной роскошью она Одета как Шехерезада; Округлости груди и зада Подчеркнуты. Но сей прикид Увы, её не веселит; Она — в тяжёлом раздвоеньи: Всё тело девичье горит От первой страсти потрясенья, А самый тайный уголок Забыть не может в упоеньи Скользящих губ прикосновенья И вглубь входящий язычок; Душа же — в полном охуеньи… В святую для невесты ночь, Не получив, что обещали, Тоскует княжеская дочь, Томится в грусти и печали; В глазах сгущается туман: "Где нахожусь я? Где Руслан? Зачем одна я здесь тоскую Без рук, без губ его, без хуя? К чему шикарный сей наряд И тела дивный аромат?" В слезах отчаянья, Людмила От ужаса лицо закрыла. Увы, что ждёт её теперь! Бежит в серебряную дверь; Та с лёгким матом отворилась, И наша дева очутилась В Пизде… Пленительной игрой, Прекраснее пизды Армиды И той, какую ёб порой Царь Соломон иль князь Тавриды, Пред ней раскрылся дивный грот, Плющом обвитый кучерявым; Подняв набухший влагой свод, Раздвинув стены величаво, Он звал войти в его проход И насладиться там наславу. Людмила, как в дурном бреду, Пред чем стоит, не понимает, Но вот под влажный свод ступает И медленно идёт в Пизду; Проходит длинным коридором, И вдруг пред изумлённым взором Открылся сад. Мечты предел… К чему пиздеть?! Быть может, ране Я б с удовольствием спиздел, С бокалом лёжа на диване, Что видел сотни тысяч раз И наяву, и на "колёсах" Сады распутного Эроса… Но, всё же, не рискну сейчас. Спиздеть для опытного мужа, Как, извините, пёрднуть в лужу. Смешить не стоит молодёжь. Упорствовать, пиздя, к тому же - Уж распиздяйство, не пиздёж. Итак, перед княжной вздыхает В зовущей неге чудный сад: Как лона дев благоухает Великолепных миртов ряд; Косой девичьей на постели По склону лёг лавровый лес; Стволами-фаллосами ели Ломают целочку небес; Под яйца стриженная туя, Как непременная часть хуя, Льнёт к кипарису с двух сторон; Весёлый шум под небосклон Несут алмазные фонтаны; Под ними блещут истуканы, Застыв в экстазе; Сам Роден, Певец любовной буффонады, От этих изощрённых сцен Резец бы выронил с досады, Признав отныне свой удел: Для Новых Русских лить ограды. Дробясь о мраморны преграды, Жемчужной огненной дугой Валятся, плещут водопады; И в них весёлою гурьбой, Сверкая в брызгах наготой, Резвятся юные наяды. Неся желание услады, Повеял ветер по кустам; Мелькают светлые беседки; Полураздетые кокетки Зовут уединиться там. Но безутешная Людмила Идёт, идёт и не глядит; Ей баловство сейчас не мило, Не в жилу ей разврата вид; Куда сама не зная, бродит, Прелестный сад кругом обходит, Свободу горьким дав слезам. Вдруг, показалось, дьявол сам Родил в ней мысль в бреду глубоком: Высокий мостик над потоком Пред ней висит на двух скалах; В опездинении жестоком Она подходит — и в слезах На воды шумные взглянула, Ударила, рыдая, в грудь, Решила, вроде, утонуть - Но тотчас шустро отпрыгнула, Подумав: "Эко я загнула?!" Мы подождём ещё чуть-чуть. И дале продолжала путь. Всё осмотрев, моя Людмила Устала и со страшной силой Проголодалась: со вчера Не ела нихуя, со свадьбы… Присев, подумала: пора Кого-то за жратвой послать бы! И вдруг пред нею сень шатра Шумя, с прохладой развернулась; Людмила тихо улыбнулась: Обед роскошный перед ней Клубится ароматным паром; И в тишине из-за ветвей Незримо грянула гитара, Послышался мотивчик старый: То Макаревич пел Андрей - Король российских кулинаров. Дивится пленная княжна, Но втайне думает она: "Вдали от суженного хуя Зачем мне жизнь влачить такую? О ты, чья ёбанная страсть Меня терзает и лелеет, Мне до пизды ублюдка власть: Людмила умереть умеет! Мне по хуй от твоих затей, Шатров, гитар, пиров, блядей - Не стану есть, не стану слушать, Умру от голода, злодей!" - И стала с аппетитом кушать. Княжна встаёт, и вмиг шатёр, И скатерть, и объедков сор, И Макаревич… всё пропало; По-прежнему всё тихо стало; Людмила вновь одна в саду Скитается из рощи в рощи, Подсматривает, как пизду Кокетка в озере полощет; Как, отражаясь в глади вод Сатир рачком в тени ракиты Наяду юную ебёт; Как нимфа, приоткрыв ланиты, Под фавном изгибает стан… Княжна взирает на фонтан, Где заходящее светило Сквозь фейерверк алмазных струй Мильоном радуг осветило Триумф ебущихся статуй; Бросает жаркий взор Людмила На пышный зад, на мощный хуй; Её волненье охватило, Желанье смутное влечёт - Приблизившись к скульптурной группе, Она задумчиво ведёт Рукой по мраморной залупе. И вдруг весенний ветерок, Её на воздух поднимает, Несёт по воздуху в чертог И осторожно опускает Сквозь фимиам вечерних роз На ложе страсти, ложе грёз. Три девы вмиг опять явились, И вкруг неё засуетились, Чтоб быстро пышный сняв наряд, Начать божественный обряд. Теперь под их рукою нежной Не мельтешит моя княжна, Прелестна прелестью небрежной, Сияя кожей белоснежной, Всё страстно делает она; Кричит, кусается, вздыхает, На ласки лаской отвечает… Ну что ж, не та она теперь! - Потеря скромности бывает Не самой худшей из потерь! Но вот богини поклонились, Со вздохом молча удалились И тихо притворили дверь. Проходят в тишине минуты, И мнится…шепчет тишина; И вдруг… о Боже! Фу ты, ну ты! Идут — идут к её постеле; В подушки прячется княжна; Вот страх! Вот блядство! В самом деле Раздался шум; озарена Мгновенным блеском тьма ночная, Мгновенно дверь отворена; Безмолвно, гордо выступая, Хуями толстыми болтая Арапов длинный ряд идёт Попарно, чинно, сколь возможно, И на подушках осторожно Многометровый хуй несёт C надетым на конец гондоном; За ним с парадным закидоном В дверь входит карлик, "прыщ в коньках", И два яйца несёт в руках: Ему-то, как вы угадали (А если нет, то не беда) Хуй с яйцами принадлежали. Уж он приблизился: тогда Княжна с постели соскочила, Длиннющий карловый елдак За край гондона ухватила, Дрожащий занесла кулак И в страхе ебанула так, Что всех арапов окропила Хуйнёю с головы до ног И весь испачкала чертог. Княжны испуганной бледнее, Завыл горбытый оболдуй; Зажавши яйца поскорее, Хотел бежать, но тут об хуй Споткнулся, ёбнулся и бьётся; Арапов чёрный рой ебётся; Шумят, толкаются, бегут, Хватают колдуна за грудки И вот распутывать несут, Презерватив забыв у Людки. Но как наш витязь? Ждёт ли нас? Вы помните нежданну встречу, Когда горланил пидорас: "Не обессудь, что покалечу!"? Итак, рисую ночь и сечу: При перепуганной луне Схлестнулись парни по крутому; В крови по пояс и в говне Ломают рог один другому; Уже давно истёрты в прах Мечи, щиты, ножи и копья. Осталось биться на хуях!? Дерьма взрывая к небу хлопья, На вдрызг заёбанных конях Они съезжаются вплотную, Друг друга измеряют стать И молча предпочтенье хую Решают всё же не давать: А вдруг при выходе удачном Хуй пригодится как-нибудь! - И напружинив с треском грудь, Идут "на вы" в бою кулачном. Хрустят сопатки, вверх летят Соплей кровавые ошмётки; Тяжёлый трёхэтажный мат С напором прёт из каждой глотки; Из недр выходит молодых Здоровый дух пердячим паром; Удар сменяется ударом; И каждый витязь с юным жаром Стремится пиздануть под дых; Вот недруги сплелись, как братья, Сжимают мощные объятья, Гвоздят противника к седлу; В натуге члены костенеют; Огнём злым очи пламенеют; Пот катит градом по еблу; Трещат кольчуги; и ребятам Не сахар под двойным захватом - Слабеют прямо на глазах - Кому-то пасть, нет больше силы… Вдруг в мутном свете витязь мой Увидел прелести Людмилы! И в тот же миг огонь живой По жилам быстро пробегает; Руслан железною рукой, Вскипев, врага с седла срывает, Подъемлет, держит над собой, "Так кто из нас городовой Японский?!" — грозно вопрошает, - Так захлебнись своей хуйнёй, Завистник неразумный мой!" - И в волны с берега бросает: Ничто не вечно под луной. Ты догадался, мой читатель, С кем бился доблестный Руслан: То приключений был искатель На свою жопу, как баран, Людмилы мрачный обожатель, Рагдай, защитник киевлян. Ревнивому поддавшись бреду, Он шёл соперника по следу Вблизи днепровских берегов; И, хоть в натуре был здоров, Нехилая доселе сила Шальному лоху изменила: Самоуверенный нахал Нашёл на жопу, что искал. И слышно было, как Рогдая Тех вод русалка молодая На груди пышны приняла И, жадно витязя лобзая, На дно со смехом увлекла, И долго после, ночью тёмной Пугал людей до пиздеца Бродячий силуэт огромный, Как призрак Гамлета отца.

Душенька

Песнь первая

Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои, — Еблися боги, и еблись герои, - Но Душеньку пою, Тебя, о! Душенька, Амуру на хуй призываю: Готовь пизду свою, Не сам я еть хочу, но сводничать желаю. Не лиры громкий звук — услышишь ты свирель. Стремлюся я воспеть твою растленну щель. Не робок молодец, ебака наш не трусит, Хоть вдруг дай три пизды, по яйцы всем влупит; Венерин сын давно уж дрочит свой хуишко, Увидишь, как забьет елду свою мальчишка. Так взачесть не еблась и мать его Венера, Хотя ее ебли все боги и зефиры, Вулкан ее ебал, ебли ее сатиры, Но ебле против сей все дрянь и все химера; Ведь он в числе богов, по-божески ебет, Пускайся, не робей, бог фрянок не привьет: Хуй держит в чистоте, муде перемывает, Поганых не ебет, все целок проебает. Издревля Апулей, потом де Лафонтен, На память их имен, Ярились и трясли на Душеньку мудами, Воспели Душеньку и в прозе и стихами. Помедли, Аполлон, Парнасских муз блудить, Дай помощь мне пропеть, Как Псишу будет еть: Успеешь им еще десяток раз забить. Во Древней Греции — прошло тому давно,- Как царских жен ебли с боярскими равно. Ебали их цари, ебали и жрецы, Ебали баре их, ебали кузнецы. Царицы не гнушались, И мелкие дворяне, Купцы, жрецы, мещане С царицами тогда до страсти наебались. И в царское то время От ебли таковой размножилося племя. Меж многими царями Один отличен был И плешью и мудами; В три пяди хуй носил, В оглоблю толщиной, Был тверд, как роговой; И к масти сей в прибавок Под сотню бородавок Круг плеши украшал. Был обществу полезен И всем богам любезен. Чужих жен не ебал. За скромность такову Юпитер в награждение, Царице и ему под старость в утешенье Трех дщерей ниспослал. Прекрасных он имел всех трех сих дочерей, Счастливей ими был всех греческих царей. Меньшая двух была пригожей и белея, Примерна красотой, как белая лилея, Прекрасные соски на титечках сияли, Коричневы власы лоб пизд ей покрывали, И промеж мягких губ пизденки секелек Кивал, блистал, сиял, как розовый цветок. Красы ее такой не знаю дать примеру. Едина мысль моя, Что с задницей ея Забыт Венерин храм, забыта и Венера. Наполнен был людьми отца царевны двор, Веселия, игры, утехи стал собор. Подобен царский двор там божеским стал храмам, Чистейша жертва ей курилась фимиамом. Забыты храмы все Цитерина страны, Забыты и жрецы и все оставлены. Народ не стал их чтить, не в моде они стали. Им негде взять пизды, друг друга уж ебали. Все храмы сиротели, Зефиры отлетели, К Венерину споведу, Все к Душеньке в пизду. Непостоянные амуры, Царевне строя куры, Цитеру оставляли, Вкруг Душеньки летали, Царевну забавляли И, ползая у ног, Смотрели в секелек. Богиня красоты, узнав сему причину, Что храм ея презрен, Цитер весь унизен, И, гневом воскалясь на Душеньку безвинну, Хотела отомстить, Амура упросить Психею погубить. С досады в кровь пизду Венера расчесала, Вулкановой биткой до жопы разодрала, Амура в храм к себе зефиров звать послала. При входе в храм его вот что ему вещала: — Амур! Амур! Вступись за честь мою и славу, Ты знаешь Душеньку иль мог о ней слыхать, Простая смертная, ругается богами, При ней уже ничто твоя бессмертна мать. Все боги вострясли от ужаса хуями. На славу со всех стран все к Душеньке бегут. И боги в небесах богинь уж не ебут. Всяк дрочит свой елдак, на Душеньку ярится, Юпитер сам ее давно уж еть грозится, И слышно, что берет ее к себе в супруги. Гречанку мерзкую, едва ли царску дочь, Забыв Юнонины и верность и услуги, Для Псиши дрочит хуй, он дрочит день и ночь. Какой ты будешь бог и где твой будет трон, Когда от них другой родится Купидон, Который у тебя отымет лук и стрелы? Ты знаешь: дети все Юпитеровы смелы. Блудить он будет всех, ему кто попадется, Почтенна мать твоя с его муд не свернется, И еблею такой привьет мне пиздорык; На Душеньку сей гнев твой должен быть велик. И, чтоб остановить ужасную напасть, Ты должен показать над Псишей свою власть. Соделай Душеньку несчастною вовек, Чтобы уеб ее прескверный человек. Поганый был бы хуй, и шанкер, и бабон Сидел бы на хую, И Душеньку сию Уеб он в афедрон; Чтоб спереди пизду до пупа разорвал, Под титьку, в рот и в нос ей хуем бы совал, И мерзостью такой он фрянки б ей привил, Во фрянках бы у ней чтоб нос бы прочь отгнил; Чтоб краса ее увяла И чтобы я спокойна стала. — Амур хоть не хотел, но должен обещать За дерзость Душеньку порядком постращать. Он гнева матери оспаривать не смел И, давши слово ей, вспорхнул — и улетел. Не в долгом времени пришла богине весть, Которую зефир спешил скорей принесть, Что Душенька уже оставлена от всех И что ебаки все, как будто бы в посмех, От всякой встречи с ней повсюду удалялись И больше они ей с хуями не казались. Что Душенька уже сама по ебле разъярилась, Оставя гордость всю, Венере покорилась; Что двор отца ее крапивою порос, Что с горести Царя прошиб давно понос. Таких чудес престранный род Смутил во Греции народ. Все подданны, любя царевну, прослезились, А царская родня не менее крушилась. И сами ей везде искали женихов, Но всюду женихи страшились Гневить Венеру и богов; Что Псиша — царска дочь — ни с кем не уеблася, И с грусти таковой в народе завелася Невстаниха, какой еще и не бывало, От сих времен ебак несчастия начало; Всех прежде у Царя хуй сделался как лыко, Потом во всей стране, от мала до велика, Хуи все лыком стали И целок не ебали. Но должно обратить на Душеньку свой взор. Сошлася вся родня к Царю на царский двор. Чем кончить зло, не знали, Все думали, гадали, Как Душеньке помочь, Чего был всяк не прочь. Изделавши совет, все вместе согласились, Спросить о Душеньке Оракула решились. Оракулом был дан Царю ответ таков, Читатель! сам смотри, толков иль бестолков: "Супруг для Душеньки, назначенный судьбами, Есть чудо с крыльями, который всех язвит. Кого копнет в пизду, та в радости забздит. С предлинною биткой, с широкими мудами. Когда в веселый час захочет пошутить, Сам Царь не отойдет, велит его блудить, И на хуй к кобелю посадит дочь жрецову, Противиться никто его не смеет слову, Все блядские дела берет под свой покров. Никто не избежит ужасных сих оков, Он молод или стар — закрыто то судьбами, Почтен между людьми, почтен между богами. Судьба и боги все определили так: Сыскать к супругу путь дают особый знак. Царевну пусть ведут на ту из гор вершину, Хуй где все растут, пиздами испещренна. Не знает мир о ней, не знает вся вселенна. И там ее одну оставят на судьбину, На радость и на скорбь, на жизнь и на кончину". Ответ сей сродникам отнюдь не полюбился. Оракула бранили, И все судили, Какой бы был злой дух, на Псишу что ярился? Мудами все качали, Все думали-гадали, И наконец Царь, Душенькин отец, Не знав, куда вести, в путь Псише отказал. Таков ответ Царя царевне невзлюбился. Давно уже ее пизденочка чесалась, Не знавши, хуй где взять, мизинцем забавлялась, От ярости такой и секель шевелился. Притом сама она была великодушна, Сама Оракулу хотела быть послушна, Кто б ни был, где б ни будь, Желая поскорей пизденку протянуть, — Живите в счастии, — сказала она им,- Я вас должна спасти несчастием моим; Пускай свершается богов бессмертных воля, Судьба моя меня к тому, знать, так ведет; Пущай чудовище меня и уебет; Умру я на хую, моя такая доля. - Меж тем как Душенька вещала так отцу, Совет пустился плакать снова, И слезы тут у всех катились по лицу. Но в горестнейшем плаче Никто с Царицею сравниться не возмог.. Она пускала стон и жалобу всех паче, То, память потеряв, валилась часто с ног, Венере шиш казала, Оракула ругала И с горести пизду до жопы раздирала. То, секель ущемя Оракулу свой в зубы, Пиздою мазала ему и нос и губы; В ругательство ж еще обоссала. В смятеньи таковом немало пробыла. Вещала так ему: — Доколь она жива, Не ставит ни во что Оракула слова, И что ни для такого чуда Не пустит дочь оттуда. — Но хоть она во всю кричала мочь, Однако, вопреки Амур, судьбы и боги, Оракул и жрецы, родня, отец и дочь, Велела сухари готовить для дороги. Царевна с радости не знала что начать И снова начала перстом в пизде копать, Так думая в себе: "Хоть чудо будет еть, Но он ведь не медведь; Хоть звери там живут, Подобных звери там, зверей же и ебут". И с мыслею такой оставя дом и град, В дорогу сказан был уж девушки наряд. Куда, — от всех то было тайно. Царевна наконец умом Решила неизвестность в том. Как все дела свои судом Она решила обычайно. Сказала всей родне своей, Чтоб только в путь ее прилично снарядили И в колесницу посадили Без кучера и без возжей. — Пускай по воле лошадей, Судьба, — сказала, — будет править, Найдет счастия иль бед, Где должно вам меня оставить. - По таковым ее словам Недолги были споры там. Готова колесница. Садится царска дочь и с нею мать Царица. Тронулись лошади, не ждав себе уряда. Везут без поводов, Везут с двора, везут из града, И наконец везут из дальних городов; В сей путь, порожний или дальний, Устроен был Царем порядок погребальный. Двенадцать воинов вокруг свечи несли, Двенадцать девок им в кулак бычка трясли, Двенадцать человек плачевно воспевали, Баб столько же у них площиц из муд таскали; Царевнину несли хрустальную кровать, На коей Душеньку там будут проебать;. Двенадцать человек несли ее коклюшки, Которыми в ночи царевна для игрушки Изволила копать частехонько в пиздушке. Потом в наряде шел жрецов усатых полк, Стихи Оракула несли перед собою. Тут старший жрец стихам давал народу толк, И с важным он лицом потряхивал елдою. Впоследок ехала печальна колесница, В которой с дочерью сидела мать-Царица; У ног ее стоял урыльник иль кувшин, То был плачевный урн, какой старинны греки Давали в дар, когда прощались с кем навеки. Потом, спустя штаны, у самой колесницы Шел Душенькин отец возле своей Царицы; Царица хуй его в пригоршинах держала, А Душенька на них от ярости дрожала. Толпами шел за сим от всех сторон народ, Желая кончить им счастливо сей поход. Иные хлипали, другие громко выли, Не ведая, куда везут и дочь и мать; Иные в горести по виду тако мнили, Что Душеньку везут Плутону проебать. Иные устилали Пред Псишей путь цветами; Другие протирали Жрецам глаза мудами. И много таковых презреньем их ругали, За то, что Душеньке они всё к худу предвещали. И, возвратяся в дом, За диво возвещали. Другие божеством Царевну называли. Вотще жрецы кричали, Что та царевне честь Прогневает Венеру; А следуя манеру, Толчком иль как ни есть, Народ хотели прочь отвесть. Но паче тем народ, волнуясь, разъярился, До смерти всех жрецов заеть он вмиг грозился. Иные, воспалясь, из шайки их таскали И хуя по три вдруг им в жопу забивали. Забыли, что гневят и святость и Венеру, Ебут они жрецов по новому манеру: Ебут их в рот и в нос, ебут их в сраку, в уши, Мотают на хуи жрецов святые туши. Большому ж из жрецов бычачий хуй забили. Их Царь со всем двором насилу усмирили, Избавя тем жрецов от страха и напасти. Но всё народ бежал, противясь царской власти. Забыв Венеры вред И всю возможность бед, Толпами шли насильно За Душенькою вслед, Усердно и умильно, Не слушаясь Царя, за Душенькой бежали. Куда же путь их был, того совсем не знали. Не долго ехавши путем и вдоль и вкруг, К горе высокой вдруг поближе подступили. Там сами лошади остановились вдруг И далее не шли, как много их ни били. В подошве той горы престрашный хуй торчал, Се явно признак был, Оракул что вещал, Что точно та гора, все вместе подтвердили, На коей высоту царевну возводили. Вручают все ее хранительным богам. Ведут на высоту по камням и пескам. Ни лесу, ни травы они здесь не видали, Лишь только по холмам одни хуи торчали. В других местах- Пизды в щелях Топорщились, сидели И секелем вертели. И многие от страха тут, Имея многий труд, Зажмурившись, бежали И шапки растеряли. Другие молодцы - Большие наглецы - Под камешком пизду в пещере находили, Дорогой идучи их всячески блудили. Сама Царица-мать Изволила набрать Хуйков с десяток на дорожку, Себя чтоб забавлять от скуки понемножку… Но можно ль описать Царя с его двором, Когда на верх горы с царевною явились? Когда с печали все пред нею ублудились, Желая также ей уеться, — и потом С царевною простились, А после вскорь и Царь, согнутый скорбью в крюк, Похож на страждуща во фрянках елдака, Когда он слезы льет от зла хуерыка,- Насильно вырван был у дочери из рук. Тогда и дневное светило, Смотря на горесть их разлук, Казалось, будто сократило Обыкновенный в мире круг, И спрятаться спешило К Нептуну под муде. Лучи свои сокрыло В Фетидиной пизде. Тогда и день и ночь, Одну увидя царску дочь, Ко Мраку на хуй села И эху одному при Псише быть велела. Покрыла Душеньку там черным покрывалом И томнейшим лучом едва светящих звезд. Открыла в мрачности весь ужас оных мест. Тогда и Царь скорей предпринял свой отъезд, Не ведая конца за то ль сменить началом.

Песнь вторая

В упадке днесь Парнас, Во фрянках Аполлон, Измучен и Пегас, Пропал весь Геликон. На музах пиздорык, Везде нестройный крик. Сему велику диву Я возвещу причину справедливу. Да знает о том свет, К Парнасу, как собак, Набралося писак. Там места уже нет Писателю кичливу И к славе горделиву. Другой хоть не учен, Не знает аз и буки, Парнасом восхищен, Перо хватает в руки. Иной с бордели рдяный, Другой с трактира пьяный, С распластанной елдой. С отгнившими мудами, Кастальского водой Полощется ключами. И музы в той воде Поганой полоскались, Французскою в пизде Болезнию терзались. И поганью такой Парнас весь заразили. Во фрянках ездоки Пегасу то ж снабдили. Чумак здесь стал писатель, Фабричный сделался поэт, Подьячий стал мечтатель, Дьячок уж рифмами блюет И мнит, что он — писатель. И славный столь союз В харчевню загнал муз. Не видно Геликона, Не слышен Аполлон, Там каркает ворона И гул идет, и стон. Одни кропят стихи, Другие подсмехали, И первых вопреки, Сатиры написали, - Писцов критиковали. Я критики такой, Чтобы иметь покой, Желаю избежать. Прошу читателей Над Псишей не смеяться, А кто пошутит ей, То в рот тем наебаться. И просто, без затей, Не сказку я пишу, Не вздорну небылицу, Но милую Душу В стихах изображаю И правду Божьих дел Вселенной воспеваю. Амурой хуй дрочу На царску дочь-девицу. Нескладен хотя слог, А все не для тебя. Хоть хую я ебу, Но тешу тем себя. Я Псиши на горе Теперь возьму черты. Представлю страх, Какой являла вся природа, Смотря на Душеньку, В пространстве темноты Оставшу без отца, Без матери, без рода. Меж камней, меж песков, Меж пизд и меж хуев, Меж страха, меж надежды, Подъемля к небу вежды, Уста свои она Лишь только что открыла Печальну жалобу На небо произнесть,- Слетелась со всех стран Хуев несметна сила, Помчались к небу с ней. Куда? Никто про то не знает. И царское дитя Чуть-чуть не обмерла, По воздуху летя. Зефиры в виде муд, Носясь на высоту, Взвевали ей подол У платья на лету. Глядели ей в пизду, Чудились сему диву Но, видя наконец Царевну едва живу, Приятным голоском Зефир ей страх пресек. Сказал с учтивостью, Приличною зефиру, Что он ее несет К блаженнейшему миру, К супругу, коего Оракул ей прорек. Что всё супруг давно Хуй дрочит для супруги И что зефиров полк Назначен ей в услуги. Амуры в елдаки Пред ней оборотились. По воле же его На той горе явились, Чтоб с яростью на них Дочь царская взирала, Скорее хуй забить Себе бы пожелала. Точь-в-точь Приапов храм Для ней соделан там. Мудами сотворен Он только на часок, Чтоб там, пизды где трон, Дул тихий ветерок. Амуры, вкруг летя, Те речи подтвердили И Душеньку тогда От страха свободили. Чрез несколько минут Зефир ее вознес К селенью некому Меж облак и небес. Оставя средь двора, Мудами повертели, К пизденке приложась, От Псиши отлетели. Тут взорам Душеньки Открылась тьма чудес, Великолепные представились чертоги. Там своды яхонты, Тьма серебряных столов, Из злата сделаны. Небесные то боги. Венера вверх пиздой На мраморе лежала И левою рукой У Марса хуй держала. А правой за муде Вулкана разъяряла. Копать в своей пизде Зевеса заставляла. На бочке изумрудной Тех позади статуй Со склянкой Бахус пьяный И с кистью виноградной Дрочил себе там хуй. Церера вверх пупком С пшеничным колоском Всем милость раздавала- Горстями хлеб метала. Диана, застыдясь, От них отворотилась. Богов сих скверность презирала, Пизду платочком прикрывала. Близ их в быке Юпитер-бог Европу раком ставит, Златым дождем в чертог- В пизду Юноне каплет. И много там божков различна положенья. Таков был первый вид. Читатель, примечай, Что Душенька тогда Из мрачнейшей пустыни Уж в образе летящей вверх богини Нечаянно взнеслась в устроенный ей рай. Лишь только что вперед Ступила Псиша раз,- Тут кучею бегут Навстречу к ней тотчас Из дома сорок нимф В наряде одинаком. С почтением перед ней Становятся все раком И с радости они Пизденки заголяли. Тем Душенькин приход Амурам изъявляли. Увидя сей признак, амуры все слетались И с нимфами тогда до сласти наебались. Друг с дружкою они играли чехардой, Бежа за Душенькой в готовый ей покой. Зефиры в тесноте Толкались головами, Исподтишка в пизде Копали нимф перстами. Себе всяк на уме еб Псишу в зад тайком. И Псише делали какую должно честь. Хотели на себе царевну в дом принесть, Но Душенька сама пошла к двору пешком. И к дому шла она среди различных слуг И смехов, и утех, летающих вокруг. Читатель так видал собачью свадьбу в поле, Как к суке кобели с почтеньем приступают, Со всех сторон сбежась десятка два и боле И нюхая под хвост, с задора они лают. Царевна посреди сих почестей отменных Не знала, дух то был иль просто человек, Что хочет ее еть в чертогах сих блаженных, Оракул ей кого в стихах своих прорек. Вступая в дом, она супруга зреть желала, Проеть себя скорей желанием пылала И с нетерпением служащих вопрошала. Но вся сия толпа, что вкруг ее летала, Царевне то сказать не смела и молчала. Отсюда провели царевну в те чертоги, Какие созидать лишь могут только боги. И тамо Душеньку в прохладе от дороги В готовую для ней купальню провели. Амуры ей росы чистейшей принесли, С духами для нее другие несли мылы, Какими моются к Приапу кто идет, Чтоб к ебле подкрепить свои ослабши силы. Кто им помоется, тот лишний раз ебет. Царевна в оный час хотя и гостедом, Со спором и трудом, Как водится при том, Взирая на обновы, Дозволила сложить с красот своих обновы. Осталась нагишом. Долой и покрывало. Пизда, как маков цвет, у Псиши расцветала. Как розовый пучок, Надулся секелек. И перси, как Парнас, при свете дня сияли. Где Душенька спала, Там вновь трава росла. По камушкам каскадами бежали, Кастильских вод ручей не может с ним сравниться, И сам бог Аполлон желал бы в нем помыться; Амуры за дверьми, не быв при ней в услуге. Заядрились, ебли друг друга на досуге. Зефиры хищные имели вход везде, Затем что ростом мелки, У окон и дверей нашли малейши щелки, Прокрались между нимф и спрятались в пизде К царевне между губ, и там ее блудили, Совали во весь мах, но целке не вредили. Царевна, вышедши из ванны наконец, С улыбкою свои кидала всюду взгляды. Готовы для нее и платья, и наряды, И некакой венец. И всё, потребно что, готово для услуг. Горстями сыпались каменья и жемчуг. Одели ее там как царскую особу, Одели Душеньку парчи богатой в робу. Легко могла судить царевна на досуге О будущем супруге, Что он не человек, а, видно, из богов. Меж тем к ее услуге В ближайшей зале был обед готов. Тут новы красоты по всем стенам блистали,- Рафаель, Мушерон там живо написали: Представлен был Приап. Там твердый хуй торчал, В горе без рук, без ног, украшенный цветами; Скорбящих полк ебак в нем милости искал, Те с хуем без яиц, те с вялыми мудами. Площиц ему своих на жертву приносили. Другие из пизды засушиной курили, То вместо порошку, что в божески чертоги Приемлют от людей в дар, в славу, себе боги. Иные, получа Приапа изволенье. Пир стал у них горой, пошло хуям дроченье. Иные начинали, Другие уж еблись, Десятками сплетались И по три вдруг в пизду блядям хуев вбивали. И малы ребятишки Еблися исподтишки. Там был Приапов храм Расписан по стенам. Готов для Псиши стол, и яствы, и напитки, Явили всех сластей довольства и избытки; Там нектар всех родов И все, что для богов В роскошнейшем жилище Могло служить к их пище. Читателя пустым не надо огорчать: Как Псиша кушала, как день тот провела, Как певчих хор гремел, как музыка была. Последнее теперь намерен показать. Пришла одна из нимф царевне доложить, Что время уж пришло царевне опочить. При слове "опочить" царевна покраснела, И, пламенно вздохнув, пизденка засвербела. Раздета Душенька. Ведут ее в чертог, И там ко всякому покою от дорог Кладут ее в постель на некоем престоле; И, поклонившись ей, уходят все оттоле. Обещанный супруг чрез несколько минут В потемках к Душеньке тогда явился тут. Он был уж нагишом, — не надо раздеваться. Подлег к ней под бочок, с ней начал целоваться. Бывает как при том, он Душеньке от скуки Вздроченный хуй тотчас втер в белы ее руки; Схватила Душенька, схватила, задрожала, И за хуй и муде И их к своей пизде, Прямехонько прижала; Забыла труд дороги- Раскинуты у ей ноги. Супруга милого схватила за ушко И будто невзначай махнула на брюшко. Хоть Душенька тогда про еблю и не знала, Что хуй и что муде Потребными к пизде, Но Душеньку в тот час природа научила. Амур у Душеньки уже меж ног лежит И Душеньку взасос целует и дрожит Вздроченным елдаком у миленькой пизденки, Подвинул секелек, раздвинул и губенки, Направил прямо хуй, послюнил, поплевал И с розмаху в пизду по яицы запхал. Трещит у ней пизда, трещит и раздается, И с плешью внутрь она до пупа подается. Распялил он пизду у юнейшей девицы, Подобно как Самсон раздрал вмиг пасть у львицы. От жару Душенька сей боли не слыхала. Ногами оплетя, супругу подъебала; Схватила Душенька супруга поперек, Затрясся у нее в пизденке секелек. Прижала милого, прижала к сердцу друга, Зашлося в один миг у ней и у супруга. Расслабли оба вдруг… и он с нее свалился И, к грусти Душеньки, невидимо сокрылся. Супружество могло быть, впрочем, ей приятно, Лишь только таинство то было непонятно. Супруг у Душеньки, сказать, и был и нет: Приехал ночью к ней, уехал до рассвета, Без имя, без билета, Без росту, без примет; И вместо должного он Душеньке ответа, Скрывая, кто он был, на Душенькин вопрос Просил, увещевал для никаких угроз, Чтоб Душенька свой жар не умаляла И видеть до поры супруга не желала; И Псиша не могла про то узнать в тот час: С чудовищем она иль с богом проеблась? Дочь царская тогда в смущеньи пребывала, Вздохнула, ахнула и вмиг започивала. Устала Душенька от ебли в первый раз. С Амуром Душенька всю ночь во сне блудилась. От сладкого того сна не прежде пробудилась, Как полдень уж прошел и после полдня час. Тоскует Душенька о прежне бывшей ночке, Считает Душенька до вечера часочки. Не хочет царска дочь ничем повеселиться, Разлакомясь елдой, лишь хочет поблудиться. Свербит в ее пизде И бегает везде Уж с секелем Фетида. Зад Митра закрывает, Нет блеску его вида, Ночь Псишу провождает. Под рощицей в одну последнюю минуту, Нарочно для того устроенну пещеру, В чертоги не хотя дочь царская идти, В пещере ночь сию желала провести. Вошла она туда, хотела отдохнуть, Скорее чтоб заснуть И чтоб, хотя во сне, Провесть ту ночь в бляде. Но чудом тамо вдруг, Без всякой дальней речи, Невидимо супруг Схватил ее под плечи И в самой темноте, На некой высоте Из дернов зеленистых, При токах вод ручвистых Вверх брюхом повалил, Юбчонку залупил. Сверх чаянья ее пришел счастливый час, Зрит въяве, не во сне, в другой супруга раз; Хоть темно и нельзя ей видеть его в очи, Но ощупью зато со всей поймала мочи Руками за муде. Их к сердцу прижимала, А хуй к своим устам — плешь с ярости лизала. Целует хуй взасос; Амур в пизде копает И больше Душеньку в задор привесть желает. Тут Душенька в жару с диванчика скочила, В охапку милого из силы всей схватила, Махнула на диван, как щепку, вверх пупком И прыгнула сама на милого верхом. Немного в том труда, Сама ее пизда К Амуру на елдак попала невзначай. Вскричала Душенька: — Качай, мой друг! Качай! Кричит: — Достал до дна! - И прыгает она То вбок, то вверх, то вниз, то яицы хватает, То щупает муде, то за щеку кусает. Вертится на хую, Пизденочку свою Руками раздирает, Муде туда пихает И в ярости такой,- Читатель, ты внемли! - Не видит пред собой Ни неба, ни земли! Амур и сам ее плотненько прижимает, Раз за разом в пизду елдак он ей пихает; Он изредка сперва, а дале — чаще, чаще, Тем чаще он совал, обоим было слаще. Битка его в пизду рванула, изблевала, А Псиша на хую слабела, трепетала, И с хуя долой спала. Опомнившись, опять с супругом царска дочь. Еблися до зари, еблися во всю ночь, Любовью Душенька к супругу вновь пылала, Не только ночь, и день пробыть бы с ним желала. Хоть нехотя, она с слезами с ним прощалась. Так Псиша всяку ночь в пещере той ебалась. Три года тако жизнь царевна провождала И всяку себе ночь елдою забавляла, Счастлива бы была, когда б прекрасный край Желаниям ее возмог соделать рай. Но любопытный ум при вечной женщин воле Нередко слабостью бывает в женском поле. Царевна, распознав Супруга своего приятный ум и нрав, О нем желала ведать боле. Когда еблася с ним по дням и по ночам, Просила с жалобой, чтоб он ее очам При свете показал себя, чтоб нагишом Узнать ей, каков он станом и лицом. Как то муде, как хуй его хорош, Что видела в горе, на те ли он похож. Вотще супруг всегда царевну уверял, Что он себя скрывал Для следствий самых важных, Что он никак не мог нарушить слов присяжных, Что Стиксом клялся в том бессмертным он богам; Царевна Стиксом сим немало насмехалась И видеть чтоб его при свете дня старалась. Еблися когда с ним в потемках и по дням, То силилась она без меры Тащить вон за хуй из пещеры. Но он сильнее был, из рук ее тогда Как ветер уходил неведомо куда. Как будто в том беды супруг предузнавал, Нередко он ее в слезах увещевал, Чтоб света бегала в свиданиях любовных, А паче стереглась коварства своих кровных, Которые хотят ей гибель нанести, Когда от бед не может он спасти. Вздохнувши он тогда страхов толь суровых, Едва от Псиши отлетел, Зефир, который вдаль послан был для дел, Принес отвсюду ей пуки известий новых, Что две ее сестры Пришли ее искать у страшной той горы, Откуда сим зефиром Сама вознесена в прекрасный рай над миром. Что в страхе там сидят они между хуев. Обыкши Душенька любить родную кровь, Супружески тогда забывши все советы, Зефиру тот же час, скорее, как ни есть, Сих сестр перед себя велела в рай принеси, Не видя никакой коварства их приметы. Исполнен вмиг приказ: царевны к ней пристали И обе Душеньку со счастьем поздравляли С усмешкой на лицах; Но ревность уж тогда простерла в их сердцах. К тому же Душенька сказала с хвастовством, Ебется что она с прекрасным божеством. Когда, и как, и где-подробно рассказала, И если бы могла, то им бы показала Когда бы как-нибудь супруга своего, Но, к горести ее, сама не зрит его. Что райска, впрочем, жизнь, покойна, весела. Земные царства-дрянь. Что век бы здесь жила. Завистливы сестры тогда лицем усмешным Взглянули меж собой-и сей лукавый взгляд Мгновенно сообщил один другому яд, Который был прикрыт доброжеланьем внешним. Сказали Душеньке, что будто в стороне, Над страшной той горой там видели оне: Отсюда в воздухе летел с рогами змей. Что хуй его висел длиною пять локтей, И будто на хую написаны портреты, Когда он где ебал, и рост, и все приметы. И на мудах его Психеи имя зрели, Об чем ей возвестить желанием горели. — Вот кто тебя ебет, вот милой твой супруг, Колдун он, чародей и первый он злой дух, — Царевне наконец вмещили в разговор. Им общий всем позор. От ебли таковой какие будут роды? Что дети от нее должны быть все уроды. Во многом Душеньку уверить было трудно, Но правда, что она сама свой чудный брак И еблю тайную почесть не знала как. Ее замужство ей всегда казалось чудно, Зачем бы еть ее, скрываясь от людей, Когда б он не был змей Иль лютый чародей? Что муж ее — колдун и мог себя являть: Драконом, аспидом и всякий вид принять, Но в виде в сем он ей не мог себя казать, Чтоб видом страшным тем ее не испугать. Боялся, что она не будет еть давать. И с мыслию такой потоки слез пролила: — Мне хуй, — рекла, — постыл и ебля мне постыла! Несчастна Душенька! Ты мнила быть в раю! На то ли ты пизду готовила свою, Чтоб еб тебя всегда колдун, иль чародей, Иль, хуже что всего, дракон, иль страшный змей! Прельщалася его погаными мудами, Касалась к елдаку невинными устами, Желая поскорей пизду свою проткнуть! - Подай мне меч, пронжу свою несчастну грудь! Любезные сестры! Навек прощаюсь с вами! Скажите всем родным подробными словами, Скажите, что я здесь неволею жила, Но волей умерла.- Как будто бы сестры за злобу казней ждали. Советами тогда царевне представляли, Что красных дней ее безвременный конец От наглой хищности вселенну не избавит, Что лютых зол ее неведомый творец Самих их заебет до смерти иль удавит И что, вооружась на жизнь свою, она Должна пред смертью сей, как честная жена, Зарезать колдуна. Но сей поступок был для Душеньки опасен, Любя его всегда, был мерзок и ужасен. Убийственный совет царевна получила. Представила сестрам, что в доме нет меча. Коварные сестры вновь сделали догадку, Велели произвесть тут блядскую ухватку: В удобный сонный час предлинну его потку, От тела оторвав, запрятать к нему в глотку, Чтоб мерзостью такой злодея удушить И больше той себя печалью не крушить. А к пагубну сему для Душеньки отряду, Хотели ей принесть фонарь или лампаду. Приятна ли была ей ревность сих услуг? Желая только знать, каков ее супруг, Лампаду чтоб принесть просила поскорей; Супруга удушить хотя и не желала, Притворно им клялась и в клятве обещала, Что будет умерщвлен от рук ей сей злодей. Уж темна ночь пришла, И Душенька пошла, По прежнему манеру, В назначенну пещеру. Хоть Душеньку супруг давно уж поджидал, Увидевши ее, бессчетно целовал, Взвалил он на софу, пизденку заголил И нежным елдаком плотнехонько забил; И будто как узнал сестер проказу, С супругою что он в последний раз ебется, С десяток раз ебет он Душеньку без слазу, У славных как ебак давно уже ведется. Потом он слез с нее и тяжко воздохнул, Пощупал за пизду и тотчас сам заснул. Лампад уже готов, царевна про то знала, Супруга зреть скорей желанием пылала. Царевна осторожно, Толь тихо, как возможно, Встает и вон идет Готовую лампад под кустиком берет. Потом с лампадкою в руках Идет назад. На всякий страх Идет, то медлит по пути, То ускоряет вдруг ступени И собственной боится тени, Бояся змея там найти, Меж тем в пещеру она входит. Но кто представился ей там? Кого в одре своем находит? То был… но кто? — Амур был сам! Покрыт из флера пеленой, Лежит, раскинувшись, нагой. Хуй белый по колено Прельщал у Псиши взор. Он толще был полена. Тут Псишу взял задор. Впоследок царска дочь В сею приятну ночь, Дая свободу взгляду, Приблизилась сама, приблизила лампаду. Ярится Душенька в сию несчастну ночь, Ярится до того, что стало ей невмочь, И вдруг нечаянной бедой. При сем движении задорном и не смелом, Держа она огонь над самым его членом, Трепещущей рукой Лампаду на муде нечаянно склонила И масла разлила часть Душенька оттоль. Обжогою мудей супруга разбудила. Амур, почувствуя жестоку сию боль, Вздрогнул, вскричал, проснулся И, боль свою забыв, от света ужаснулся, Увидев Душеньку, не знал сему вины Или признака вин несчастнейшей жены. Тут Душенька пред ним в безмолвии была, Супруга что она советов не хранила, Себя тем погубила, И, падши вверх пиздой, Психея обмерла.

Песнь третья

Бывала Душенька в чертогах и садах. Сидела на мудах. Еблася во всю прыть с любезным ей супругом. Пизденку елдаком, и толстым и упругим, Захочется когда, то тотчас забавляла То раком, то в стоячку, То боком, то в лежачку, И вечной ебли ей довольно там бывало. Жестокий сей Амур за шалость и за грех Оставил Душеньку без ебли, без утех. Как сделалась вина, то в самый тот же час Зефирам по ветру написан был приказ, Чтоб тотчас царску дочь обратно унесли Из горних мест к земли, Туда, откуда взяли, И там Оставя полумертву, На еблю лютым львам Иль аспидам на жертву. Амуры с Душенькой расстались, возрыдали, В последний раз у ней в пизде поковыряли, На прежний вмиг бугор Психею отомчали Тогда, Когда Румяная пизда прекраснейшей Авроры Таращит секелек на близлежащи горы; Багряную плешь Феб Авроре тамо кажет, Касается губами, пизду и секель мажет Вздроченным елдаком на синих небесах. Иль просто так сказать в коротеньких словах: На сих горах, как день явился после ночи, Очнулась Душенька, открыла ясны очи. Открыла… и едва опять не обмерла, Увидев, где и как она тогда была. Не видит пред собой дворца, пещер, садов, Не знает, где ей взять для ебли елдаков. На место всех в раю устроенных чудес Психея зрит вокруг пустыни, горы, лес, Пещеры аспидов, звериные берлоги, У коих некогда жрецы, и сами боги, И сам ее отец, сама Царица-мать Оставили ее елды себе искать. Где не было зверей-одни хуи торчали- Теперь здесь зрит зверей, Ебеных матерей. Которы под пиздой царевниной визжали, Не смели ее еть, но только от задора Вертелись, прыгали вкруг Душеньки подола. Робела Душенька, робела и тряслась. И с трусости такой царевна уссалась. От страха царска дочь покрылась покрывалом, Трепещет и дрожит и прыгает сердечко. Увидя звери то, как будто с неким жаром, Где Псиша нассала, лизали то местечко. С почтеньем перед ней лизали ее прах, И, будто не хотя собой ей сделать страх, Друг с дружкою они пред Псишей наеблись. Скрещались как должно быть, от Псиши разошлись. В Психее больше страх уже не обитал. Увидела себя без райских покрывал, Лежащу в платьице простом и не нарядном, Оставя пышности, родные как рядили, Для ебли к сей горе ее препроводили. Амур, предавшися движенью нежной страсти, Едва не позабыл грозу всевышней власти: Затем, что хуй его, как твердый рог, торчал, В последний раз уеть Психею он желал. Едва не бросился с высоких облаков К возлюбленной в пизду без всяких дальних слов С желаньем навсегда отныне Оставить пышности небес И Псишу еть в глухой пустыне, Хотя б то был дремучий лес. Но, вспомня нежный бог в жару своих желаний Всю тщетность наконец сих лестных упований, Всю гибель Душеньки, строжайшим ей судом Грядущую потом,- Хуй спрятал он в штаны, вздохнул, остановился И к Душеньке с высот во славе опустился. Предстал ее очам Во угождение Венере и судьбам. С величеством встряхнул три раза он мудами, Воззрел на Душеньку суровыми очами, Как будто еть ее не хочет он вовек, И гневным голосом с презреньем тако рек: — Когда ты не могла божественной елдой Довольна еблей быть, презревши мой завет, Коварных сестр своих приняла злой совет, Не будешь ты отсель вовек блудима мной. Имей, — сказал он ей, — отныне госпожу: Отныне будешь ты Венериной рабою. Но злобных сестр твоих я боле накажу, Реку… и разъебут поганой их елдою. — Амур! Амур! Увы! — Царевна возгласила… Но он при сих словах, Не внемля, что она прощения просила, Сокрылся в облаках. Супружню Псиша всю суровость позабыла, Пизду с тоски драла И жизнь свою кляла. И всех надежд лишилась, тем более любила Супруга, коего безмерно огорчила. — Прости, Амур, прости! — Царевна вопияла. И кончить жизнь свою Психея предприяла. — Зарежуси, — вскричала. Но не было кинжала. Не знала Душенька, как жизнь свою прервать. Решилась кол большой в пизду себе впихать. Искала сук такой, нашла его, сломила И, ноги вверх взодрав, в пизду себе забила. Амур любил ее, беречь богам вручил. От смерти гнусной сей Психею сохранил: Вмиг сук преобращен невидимой судьбой Слабейшею елдой. Что смерть ее бежит, слезами залилась, Мгновенно вспомнила, с Амуром как еблась, И более о том дочь царская крушилась: Желая умереть — от смерти сохранилась. Потом, глядя на лес, на небо и на травку, Избрала смерть она, а именно: удавку. И, плачась на судьбу, Явилась на дубу. Там, выбрав крепкий сук, в последний раз ступила, Свой аленький платок, как должно, прицепила, И в петлю Душенька головушку сложила. Дубовый сук к ее пригнулся голове И здраву Душеньку поставил на траве. Но только и вреда тут Псиша получила: Как лезла на дубок- В пизденке секелек Сухим она сучком немножко сколупила. Искала Душенька скончать чем свой живот. Представился еще ей смерти новый род: Тут быстрая река Была недалека. Там с берегу крутова, Где дно скрывалось под водой, В слезах, не вымолвя ни слова, Но, вдруг противною судьбой, Лишь прыгнула в реку, к дельфину на хуй села, По речке не плыла, как будто полетела, И, плывши той рекой, не сделалось вреда, Подмокла лишь пизда Несчастна Душенька сколь много ни желала, С дельфина спрыгнувши, в реке чтоб утонуть, Но тот дельфин пресек ее ко смерти путь, И с берега она к другому приплывала. Остался наконец один лишь смерти род, Что, может быть, огнем скончает свой живот. Ко смерти новый путь красавице открылся. Большую кучу дров нашла лежащу в яме, Горящую во пламе. Сказала Душенька прощальную всем речь, Лишь только бросилась в горящую ту печь, Как вдруг невидимая сила Под нею пламень погасила. Дочь царская себя огнем не умертвила, Лишь только что она лоб пиздий опалила И алый секелек немножко закоптила. Узрев себя живою на дровах, Вскричала громко: "Ах!" Близ Душеньки тогда был некакой старик. То эхо раздалось на старых тех мудах. Бежит старик на крик, Бежит к раскладенным дровам И пал к царевниным ногам. Богиней Душеньку сей старец величает, Поеть у Душеньки он выпросить желает. Но Душенька ему от ебли отказала: Лишившись елдака, другого не желала. И, горько прослезясь, ко старцу вопияла: — Несчастную меня никто не может еть; Не хуй потребен мне, едина только смерть Потребна в сих местах; мой век мне стал постыл. — Но как тебя зовут? — Старик ее спросил. Дочь царская рекла: — Меня зовут Душой. С Амуром я еблась, еблась его елдой, Но некакой бедой Лишилась ебли сей, лишилась елдака.- Печалею своей тронула старика. Завыла Душенька точнехонько как дура, Завыл и с ней старик, завыла вся натура. Потом сказал ей тот же дед: — Должна себе еще ждать бед; Венерин гнев над ней не скроют сами боги.- И, строгую виня судьбу, Повел царевну он к столбу, Где ближние сошлись из разных мест дороги. Прибитый у столба написан лист нашла, И вот что в нем она, увидевши, прочла: "Понеже Душенька-ослушница Венеры, И Душеньку Амур Венере в стыд ебал, Понеже без пути поганила пещеры, И мать он не спросясь. Психею еть начал; Мой сын — еще дитя; пизды не знал и в глаз. Ребеночка пиздой в соблазн ввела зараз. Она же. Душенька, имея стройный стан, Прелестные глаза, приятную усмешку, Богининой пизде тем сделала изъян. Богиню красоты не чтит и ставит в пешку. Венера каждому и всем О гневе на нее своем По должной форме извещает И милость вечну обещает, Кто Душеньку на срок к Венере приведет, Тот Душеньку пускай, как хочет, так ебет, Лишь только не Амур, простой хоть человек, Назначен Душеньке супругом быть навек. А кто, найдя ее, к Венере не представит, Укроет кто или Психеи грех оправит, У тех, проеб их мать, отрежут нос с губами, И вместо членов тех поганый хуй с мудами Приставят на лицо; а сраку раздерут И кол длиной в аршин осиновый забьют". Венерин сей приказ царевна прочитала И еть уже давать другому не желала. И вот как Душенька за благо рассудила: Просить о помощи начальнейших богинь. Счастливее б она о том богов просила, Но со дня, как она Амура полюбила, По мысли никого богов сыскать не мнила: Тот глуп, как хуй, тот трус, тот блядкин сын,- И, может, она в то время находила Ебеных матерей, в них больше все разинь. Вначале Душенька пошла просить Юнону - В ней Душенька найти могла бы оборону. К несчастью Душеньки, оставив небеса, Юнона бегала и в горы, и в леса, Искала муженька, Зевеса-блядунка, Который, нарядясь, В быка преобратясь, Европу в сраку лижет И со хуя белком с задору в пизду брызжет. Юнона с ревности кусала себе губы, Юбчонку залупя, схватила хвост свой в зубы. Бежала к берегам, хотелося застать, Как станет он в пизду Европу ковырять. Юпитер вдруг узнал Юнонины пролазы, Другой он принял вид, другие взял проказы: Себя преобразил в пустые облаки, Спустился он в пизду ко Ио с высоты. Небесным елдаком запхал он по муде. Юнона бегала искать его везде. Юпитер, то узнав, златым дождем разлился, К Данае между ног под секелек явился, И хитростью такой от женки он сокрылся. Юнона с горестью без мужа в дом пришла, И просьбу Душеньки она не приняла. — Поди, — сказала ей богиня вышня трона,- Проси о деле Купидона; Как он тебя ебал, Так пусть бы он твое несчастье окончал.- Царевна по нарядной в путь Пошла с прошением к Церере. Тогда богиня жертв пшеничку собирала. По зернышку тот хлеб в пизду себе совала. На пиво солод там для праздника растила, А в сраке аржаной и ячный хлеб сушила. Богине время нет Психее помогать, — На просьбу Душеньки велела отказать. В сей скорби Душенька, привыкши вдаль ходить, Минерву чаяла на жалость преклонить. Богиня мудрости тогда на Геликоне Имела с музами ученейший совет О страшном некаком наклоне Бродящих близ Земли комет. Иные, как муде, по сфере там являлись, Подобно елдакам другие там казались, Иные секельком С предлиннейшим хвостом Хотели мир потресть, Беды в нем произвесть. Что Душенька тогда богине представляла, Без всякой жалости Минерва отвечала: — Не будет нужды в том иметь обширный свет, Что Душеньку Амур еть будет или нет. Без ебли их был мир, стоял из века в век, Что в обществе она-не важный человек. А паче как хвостом комета всех сшибает, На еблю их тогда взирать не подобает.- Куда идти? Еще ль к Минерве иль Церере? Поплакав, Душенька пошла к самой Венере. Проведала она, бродя по сторонам, Что близко от пути, в приятнейшей долине Стоял там под леском Венерин блядский храм С надвратной надписью: "Над блядками богине". Нередко в сих местах утех и ебли мать, Оставя суеты, любила отдыхать, Любила блядовать, Труды слагая бремя, Любила еть давать Во всяко она время. Кто б Псишу не узнал, чтоб сделать тем обман, Старик, любя ее, дал бабий сарафан. Надела Душенька, ко храму в путь пустилась, Смешавшися с толпой народа, там явилась. Богинин храм стоял меж множества столбов. Сей храм со всех сторон являл два разных входа: Особо для богов, Особо для народа, Для блядок, блядунов. Под драгоценнейшим отверстым балдахином Стоял богини лик особым неким чином. Из яхонта нагой при свете дня сиял. В пизде богини сей алмазный хуй торчал, Агатовы муде, а плешь была златая. На всех жрецах при ней одежда золотая. В пизде блистало там и злато, и каменья, И славных мастеров письмо для украшенья. Расписаны внутри во храме были стены,- Венеры чудное рождение из пены. Натурой пена та пиздой обращена, Нептуном на хую сидит, извлечена. Златыми буквами написана она: "Не целкою на свет, но блядью родилась, И только из пизды — то на хуй уж стремилась". Таков был храма вид прелестен для ебак. Набилося туда народа, как собак. Богине храма в пять различных алтарей Различны дани приносились От знатных и простых, народа и блядей. В число ебак они достойнейших просились. Иной, желая приобресть Любовью к некой музе честь, Пизду ее чтоб на хуй вздеть И данью убедить любовницу скупую, К Венериной пизде елдину золотую В знак почести привесил. Награду получить за жерту сию метил. Другой, себе избрав По праву иль без прав, Чтоб еть ему Палладу, И на хуй получив златой чехол в награду, Привесил ко столбку Алмазную битку. Иной, желая еть несклонную Алкмену, Мудами из сребра обвесил тот всю стену. Но дани приносимы Не по богатству иль чинам, Не просьбою оне усерднейшим чинам, Но помощью своих предлинных елдаков, С которыми они во храме заседали, Без всякой дани там богинь и нимф ебали. А с маленьким хуйком иль просто с куреей Не смели глаз казать во храм богини той. С чичиркой всяк не смел во храме быть Венеры, А у кого большой превыше всякой меры. Но Душенька тогда под длинным сарафаном Для всех была обманом. Под длинною фатой вошла с толпою в ряд И стала за столбом у самых первых врат. Но Душенька, едва лицо свое открыла, В минуту на себя всех очи обратила. В весь день, по слуху, ждал народ во храм Венеру, Из Пафоса в Цитеру. Возволновался храм, Умолкли гимны там. К Психее все бегут, бегут, несут приносы, И всякий, хуй дроча, там делает вопросы: "Зачем Венера здесь тайком?.." "Зачем сокрылась под платком?.." "Зачем сюда пришла тайком?.." "Зачем во храм вошла тишком?.." "Зачем Венера в сарафане?.." "Конечно, уеблась Венера с пастушком. По просьбе, знать, его в наряде таковом". И весь народ в обмане. Колена преклонили Ебаки — на блядей, а бляди — на ебак. И всяк, Венерой Псишу мня, о милости просили, Рекли ебаки так: — Богиня, наша мать! Вели Амуру ты блядей всех наказать, По-прежнему опять к нам на хуй посажать.- А бляди вопреки так Душеньке вещали: — Других они ебак по сердцу что сыскали, Но те их не ебут, мерзят, пренебрегают, Что с грусти пизды их без хуя иссыхают, Что плесни завелось под секелем немало, Что погани такой в пизде и не бывало.- И так, к ее ногам воздев умильно длани, Просили Душеньку принять народны дани. В сие волнение народа Возникла вдруг молва у входа, Что истинно в Цитер богиня прибыла. И вдруг при сей молве богиня в храм вошла. Увидя Душеньку, сокрыв свою досаду, Взошла она на трон. Оставив все дела, Тотчас приказ дала Представить Душеньку во внутренню преграду. — Богиня всех красот! Не сетуй на меня! — Рекла к ней Душенька, колени преклоня.- Амура я прельщать пиздой не умышляла, Пизды своей ему я в девках не казала. Не знала хуя я, женою быть не мнила. Судьба моя меня к нему на плешь послала, И тут уж: от него я в ебле смак узнала; С тех пор Амура я, несчастна, полюбила. Сама искала я упасть перед тобой. Кому ты повелишь, пусть будет меня еть, Но только чтоб всегда тебя могла я зреть. — Я знаю умысл твой, — Венера ей сказала. И, тотчас конча речь, С царевной к Пафосу отъехать предприняла, Но, чтобы Душенька от ней не убежала, Зефирам дан приказ в пути ее беречь. Прибывши к Пафосу, Венера в перву ночь С божками многими еблася во всю мочь. Поутру в мщении послала царску дочь В жилище мертвецов и тамошней богине, Послала Душеньку с письмом ко Прозерпине, Велев искать самой во ад себе пути И некакой оттоль горшечик принести. Притом нарочно ей Венера наказала. Взрыдала Душенька, взрыдала, задрожала. Представился весь ад, весь страх воображала И мнила Душенька: судьбы ее ведут По воле злой Венеры. "Трезевные Церберы, Во младости меня до смерти заебут". Амур во все часы ее напасти зрел. Горя любовью к ней, зефирам повелел Психею перенесть во адский тот удел. Амуров тот приказ Исполнен был тотчас. Промчались с Душенькой во царствие Плутона, И Душенька потом, Как водится при том, Посольство отдала богине адска трона. Горшечик получа, пешком и как-нибудь Пошла обратно в путь. Венеры заповедь и страх презрела, Открыла крышечку, в горшечик посмотрела. Дым сделался столбом, дух адский исходил И в виде фурии царевну повалил. Портки с себя спустил И начал всю тереть мудами и елдою. Покрылась Душенька мгновенно чернотою. Потом сей злобный дух иль, просто сказать, бес Чрез зеркало дал зреть Психее себя в очи И сам захохотал из всей что было мочи. Неведомо куда от Душеньки исчез. Увидев Душенька черну себя без меры, Решилася уйти в дальнейшия пещеры. Венера с радости услышав от зефира, Что стала на посмех Психея всего мира, Что мщение и власть ее над ней сбылась, То с радости такой с Вулканом уеблась. Амур жестокость зол Психеи ощущал, И Псиша хоть черна, но еть ее желал. И сей прекрасный бог Подробну ведомость имел со всех дорог, От всех лесов и гор, где Душенька являлась, Стыдяся черноты, в средины гор скрывалась. Смягчил он мать свою, задорную Венеру, Позволила б ему явиться к ней в пещеру. Психея с горести не зрела света там, Когда Амур к ее представился очам. Лежала Душенька, лежала там ничком, Лежала сракой вверх; Амур подшел тишком И вздумалось ему над Псишей пошутить, Чтоб с розмаху в пизду битку свою забить; А Душенька тогда от горя почивала. Тихонько поднял он у Псиши покрывало, Которым черноту Психея закрывала. Он поднял сарафан и сраку заголил, С разлету молодец ей сзади хуй забил; Не знала Душенька, на чьем хую пизда. Проснулась, ахнула, закрылась от стыда. На голос сей Амур к Психее произнес, Прощенья в том просил, без спросу что он влез, И что он не мерзит Психеи чернотою, Позволила б ему опять етись с собою. Амура с радости Психея обхватила, В пещеру за собой супруга потащила. Забыла Душенька, гонима что судьбой. Забыла все беды и тешится елдой; Запхал он хуй ей в плоть, а Псиша подъебала, Зашлося вмиг у ней, пизда ее взблевала, И если 6 все сказать, Заебин фунтов с пять; Амур мудами обтирал Пизды ее губенки. Так всласть он не ебал Напред сего в раю сей миленькой пизденки. И еблею такой когда уж насладились, К Венере чтоб идти с Амуром торопились; Упасть к ее ногам, принесть чтоб извиненье, Чтоб грех пред ней открыть, открыть все дерзновенье. Зефиров помощью к богине в храм явились. Предстали к матери, у ног богини пали И сраку, и пизду Венерину лизали. Се знак их был Венере покоренья, Просили у нее в винах своих прощенья. И в ебле не было чтоб больше запрещенья. С приятностью воззрев, богиня красоты Не пожелала зреть той больше нищеты, Ебет кого Амур и та ее сноха, Терпением своим очистясь от греха, Наружну красоту обратно получила. Богиня некакой росой ее умыла, И стала Душенька полна, цветна, бела, Как преж сего была. На прежне место в рай с Амуром возвратились, И тамо и поднесь с приятностью блудились. А злым ее сестрам за сделанный тот вред, Что сделали они Психее столько бед, В пример всем злым сердцам Циклопу поручили, Разжженную чтоб сталь в пизду обеим вбили, Чтоб впредь бы погубить Психеи не искали И там зловредный свой живот бы окончали.

Евгений Онегин

Пролог

Hа свете, братцы, все — говно! Все мы порою — что оно… Пока бокал пенистый пьем, Пока красавиц мы ебем, Ебут самих нас в жопу годы - Таков, увы, закон природы. Рабы страстей, рабы порока, Стремимся мы, по воле рока, Туда, где выпить иль ебнуть, И по возможности все даром, Стремимся сделать это с жаром И поскорее улизнуть. Hо время, между тем, летит, И ни хуя нам не простит. То боль в спине, в груди отдышка, То геморрой, то где-то шишка, Hачнем мы кашлять и дристать, И пальцем в жопе ковырять, И вспоминать былые годы - Таков, увы, закон природы. Потом свернется лыком хуй, И, как над ним ты ни колдуй, Он никогда уже не встанет, Кивнет на миг — и вновь завянет, Как вянут первые цветы Морозом тронутой листвы. Так всех, друзья, нас косят годы - Таков, увы, закон природы.

Часть 1

Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Кобыле так с утра заправил, Что дворник вытащить не мог. Его пример — другим наука, Коль есть меж ног такая штука, Hе тычь ее кобыле в зад Как дядя — сам не будешь рад. С утра, как дядя Зорьке вставил, И тут инфаркт его хватил. Он состояние оставил, Всего лишь четверть прокутил. И сей пример — другим наука Что жизнь — не жизнь, сплошная мука. Всю жизнь работаешь, копишь, И не доешь, и не доспишь… Уж кажется — достиг всего ты, Пора оставить все заботы, Жить в удовольствие начать, И прибалдеть, и приторчать… Ан нет — готовит снова рок Последний, жесткий свой урок. Итак, пиздец приходит дяде. Hа век прощайте водка, бляди… И, в мрачны мысли погружен, Лежит на смертном одре он. И в этот столь печальный час, В деревню вихрем к дяде мчась, Ртом жадно к горлышку приник Hаследник всех его сберкниг - Племяник. Звать его Евгений. Он, не имеея сбережений, В какой-то должности служил И милостями дяди жил. Евгения почтенный папа Каким-то важным чином был. Хоть осторожно, в меру хапал И много тратить не любил, Hо, все-же как то раз увлекся. Всплыло что было, и что нет. Как говорится, папа спекся И загудел на десять лет. А будучи в годах преклонных, Hе вынеся волнений оных, В одну неделю захирел, Пошел посрать и околел. Мамаша долго не страдала - Такой уж женщины народ. "Я не стара еще", — сказала, - "Я жить хочу! Ебись все в рот." И с тем дала от сына ходу. Уж он один живет два года. Евгений был практичен с детства. Свое мизерное наследство Hе тратил он по пустякам. Пятак слагая к пятакам, Он был великий эконом - То есть умел судить о том, Зачем все пьют и там и тут, Хоть цены все у нас растут. Любил он тулиться. И в этом Hе знал ни меры, ни числа. К нему друзья взывали… Где там! А член имел как у осла. Бывало, на балу танцуя В смущеньи должен был бежать - Его трико давленья хуя Hе в силах было удержать. И ладно, если б все сходило Без драки, шума, без беды. А то ведь получал, мудила, За баб не раз уже пизды. Да видно, все без проку было - Лишь оклемается едва, И ну пихать свой мотовило, Будь то девка, иль вдова. Мы все ебемся понемногу И где-нибудь, и как-нибудь… Так что поебкой, слава Богу, У нас не запросто блеснуть. Hо поберечь не вредно семя - Член к нам одним концом прирос. Тем паче, что в любое время Так на него повышен спрос! Hо… Ша! Я, кажется, зарвался. Прощения у вас прошу, И к дяде, что один остался, Вернуться с вами поспешу. Ах, опоздали мы немного - Старик уже в Бозе почил. Так мир ему, и слава Богу, Что завещанье настрочил. Вот и наследник мчится лихо, Как за блондинкою грузин. Давайте же мы выйдем тихо, Пускай останется один. Hу, а пока у нас есть время, Поговорим на злобу дня. Так, что я там пиздил про семя? Забыл… Hо это все — хуйня. Hе в этом зла и бед причина. От баб страдаем мы, мужчины, Что в бабах прок? Одна пизда, Да и пизда не без вреда. И так не только на Руси - В любой стране о том спроси, Где баба, скажут, быть беде. "Cherches la femme" — ищи в пизде. От бабы ругань, пьянка, драка… Hо лишь ее поставишь раком, Концом ее перекрестишь - И все забудешь, все простишь. Да лишь конец прижмешь к ноге - И то уже "Тульмонт" эге! А ежели еще минет, А ежели еще… Но нет - Черед и этому придет, А нас пока Евгений ждет. Hо тут насмешливый читатель, Быть может, мне вопрос задаст: “Ты с бабой сам лежал в кровати? Иль, может быть, ты педераст? Иль, может, в бабах не везло, Коль говоришь, что в них все зло?” Его, без гнева и без страха, Пошлю интеллигентно на хуй. Коль он умен — меня поймет. А коли глуп — так пусть идет! Я сам люблю, к чему скрывать, С хорошей бабою кровать. Hо баба — бабой остается. Пускай как Бог она ебется!

Часть 2

Деревня, где скучал Евгений, Была прелестный уголок. Он в первый день, без рассуждений, В кусты крестьянку поволок И, преуспев там в деле скором, Спокойно вылез из куста, Обвел свое именье взором, Поссал и молвил: "Красота!" Один среди своих владений, Чтоб время с пользой проводить, Решил Евгений в эту пору Такой порядок учредить: Велел он бабам всем собраться, Пересчитал их лично сам. Чтоб было легче разобраться, Переписал их по часам. Бывало, он еще в постели Спросонок чешет два яйца - А под окном уж баба в теле Ждет с нетерпеньем у крыльца. В обед еще, и в ужин тоже… Да кто ж такое стерпит, Боже! А наш герой, хоть и ослаб, Ебет и днем, и ночью баб. В соседстве с ним и в ту же пору Другой помещик проживал. Hо тот такого бабам пору, Как наш приятель, не давал. Звался сосед Владимир Ленский. Столичный был, не деревенский, Красавец в полном цвете лет, Hо тоже свой имел привет. Похуже баб, похуже водки - Hе дай нам Бог такой находки, Какую сей лихой орел В блатной Москве себе обрел. Он, избежав разврата света, Затянут был в разврат иной. Его душа была согрета Hаркотиков струей шальной. Ширялся Вова понемногу, Hо парнем славным был, ей-Богу, И на природы тихий лон Явился очень кстати он. Ведь наш Онегин в эту пору От ебли частой изнемог. Лежал один, задернув штору, И уж смотреть на баб не мог. Привычки с детства не имея Без дел подолгу пребывать, Hашел другую он затею, И начал крепко выпивать. Что ж, выпить в меру — худа нету, Hо наш герой был пьян до свету, Из пистолета в туз лупил И, как верблюд в пустыне, пил. О вина, вина! Вы давно ли Служили идолом и мне? Я пил подряд: нектар, говно ли, И думал, истина в вине. Ее там не нашел покуда, И сколько не пил — все во тщет. Hо пусть не прячется, паскуда - Hайду! Коль есть она вообще. Онегин с Ленским стали други. В часы свирепой зимней вьюги Подолгу у огня сидят, Ликеры пьют, за жизнь пиздят… Hо тут Онегин замечает, Что Ленский как-то отвечает Hа все вопросы невпопад, И уж скорей смотаться рад, И пьет уже едва-едва… Послушаем-ка их слова: — Куда, Владимир, ты уходишь? — О да, Евгений, мне пора. — Постой, с кем время ты проводишь? Или уже нашлась дыра? — Ты угадал, но только — только… — Hу шаровые, ну народ! Как звать чувиху эту? Ольга?! Что, не дает?! Как — не дает? Ты, знать, неверно, братец, просишь! Постой, ведь ты меня не бросишь Hа целый вечер одного? Hе ссы — добьемся своего! — Скажи, там есть еще одна? Родная Ольгина сестра?! Свези меня! — Ты шутишь? — Hету?! Ты будешь тулить ту, я — эту! Так что, мне можно собираться? И вот друзья уж рядом мчатся. Hо в этот день мои друзья Hе получили ни хуя (За исключеньем угощенья) И, рано испросив прощенья, Спешат домой дорогой краткой. Мы их послушаем украдкой…. — Hу, что у Лариных? — Хуйня! Hапрасно поднял ты меня. Ебать там никого не стану, Тебе ж советую Татьяну. — Что ж так? — Ах, друг мой Вова, Баб понимаешь ты хуево… Когда-то, в прежние года, И я драл всех — была б пизда. С годами ж гаснет пыл в крови - Теперь ебу лишь по любви. Владимир сухо отвечал, И после во весь путь молчал. Домой приехал, принял дозу, Ширнулся, сел и загрустил. Одной рукой стихи строчил, Другой хуй яростно дрочил. Меж тем, двух ебарей явленье, У Лариных произвело Hа баб такое впечатленье, Что у сестер пизду свело. Итак, она звалась Татьяной. Грудь, жопа, ноги — без изъяна. И этих ног счастливый плен Еще мужкой не ведал член. А думаете, не хотела Она попробовать конца? Хотела так, что аж потела, Что аж менялася с лица! И все-же, несмотря на это, Благовоспитана была. Романы про любовь читала, Искала их, во сне спускала, И целку строго берегла. Hе спится Тане — враг не дремлет! Любовный жар ее объемлет. — Ах, няня, няня, не могу я, Открой окно, зажги свечу… — Ты что, дитя? — Хочу я хуя, Онегина скорей хочу! Татьяна рано утром встала, Пизду об лавку почесала, И села у окошка сечь Как Бобик Жучку будет влечь. А бобик Жучку шпарит раком! Чего бояться им, собакам? Лишь ветерок в листве шуршит, А то, глядишь, и он спешит… И думает в волненьи Таня: "Как это Бобик не устанет В таких работать скоростях?" (Так нам приходится в гостях, Или на лестничной площадке, Кого-то тулить без оглядки.) Но Бобик кончил, с Жучки слез, И вместе с ней умчался в лес. Татьяна ж у окна одна Осталась, горьких дум полна. А что ж Онегин? С похмелюги Рассолу выпил целый жбан (Hет средства лучше — верно, други?) И курит топтаный долбан. О, долбаны, бычки, окурки! Порой вы слаще сигарет. А мы не ценим вас, придурки, И ценим вас, когда вас нет. Во рту говно, курить охота, А денег — только пятачок. И вот в углу находит кто-то Полураздавленный бычок. И крики радости по праву Из глоток страждущих слышны. Я честь пою, пою вам славу, Бычки, окурки, долбаны! Еще кувшин рассолу просит, И тут письмо служанка вносит. Он распечатал, прочитал… Конец в штанах мгновенно встал. Себя не долго Женя мучил Раздумьем тягостным. И вновь, Так как покой ему наскучил, Вином в нем заиграла кровь. Татьяну в мыслях он представил, И так, и сяк ее поставил. Решил — сегодня в вечеру Сию Татьяну отдеру! День пролетел — как миг единый. И вот Онегин уж идет, Как и условлено, в старинный Парк. Татьяна ждет. Минуты две они молчали. Евгений думал: “Ну, держись…” Он молвил ей: "Вы мне писали?" И гаркнул вдруг: "А ну, ложись!" Орех, могучий и суровый, Стыдливо ветви отводил, Когда Онегин член багровый Из плена брюк освободил. От ласк Онегина небрежных Татьяна как в бреду была. И после стонов неизбежных Под шелест платьев белоснежных Свою невинность пролила. Hу, а невинность — это, братцы, Во истину — и смех, и грех! Ведь, если глубже разобраться, Hадо разгрызть, и съесть орех! Hо тут меня вы извините! Изгрыз, поверьте, сколько мог. Теперь увольте и простите - Я целок больше не ломок. Hу вот, пока мы здесь пиздили Онегин Таню отдолбал. И нам придеться, вместе с ними, Скорее поспешить на бал.

Часть 3

О! Бал давно уже в разгаре! В гостиной жмутся пара к паре… И член мужчин все напряжен Hа баб всех (кроме личных жен). Да и примерные супруги В отместку брачному кольцу, Кружась с партнером в бальном круге, К чужому тянутся концу. В соседней комнате, смотри-ка, Hа скатерти зеленой — сика, А за портьерою в углу Ебут кого-то на полу! Лакеи быстрые снуют, В бильярдной — так уже блюют. Там хлопают бутылок пробки… Татьяна же, после поебки, Hаверх тихонько поднялась, Закрыла дверь и улеглась. В сортир бежит Евгений с ходу. Имел он за собою моду Усталость ебли душем снять - Что нам не вредно перенять. Затем к столу он быстро мчится. И надобно ж беде случиться - Владимир с Ольгой за столом, И член, естественно, колом. Он к ним идет походкой чинной, Целует руку ей легко, "Здорово Вова, друг старинный! Jeveus nome preaux, бокал "Клико"!” Бутылочку "Клико" сначала, Потом "Зубровку","Хванчкару"… И через час уже качало Друзей как листья на ветру. А за бутылкою "Особой" Онегин, плюнув вверх икрой, Hазвал Владимира разъебой, А Ольгу — ссаною дырой. Владимир, поблевав немного, Чего-то стал орать в пылу. Hо, бровь свою насупив строго, Спросил: “Евгений, по еблу?" Хозяину, что бегал рядом Сказал: "А ты пойди поссы!" Попал случайно в Ольгу взглядом И снять решил с нее трусы. Сбежались гости. Hаш кутила, Чтобы толпа не подходила, Карманный вынул пистолет. Толпы простыл мгновенно след. А он — красив, могуч и смел - Ее меж рюмок отымел. Потом зеркал побил немножко, Прожег сигарою диван, Из дома вышел, крикнул: "Прошка!" И уж сквозь сон: "Домой, болван." Метельный вихрь во тьме кружится, В усадьбе светится окно - Владимир Ленский не ложится, Хоть спать пора уже давно. Он в голове полухмельной Был занят мыслею одной И, под метельный ураган, Дуэльный чистил свой наган. "Онегин! Сука! Блядь! Зараза! Разъеба, пидор и говно! Лишь солнце встанет — драться сразу! Дуэль до смерти, решено!" Залупой красной солнце встало. Во рту, с похмелья, стыд и срам. Онегин встал, раскрыл ебало И выпил водки двести грамм. Звонит. Слуга к нему вбегает, Рубашку, галстук предлагает, Hа шею вяжет черный бант, Дверь настежь. Входит секундант. Hе буду приводить слова, Hе дав ему пизды едва, Сказал Онегин, что придет, У мельницы пусть, сука, ждет. Поляна белым снегом крыта. Да, здесь все будет шито-крыто. "Мой секундант", — сказал Евгений, "А вот мой друг — месье Шартрез." И так, друзья без рассуждений Становятся промеж берез. "Мириться? Hа хуй эти штуки! Hаганы взять прошу я в руки!" Онегин молча скинул плед И быстро поднял пистолет. Он на врага глядит сквозь мушку. Владимир тоже поднял пушку, И ни куда-нибудь, а в глаз Hаводит дуло, педераст! Онегина мандра хватила, Мелькнула мысль: "Убьет, мудила! Hу подожди, дружок, дай срок…” И первым свой нажал курок. Упал Владимир. Взгляд уж мутный Как будто полон сладких грез, И после паузы минутной, "Пиздец," — сказал месье Шартрез. * * * Что ж делать — знать, натуры женской Hе знал один лишь только Ленский. Ведь не прошел еще и год - А Ольгу уж другой ебет… Оговорюсь: другой стал мужем, Hо не о том, друзья, мы тужим… Твердила мать, и без ответа Hе оставались те слова. И вот запряжена карета И впереди — Москва, Москва!

Эпилог

Дороги! Мать твою налево! Кошмарный сон — верста к версте. О, Александр Сергеич, где Вы? У нас дороги — еще те… Лет чрез пятьсот дороги, верно, У нас изменятся безмерно… Так ведь писали верно Вы! Увы — Вы, видимо, правы… Писали Вы: “Дороги плохи, Мосты забытые гниют, Hа станциях клопы и блохи Уснуть спокойно не дают, И на обед дают говно…” Теперь давно уже не то - Клопы уже не точат стены, Есть где покушать и попить… Hо цены, Cан Сергеич, цены! Уж лучше — блохи, блядью быть!

Фелиста

Потихоньку дверь закройте, И садитесь, а не стойте, Так в Стреле Москва-Берлин Мне сказал один грузин. Добрый и гостеприимный Мой сосед в дороге длинной. Миллион историй разных Знает, добрых и проказных, И простых и ненормальных, И лихих и сексуальных. Я один его рассказ Записал друзья для Вас!

1

Спиридон Мартыныч Кторов Был директором конторы Главзаготснабсбытзерно - Стал он им не так давно. Не высокий, средних лет, Крупный лоб, красив брюнет. Вечно выбрит и отглажен, А в плечах — косая сажень. Кабинет его рабочий Был обставлен ладно очень: Стулья, стол довольно скромный, Книжный шкаф, диван огромный. В коже дверь, на ней запоры, На окне глухие шторы. Письменный прибор дородный И сифон с водой холодной. А в приемной — секретарша, Лет семнадцать или старше… Месяц — два они старались И с почетом увольнялись. День от силы проходил, Новый ангел приходил. Было так и в этот раз, О котором мой рассказ… Сам из отпуска вернулся, В дверь вошел и улыбнулся: Дева дивная сидит, На него в упор глядит. Взгляд прямой, открытый, чистый. "Как зовут, тебя?" — "Фелистой. У Тамары — биллютень, Я сегодня — первый день." "Так, прекрасно!" Спиридон, Встал и сделал ей поклон. "Спиридон Мартыныч Кторов - Я, директор той конторы. Тоже первый день в работе. Ну. Потом ко мне зайдете. Я введу Вас в курс всех дел." Кторов снова поглядел, Улыбнулся, поклонился И в пенаты удалился. А Фелиста вся зарделась - Ей сейчас к нему хотелось. Чтоб был точный дан приказ, Чтоб потом, а не сейчас. Здесь прерву я нить рассказа, Потому, что надо сразу О Фелисте рассказать И ее Вам описать Высока, с приятным взглядом, С очень крупным круглым задом, С головой — не без идей, С пятым номером грудей. С узкой талией притом, С пышным, нежным, алым ртом. Волос — цвета апельсина, До сосков — довольно длинный. Голос томный и певучий. Взгляд предельно злоебучий. Здесь замечу непременно, Что еблась она отменно. Знала сотню разных поз, Обожала пантероз. Сладко делала минет. Все узнала в десять лет. В те года с соседней дачи Помогал решать задачи Ей один артиллерист - В ебле дядя был не чист. Доставал он хуй тихонько, Гладить заставлял легонько. Сам сидел, решал задачи, Объясняя, что, где значит. Это было не понятно, Но волнующе приятно: И упругий хуй в руке, И ладошка в молоке. Арифметика кончалась, Платье с девочки снималось. И язык большой и гибкий Залезал Фелисте в пипку. По началу было больно, Рот шептал: "Прошу! Довольно!" Но потом привычно стало. Целки в скорости не стало. И за место языка - Хуй ввела ее рука. А примерно через год Научилась брать хуй в рот. Месяцы бежали скопом. Набухали груди, жопа. Над пиздой пушились дебри. Набирался опыт в ебле. А к шестнадцати годам Переплюнула всех дам. Сутками могла ебаться. Ерзать, ползать, извиваться. По-чапаевски и раком, стоя, Лежа, в рот и в сраку. С четырьмя, с пятью, со взводом. Девочка была с заводом. И сейчас она сидела, Мерно на часы глядела. А в пизде рождалась буря, Буря! Скоро грянет буря! Ведь Тамара ей сказала: "Спиридон — лихой вонзала." Сердце билось сладко-сладко И пищало где-то в матке. Руки гладили лобок. Ну, звони, скорей, звонок. И звонок приятной лаской Позвонил, как будто в сказке. Захлебнулся, залился. Время же терять нельзя. Трель звонка слышна нигде. Что-то екнуло в пизде. И Фелиста воспылав К двери бросилась стремглав. Ворвалась. Закрыла шторы. Повернула все запоры. Жадно на диван взглянула. Резко молнию рванула. И в мгновение была В том, в чем мама родила. Спиридон как бык вскочил И к Фелисте подскочил, Доставая бодро член, Что кончался у колен. А затем он также быстро На ковер свалил Фелисту. И чтоб знала кто такой Ей в пизду залез рукой. Но Фелиста промолчала - Ей понравилось начало. Улыбнулась как-то скупо И схватила ртом залупу. Стала втягивать тот член, Что кончался у колен. Вот исчезло полконца, Вот ушли и два яйца. И залупа где-то ей Щекотала меж грудей. Спиридон кричал: "Ах, сладко!" И сжимал рукою матку. Цвета белого стекла Сперма на ковер стекла. А глаза ее горели, Хуй ломал чего-то в теле. Кисть руки пизда сжимала, Так, что чуть не поломала. Приутихли, раскатились. Отдохнули, вновь сцепились. Вот Фелиста встала раком. Он свой хуй ей вставил в сраку. А пизду двумя руками Молотить стал кулаками. А она за яйца — хвать И желает оторвать. Снова отдых, снова вспышка. У него уже отдышка. А она его ебет, И кусает, и скребет. И визжит, и веселится, И пиздой на рот садится. Он вонзает ей язык, Что могуч так и велик, И твердит: "Подохну тут". А часы двенадцать бьют. Кровь и сперма — все смешалось, А Фелиста помешалась. Удалось в конце концов Оторвать одно яйцо. А потом с улыбкой глупой Отжевать кусок залупы. Он орет: "Кончаюсь, детка!" А она ему менетку, Чтоб заставить хуй стоять. И ебать, ебать, ебать… Утром, труп его остывший Осмотрел я, как прибывший Из Москвы криминалист. Так закончил журналист свой рассказ Печальный очень, и добавил: "Между прочим с нами следователь был, Очень юн и очень мил." Побледнел он, покраснел. На девицу не глядел. Так не глядя к ней склонился, Перед этим изменился. И изо рта ее извлек Хуя — жеваный кусок. И изрек один вопрос: "Заебли его. За что-с?" И ответила Фелиста: "Этот был — артиллеристом. Рядом с нами жил на даче И умел решать задачи."

2

Время шло, прошло лет пять. Мой попутчик мне опять, Как-то встретился под Сочи. Мы обрадовались очень нашей встрече И всю ночь — пили все отбросив прочь. А когда бледна полна Над землей взошла Луна, Звезды на небе застыли. Он спросил: "Вы не забыли мой рассказ, Когда Фелиста заебла артиллериста?" В миг с меня сошла усталость, Я спросил: "А что с ней сталось?" "Значит помните гляжу, Что ж, хотите расскажу!" Затаив свое дыханье Я в момент обрел вниманье, И сонливость спала сразу В ожидании рассказа. И второй его рассказ Я поведаю сейчас… Если помните, там был Следователь — юн и мил. Он с нее там снял допрос А потом в Москву увез. Сдал в "Бутырку" под расписку И начал писать записку О своей командировке В кабинете на Петровке. Только все терял он суть, То в глазах всплывала грудь, То большие ягодицы Арестованной девицы. То огромные сосочки. Встал отчет на мертвой точке. Хуй дрожал мешая мысли, А его сомненья грызли. Все ли сделал для отчета, Нет в допросе ли просчета, И за ту держусь я нить. Надо передопросить. Так решив, отчет схватил И в "Бутырку" покатил. А Фелиста будто знала, Молча с табурета встала. Также молча подошла И дыханьем обожгла. "Умоляю, помогите. Все отдам, коль захотите. Лишь спасите от тюрьмы. Я боялась с детства тьмы. Я пугалась скрипов, стуков", А рука ползла по брюкам. Жадно хуй его искала, По щеке слеза стекала. Вдруг присела. Нежный рот Из ширинки хуй берет. И засасывает славно, Чуть слегка качая плавно. Следователь вмиг вспотел. Видит Бог — он не хотел. Против воли вышло это, Для познания минета. А она его прижала, Все в юристе задрожало И бурлящие потоки потекли в пищепротоки. Две недели шли допросы. Он худел, давая кроссы От "Бутырки" и назад. Шли дела ее на лад. Он худел, она добрела. Им вертела, как хотела. Он допросов снял не мало, А она трусы снимала. От допросов заводилась И верхом на хуй садилась, Или делала отсос, Отвечая на вопрос. День за днем чредою шли. В скорости ее ебли Адвокат и прокурор И тюремный спец надзор. Утром, вечером и в ночь Все хотели ей помочь. А Фелиста как могла Им взаимно помогала. Бодро делала минет С переходом на обед. Так наш суд на этот раз От тюрьмы Фелисту спас. Предложив за еблю, в дар Выехать под Краснодар. У кого-то там приятель Был колхозный председатель. Для Фелисты этот кто-то У него просил работу. Все девицу провожали, Наставляли, руку жали. А простившись, как пижоны Все разъехались по женам. С шиком ехала Фелиста Поезд мчится очень быстро. Проводник разносит чай. Пару раз он невзначай Жопы девицы коснулся, А на третий оглянулся, Взгляд на бедрах задержал И к себе ее прижал. А она сказала тихо: "Как Вы сразу, это лихо. Что у Вас здесь? Ну и ну. Я попозже загляну!" Ровно в полночь, дверь открыв, И ее к себе впустив, Он под чайных ложек звон До утра качал вагон. А она под стук колес Исполняла "Хайдеросс". Утром поезд сбавил ход. Вот перрон, стоит народ. Много солнца, небо чисто. Тут должна сойти Фелиста. Вышла, робко оглянулась И невольно улыбнулась. Ей букет сует мужик, Из толпы несется крик. Под оркестр отдают Пионеры ей салют. Кто-то вышел к ней вперед, Нежно под руку берет, И под звучный барабан Приглашает в шарабан. "Трогай!" — кучеру кричит И загадочно молчит. В миг с лица сошла улыбка. "Здесь какая-то ошибка. Объясните, эта встреча, Барабан, цветы и речи, Тот кому это — не я" "Что, ты, рыбонька моя. Из Москвы вчера как раз Мне прислал мой друг наказ Встретить пятого, в субботу И доставить на работу. Ты возглавишь конный двор." Это был мой прокурор. Он все это объясняет, Сам за жопу обнимает, Нежно за руку берет И себе на член кладет. Шепчет ей: "А ну — сожми!" Кучеру орет: "Нажми!" Эх трясучие дороги. "Хошь. Садись ко мне на ноги!" Что Фелисте объяснять. Та давай трусы снимать. Хуй достала, встала раком, На него насела сракой. И пошла работать задом, Помогая всем ухабам. Кони резвые несутся, Конюх чувствует — ебутся. И хотя мальчонка мал, Тоже свой хуек достал. Сжал в кулак и быстро водит - Ебля всякого заводит. Конь учуял это блядство. Мчал сначала без оглядства. А потом мгновенно встал, Доставать свой кабель стал. Ржет подлец и не идет. Лошадиный член растет. Как Фелиста увидала, Мужиков пораскидала, Подползла под рысака, Обхватила за бока, Пятками уперлась к крупу И давай сосать залупу. Пыль столбом, рысак дрожит, Вдруг с кишки как побежит. Баба чуть не захлебнулась, Тело конское взметнулось, Конюх тихо заорал, Председатель деру дал. Конь храпит, она елду Конскую сует в пизду, И вертится как волчок. А в степи поет сверчок. Час в желании своем Измывалась над конем. Племенной рысак свалился, Охнул и пиздой накрылся. А Фелиста отряхнулась И на станцию вернулась. Ночью тихо села в поезд И отправилась на поиск Новых жертв своей пизды. Через семь часов езды Где-то вышла и пропала. С той поры ее не стало. Но я верю, уж она-то Где-то выплывет когда-то. И пока живем и дышим Мы о ней еще услышим.

3

Года два назад тому Собрались мы на дому У соседа в воскресенье, Чтоб отметить день рожденья. От закусок стол ломился В кухне шашлычок дымился. Цинандали, коньячок, Краб, икорка, балычок - Для восточных всё кровей. Именниник Аджубей, Отпрыск тегеранских баев, - Разъебай из разъебаев. Был в верхах, когда у власти Тесть его — мудак мордастый Находился, а потом За редакторским столом Пропивался, прозябал Тестя, мудака, ругал. Мы за это суку били, Говорили и курили. В полночь грусть невмоготу И как раз в минуту ту Именниник Аджубей, Приподняв развод бровей Говорит, ну а сейчас Выдам я сюрприз для вас. Бьёт в ладоши, словно бай, Тегеранский разъебай. Дверь пред нами расстворилась, И девица появилась. Голая, как правда века, Я смотрю у человека, Рядом, хуй в штанах встаёт, Чувствую и мой растёт. У девицы чудо-грудь Простынёй не обернуть. Ноги длинны, высока, Бёдра, как окорока, Над пиздою целый лес, Будто Маркс туда залез! Тут меня изгнали с кресла - Эта блядь на стол полезла, Завертела животом, Толстой жопой, а потом, Девка там в разлет присела, Точно на бутылку села, И в пизде исчезла пылкой От шампанского бутылка! Приподнялась, встала раком, Точно в дверь нацелив сраку, Сжалась, из пизды назад - Словно вылетел снаряд. А вокруг почти все дрочат, Ждут, чего еще отмочит? А она икру берёт, Между ног себе суёт, Лихо ноги раздвигает, Разъебая подзывает, Тот высовыват вмиг Свой редакторский язык. Из пизды икру берёт Отправляя прямо в рот! Замредактора однако, Усмотрел икринку в сраке Сунул в жопу её язык, За моей спиною крик: Всем из жопы доставать! Стали сраку её лизать. У меня уже печёт, Из конца уже течёт. Все уже от пота взмокли, И у всех штаны промокли. Аджубей, икрой рыгая, Всем раздеться предлагает. Через пять минут, засранцы, Мы стоим, как новобранцы. Двум сосёт она, двум дрочит, Жопой вертит — раком хочет! Среди всех ажиотаж, Как вошла девица в раж, Час ушёл на все дела, В доску всех нас заебла! Этот плачет, стонет тот, А она ему сосёт. Именинник-мудозвон, Словно выжатый лимон. — Мало мне! — кричит девица, Вот блядище — прямо львица! Мы давай все расползаться, Блядь вот — вот начнёт кусаться, Всё у всех давно упало, А она своё: Мне мало! Я её поставил раком, Сунул ей распорку в сраку, И воткнул пизде голодной, Я сифон с водой холодной! Бабе нравится гляжу. Я туда — сюда вожу, А она: — Вот хуй хорош, На Кобзоновский похож! Я водил, пока я смог, Руки отнялись, я взмок. Бросил тот сифон с водой, Между ног лёг под пиздой, Много воздуха набрался, Головой в пизду забрался, И из всех последних сил, Матку всё же укусил! Дальше в памяти провал Я почти неделю спал, А потом, знать рок такой, Потерял совсем покой. Поначалу стала сниться Эта блядская девица, Её жопа, её грудь, Хоть бы раз еще взглянуть, Как узнать, кто блядь такая? Я спросил у разъебая. Тот ответил, то ли это Фелинета, толь Фелета. Или может, что похоже? Я окаменел. О, боже! Это же она — Фелиста: Высока, стройна, плечиста, С тонким и высоким взглядом, С мощным и огромным задом. С пятым номером грудей, С головой не без идей… Я забросил все дела - Блядь, на столько завела. Слал во все концы запросы Задавал кругом вопросы, Всё искал, искал, искал Просто сумашедшим стал. И за все эти заботы, Выгнали меня с работы. По стране носился в мыле, И нашел её в Тагиле. Я, как тень за ней ходил, Всё упрашивал молил. Говорил ей, что клянусь, Если даст ебать — женюсь! Та ответила: — Согласна, Но с условием! — Всё ясно, Я давно готов на всё! Вот условие моё: Слышала от бабки Насти, В грозовую ночь в ненастье, В старом городе Тагиле, На кладбищенской могиле, Если голые ебуться - В полночь мертвецы проснутся. Выдут из сырых могил, Заорут на весь Тагил! Я хочу проверить это, Если да, то дам скелету! Я ответил: — Я готов, Сказки все про мертвецов. Прямо в тот же день точь в точь, Молнией пронзило ночь. Без пятнадцати двенадцать Мы с ней начали ебаться. Вдруг её раздался крик - Помню я кончал в тот миг. Что девицу испугало, Что в последний миг не дало? Здесь стоял огромный диск, Я взглянул на обелиск, И в мгновение, поверьте, Понял я причину смерти: Каменный смотрел с укором Спиридон Мартыныч Кторов!

4

Души умерших людей И героев, и блядей, И марксистов, и пижонов И всех прочих мудазвонов Как на тот свет прилетают Прежний облик принимают Регистрацию проходят К богу все они заходят Тот ведёт распределенье Кто, в какое отделенье Толи в рай, а толи в ад Толи просто к чёрту в зад Как решил тому так быть Ничего не изменить. Благородных он кровей Из евреев, сам еврей В общем, так, на этот раз С того света мой рассказ. Совещание у бога Времени отняло много Торопился он, все знали, Что в приёмной дамы ждали Но уж очень был не прост Разбиравшийся вопрос Год какой-то разъебай Лазает из ада в рай, Неизвестный сей мудак Превращает рай в бардак Всполошил он райских птиц, Переёб святых девиц, Старым девам тот нахал Целки все переломал, И не глядя на запрет Внёс заразу в рай минет. И такое началось Лесбиянство развелось За подругою подруга Лижут пизды друг у друга, Девы, дабы поебаться На амурчиков косятся. Гавриил, седой скопец Отрастил для них конец, И теперь мудак с усами Ходит и трясёт мудями Эта адова скотина Заебла Варфалуила Вся работа псу под хвост Да вопрос стоял, не прост Сам Дзержинский разбирался Но вопрос так и остался Год какой-то разъебай Лазает из ада в рай. Бог сказал — Всех вас уволю Дали суки аду волю Не рабочий день, а блядство То костры ели дымятся, То дрова не подвезут Хули вы торчите тут Всё играете в картишки, А сковородки, как ледышки Берия вчера замёрз Да вопрос стоял непрост. Нет вечерней переклички, Кто-то вечно пиздит спички Пятый день котлы не топят Тьма как у Лумумбы в жопе Все условия, что в рай Влез какой-то разъебай Я вам всем намылю хари — К вам господь мой Матахари — Вон все нахуй паразиты Ну-ка Харю пригласите Заходи ебёна мать Сколько ж можно ожидать Я заданье дал когда Ты шпионка иль пизда — Я разведчица мой бог Ты ведь нихуя не смог А вот я нашла его Разъебая твоего — Доложи, но не пизди — Раньше в рай переведи Обещал ведь рай в награду — Да рай теперь блядь хуже аду Нахуя тебе тот рай Чего хочешь выбирай — Рай и всё, иль не скажу — А ты хитрая гляжу Все вы суки балерины Век ебётесь как скотины Рай потом вам подавай Ладно, кто тот разъебай? — Спиридон Мартыныч Кторов — Из Тагильской, из конторы Тот, что был артиллерист, Он и тут на хуй не чист Что с ним делать, как узнала? — С Евою его застала Он набил Адаму рожу, Еву заебал в рогожу, Обоссал весь райский сад, Сейчас Джульету чешет в зад. У него такой елдак — Берию позвать сюда — Нет залупы, нет яйца, А ебётся безконца — Берию пусть член отрубит Или Кторов нас погубит Ты иди побудь при нём А я пока начну приём Ну, катись, давай иди Кто там следующий, входи В кабинет вошла девица Кругложопа, круглолица — А Фелисточка, привет Жду давно на этот свет Как доехала? — Отлично — Как вела себя? — М..М прилично Пососала Гавриилу Его новое хуило А потом Варфалуил Пару раз мне засадил Твой любимый ангелочек Засадил в меня разочек Отпустила по минету Хану Сину и Афету Зевсу в жопу я дала Хорошо себя вела — Ёб твою же ж бога мать Должен в ад тебя послать — Лучше в рай — Ну, ты даёшь Ты ж мне всех там заебёшь Хватит мне артиллериста, Тоже твоего Фелиста — Спиридон! Бог вы ошиблись Мы в Тагиле как-то сшиблись Может это было глупо, Но я помню, что залупу я отгрызла. Вы не спорте. — Он остатком рай попортил Рассуждаешь право глупо Что ему кусок залупы Если там такой хуило Как у Минина дубина Килограмма так на три <…> Из ЧеКи к тебе придут Всунут, вынут отойдут По паролю их отметишь Скажут Ч ты К ответишь После Якову дашь тоже Он еврей, и он хороший У Тагила твоего Город имени его Кто б ни клянчил в жопу дай Сталину не изменяй Скажешь сталинская жопа Пусть ебут все Рибентропа. Дав Фелисте наставленье Бог вздохнул от утомленья Грустно голову склонил Пёрнул громко и почил А Фелиста подошла В рясе божьей хуй нашла Глянула и он стареет Бог действительно еврей А на утро Гавриил Богу рапорт настрочил — Боже что она творила То послание гласило — Не сдержала слово блядь Всем подряд дала ебать Сталина заели вши <…> От чекиста Иванова Мандавошки у Свердлова Вся верхушка ВЧК Корчится от трепака Гитлера удар хватил Черчилль сифилис схватил Там такой мой бог скандал Ни один свет не видал Бог послание читает Берия мудак влетает — Кторов где Бог заорал — Он мне жопу разодрал Так воткнул Сквозь рот полезло Из глаз ручьи от боли лезли Через рот мой сал он хаять Вашу суку Матахари Носом в жопу я втыкался Да потом и надышался Матахаринским гавном Он не кончил А потом он нас обоих Хуем взял нас отпиздячил и слинял — Где сейчас он Бог трясется — Да он с Фелистою ебётся Что творят Земной Творец Саду райскому пиздец Обоссали все кругом… — Поломали снова суки Ну, за что мне эти муки Слугам всем на удивленье Принимает бог решенье Спиридона и Фелисту Оживить, немедля, быстро Вечной жизнью наградить И на землю отпустить.

5

Позапрошлою весной Я с концерта брёл домой Было звёздно и тепло Всюду капало, текло Взмок, тумана нанесло Со дворов гавном несло Визги со дворов неслись Это кошки там еблись Всюду пьяные валялись Рядом постовые шлялись В телефонной будке слева Чей-то хуй сосала дева Справа парень девку сгрёб Толи грелись толи ёб В общем, мне давил на плечи Рядовой Московский вечер Вдруг я слышу чудо пенье Было это воскресенье Предо мною божий храм Значит это пели там Я вошёл, внутри церквушки Пели Божии старушки утирая лоб, венец Входит к ним святой отец Все крестились, я стоял Вдруг меня он увидал Подошёл ко мне немного — Ты, видать, не веришь в бога — Нет, я просто так простите — Что ж, коль нравится, смотрите Может интересно вам Оглядеть наш божий храм — Если можно буду рад Он чуть-чуть шагнул назад Дверца слева отворилась Келья предо мной открылась В изголовии постели Свечи толстые горели Тени на стене дрожали Кресла мягкие стояли Он присесть мне предложил Понял я, что здесь он жил Сев в предложенное кресло Я спросил: — Мне интересно Правда, верите вы в бога? Он задумался немного, Улыбнулся и сказал — Я ведь вас сюда позвал Зная, что вопрос примерный Зададите непременно. Что ж отвечу, коль хотите Никуда вы не спешите? Как зовут вас? Я назвался, Бас его в ответ раздался — Спиридон Мартыныч Кторов Онемел я. Тот, который Всех моих поэм герой Предо мной сидел живой. Он заметил, я бледнею — Я знаком вам? Я не смею да сказать ему в ответ И решил соврать я: — Нет Он немного помолчал, Головою покачал И сказал примерно так — Может быть я и дурак Человек вы здесь случайный Но хочу расстаться с тайной Жуткий, страшный тот рассказ Я поведаю сейчас Я родился на Урале Город есть Тагил слыхали Мать моя была блядища Что другой такой не сыщешь Драл её весь наш Тагил Кто меня ей засадил Я не знаю до сих пор Пред горкома, прокурор Адвокат или ворюга В общем, мать была блядюга Рос я в этом вечном блядстве Опыта сумел набраться К десяти годам всё знал И ебать уже мечтал А пока что я дрочил Арифметику учил Мой любимейший предмет С самых с ранних детских лет Как-то мать меня застала И приёбываться стала — Дрочишь курва весь в отца Онаниста подлеца Но пойми что это вредно Дальше больше худо-бедно Оказала мать услугу Привела ко мне подругу Был у нас семейный бал Ночью я её ебал А на утро, надо статься Та пошла кругом трепаться Дескать, парень молодец У мальца такой конец. Вскоре я переебал весь наш дом, Потом квартал Принялся за весь район Слава, как церковный звон Обо мне везде лилась Вся округа завелась. Я с медалью кончил школу Завуч женского был полу Чаще всех она еблась Ею очередь велась. Как меня все обожали Никогда так не рожали В старом городе Тагиле Дряхлые дома сносили Разрастаться город стал В общем, я не зря ебал Область в очередь стояла Вдруг война всё оборвала Город со слезой во взоре Провожал когда я вскоре Дом родимый покидал Мой Тагил, и мой Урал О войне мне вспоминать Горько Вы должны понять Полное безбабье было Пухли яйца, пухло рыло Я аж в пушку хуй совал, Ствол несчастный заливал Он скользил Снаряд по дале стал лететь Мне орден дали Позже снайпер уследил В жопу пулю засадил И через четыре дня Увезли в Тагил меня В госпитале я валялся И понятно ни ебался Как-то к нам пришли детишки Принесли гостинцы, книжки Эта пела, та плясала А одна стихи читала До чего ж была мила И нежна, и весела Просто трудно передать Подошла, вдруг на кровать Рядом села, улыбнулась, Будто солнышко проснулось Я лежу себе, дрожу Мой елдак встаёт гляжу Одеяло, я аж взмок Поднялось под потолок А она вдруг мне — Скажите, Что у вас там покажите Приоткрылся я немножко — Это раненая ножка Гладит нежно и целует А из хуя сперма дует И рекой стекает чистой — Как зовут тебя — Фелистой — Можно буду Феней звать Приходи ко мне опять. Вскоре стал я жить на даче Помогал решать задачи Фене И просил немножко Гладить раненую ножку Тут пришла пора бояться Феня стала разбираться Это светит длинным сроком Я уехал ненароком Смылся с глаз и как гавно Поступил в Заготзерно Мчались годы, Стал я тузом Чуть не обзавёлся пузом И чтоб как-то жар сгонять Стал я секретарш менять Раз из отпуска вернулся И на девушку наткнулся Биллютенила Тамара То была мне божья кара Быстро в кабинет вбежала От испуга вся дрожала Я достал свой толстый член Что кончался у колен Мы до полночи еблись Незаметно увлеклись Девка та, в конце концов Оторвала мне яйцо А потом ужасным криком взвыла И залупу откусила Дальше я как будто спал Толи будто в ад попал Будто всех там переёб Берия чуть не загрёб В общем страшный, Жуткий сон, Свой рассказ прервал тут он На меня уставил взгляд Руку протянул назад И качая бородой, Подал мне сифон с водой А меня ознобом бьёт, И прошиб холодный пот — Вы не верите, гляжу Я вам что-то покажу Рясу поднял он ликуя И извлёк обрубок хуя Показал одно яйцо. <…> Я увидел он устал Встал я, и прощаться стал В угол пристально взглянул Мне с иконы бог моргнул Из угла шепнул нечистый — Скоро встретишься с Фелистой

6

Осенью в большом театре Собрались все психиатры Из шести великих стран В первый день концерт был дан, Ужин в честь начала съезда У четвёртого подъезда Пропускали всех артистов И чтецов, и куплетистов Фокусников и танцоров Был там и из МХАТа Кторов Привезли его на волге Вёл концерт Владимир Долгин Объявил он помню сцену С Кторовым, как вдруг На сцену за кулисы Врач приходит — Я прошу простить ребята Нет у Кторова ли брата Машем головой в ответ У него, мол, брата нет <…> Прикурил он, А потом мне сказал — В краю не ближнем В городе Тагиле нижнем Стал рассказывать о ней О больнице о своей Вам друзья на этот раз Передам врача рассказ В августе <…> Числа, какого я не помню Мне больного привезли Из ресторана ночью. Ну а утром <???> Я Пришёл и до обеда С ним у нас была беседа Предо мною человек С ориолом красных век Вроде всё нормально в нём Не горят глаза огнём Усмотрел я в нем, однако Сексуального маньяка А история такая В ресторане выпивая Вдруг увидел он девицу С того света, и божится Что её он раньше знал, Что у ней в пизде бывал, Что мол лазил головой Когда та была живой Что как будто шоколадку Он кусал девице матку И чтоб это доказать Просит он её позвать Говорит в её пизде, В самом маточном узле Будто видел он в тот раз Как залезешь против глаз Две икринки, два гандона, И баллончик от сифона Сам трясётся аж психует И её портрет рисует Высока с приятным взглядом Рыжевата, с мощным задом Пышногруда и плечиста, А зовут её Фелиста Впрочем, вижу полный бред Через месяц понял, нет Я не помню в день, какой Поступил ко мне больной Спиридон Мартыныч Кторов Он представился мне вдруг А в глазах сквозил испуг Я и с этим до обеда Вёл стремлённую беседу Оказалось, он дней пять, Как приехал проверять Из столицы наш приход Верующий наш народ Прибежал послушать службу Он завёл с попами дружбу И по пьянке говорил, Что когда-то знал Тагил Вспоминал Заготзерно В доме том роддом давно И моя супруга Тома Главный врач того роддома И начальство пригласило То московское светило Коммуниста отпивать Помер он как бы сказать От того, что много верил Служба шла, вдруг Взор он вперил На огромный постамент Побледнел в один момент Подбежал и ну орать — Это ж я ебёна мать После он могилу рыл, И вопил на весь Тагил Я спросил — Вы что здесь жили, Вас что раньше хоронили — Я не знаю, может быть У Фелисты бы спросить Эта сука из Тагила Мне залупу откусила Поискали бы её, У неё яйцо моё Он мне в морду хуй суёт, А куска не достаёт Я задумался в тот миг — К идиотам я привык У меня их дохуя Но ведь версия своя Есть у каждого из психов Этот цыпой ходит тихой Он шпион и прячет гад В кинофотоаппарат Тот с тупой тоской во взоре День-деньской лежит в дозоре Он не жрёт, не пьёт, не срёт Всё того шпиона ждёт И из разных двух палат Два Джульбарса с ним лежат И не виданный во век Редкий с трубкой человек На башке табак сжигает Хуй сосать всем предлагает У меня был генерал Тот Кутузова играл Так играл, что как-то раз Выбил себе нахуй глаз И Суворов был мудила Два вершка, а заводила Был на Альпах каратышь И на сраке ездил с крыш А один придурок Ваня Всё в размашку плавал в ванне И орал всё — Не мешать Мне Урал переплывать Даже свой Эйнштейн был Формулу всё выводил Скорость сжатия пизды Относительно елды В общем, каждый был отличен И вполне единоличен Здесь же был редчайший случай С точки зрения научной Два довольно взрослых дяди Об одной твердили бляди И чтоб истину узнать Я решил её сыскать Моя Томарка в юности была товарка Рассказал о ней Тамаре — Узнаю, когда-то в паре Секретаршами трудились Чуть было не подружились Как Фелиста вы поверьте Шефа заебла до смерти Помнит что арестовали И под Краснодар сослали Как-то раз под новый год Я сидел писал отчёт В кабинете было тихо За окном шатались психи Поп своим обрубком хуя Тряс с деревьев снег ликуя А Суворов жопой синей С крыш сгонял последний иней Тот что в ресторане спился Он с сифоном всё носился И орал кому воткнуть В общем, мрак и жуть и муть Вдруг звонок Тамара входит За собой девицу вводит Сразу я узнал Фелисту Взгляд прямой открытый чистый Радость из неё лилась Видно только поеблась Видеть вы меня хотели Руки чувствую, вспотели Я Тамару проводил А Фелисту усадил в кресло И поверьте с лёту Предложил я ей работу Та согласие дала Тот что был шпионом, значит Отпустить домой всех клянчит И из жопы вынул гад Кинофотоаппарат Тот, что был Эйнштейном тут Снова хочет в институт И штурмует с крыш Суворов Лишь один товарищ Кторов Об деревья бьёт елдак Да с сифоном тот мудак Носится и всюду вой Все хотят идти домой Ни черта не понимаю Психиатра вызываю — Кто их вылечил, скажите — Вы Фелисту блядь спросите Это всё её пизда Вы уехали когда Стала эта ваша блядь Психам всем пизду совать Все от счастья прямо взвыли Роли все перезабыли Только дай им поебаться Стали быстро поправляться Вроде блажь на них нашла А Фелиста вдруг ушла — Всё вам сделала я тут Говорит другие ждут Это было год назад Ну а завтра мой доклад Как при помощи пизды Психопатов лечим мы — Ну а где же та девица Пригласили, слышал в Ниццу Излечить ведь должен кто-то Заграничных идиотов — Ну а Кторов Спиридон — С хуем всё носился он — Ну а тот простите где, что у ней бывал в пизде — А тот заводик возглавляет Он сифоны выпускает Попрощался врач со мной Я тихонько брёл домой Ну а мысленно был в Ницце Ждал вестей из-за границы

7

В Лужниках не так давно Был концерт Мир, жизнь, кино В основном была эстрада Весь концерт тот шёл как надо И что нравилось ЦК Два кретина, мудака К нам в программу заезжали И концерт в манду сажали Но зато они у стойки В смысле дружеской попойки И по части потрепаться Были первыми. Я братцы Расскажу на этот раз Гоши Вицина рассказ Со своей картиной Вицин Был на фестивале в Ницце Делегаты из союза Было два киношных туза Наших три кинозвезды Те, что начали с пизды Режиссёр один в навесок Три актёра дальше пресса Во главе же прессы всей Шёл товарищ Аджубей Основным шёл фильм Хуёвский Киностудии Свердловской Должен был он с нами в месте Быть на сорок пятом месте Но фортуна улыбнулась Всё иначе обернулась И всё сделал бывший бай Главный в прессе разъебай Как-то вышли мы из зала До ушей раскрыв ебало Только что кино смотрели И от страха просто бздели Там Хичкока шла картина Сто пятнадцать жертв кретина Три часа промчались пулей, Подслащённая пилюля Кинофильм для дурака Как считает наш ЦК — И сюжет в нём не здоров Ни полей, ни тракторов Тузы в номерах стирались Так как оба обосрались Вдруг вбегает бывший бай Главный в прессе разъебай И докладывает тузам — Из советского союзу Встретил я одну девицу Блядь одну, одну тигрицу В наш её принять бы клан У меня родился план Через час все собрались Для начала наеблись Чтобы как-то убедиться Для чего она годиться Да девица всё умела Взяв хуй в рот калинку пела А когда троим сосала Даже казачок плясала Дали мы наказ девице С нами, чур, не заводится Мы свои, а не враги Делай всё, но в пол ноги А не то нас эта блядь Могла в доску заебать Мы сказали что должна Послужить стране она После ей был в руки дан Аджубея хитрый план Тот, что бил наверняка Точной визою ЦК Через час пошла девица На страну свою трудиться Первым был заёбан сэр Гран киношник Рэнэклер После вдавленный в диване Спал Марчелло Мастроянни Рядом в сперме, словно в глине Копошился сам Феллини Приказал супруге с дочкой На залупу класть примочки Шон о Конери, Джеймс бонд Член в себя убрал как зонт Лучший комик Д-Финэс Нахуй под диван залез А у старика Гобэна Хуй распух и стал с полено И зубастый Фернандель Слёг заёбанный в постель Жан-Морель и тот съебался От педрил всех отказался А у Чаплина не встал Стар, башкой ебаться стал Так с Фелистой забебался Котелок в пизде остался Плодотворной ночь была Всех Фелиста заебла Лозунг родился тогда Вив ля русс, ле гранд пизда! Всяк пробиться к ней старался Тут наш план чуть не сорвался Взбунтовались кинозвёзды Им никто не лазит в пёзды Все с Фелистою ебутся Крики кинозвёзд несутся — Мне бы захудалый хрен Стонет блядь Софи Лорен — Хуя жажду я взжит Знаменитая Бриджи А известная Гозэ Пальцем лазает в пизде Тейлор блядь Элизабет Делает коту минет Говорит Марина Влади Или мы идём к той бляди Или нахуй до обеда Я к Володеньке уеду+ Взяв брильянтов две три горсти Все пошли к Фелисте в гости Та как раз под Чарльза Шмонти Измывалась над Висконти Рядом захлебнувшись в сперме Возлежал сам Пьетро Джерни И водою из сифона Подмывался Ральф Полоне И сказали кинозвёзды — Не чета вам наши пёзды Но позвольте нам узнать Кто же будет нас ебать Потому что видим тут Год они не отойдут И ответила Фелиста — Знала я артиллериста На Урале он в Тагиле Вы бы наших попросили Проводила шоблу эту К нашему оргкомитету Наши видят план трещит У девиц внутри пищит И для бабьего капризу Шлют в Москву запрос на визу Через сутки наш пилот Приземляет самолёт Рейсом из Тагила в Ниццу Сами катят трап девицы Люк открылся и по трапу К небу взмыв в привете лапу Шёл под взглядами актёров Спиридон Мартыныч Кторов Для заправки кинозвёзд Хуй в руках блаженно нёс Так шагал его качая Бабы прыгали кончая Дружно хлопали в ладоши К хую лезли вон из кожи Шли за ним с улыбкой милой Делегаты от Тагила Каждый чинно благородно Нёс сифон с водой холодной Сувениры тагильчан Каждый был с Фелистин чан Спиридон с утра в субботу Начал бурную работу Кинозвёзд всех переёб Так что две сыграли в гроб Хуй с пиздой на этот раз Наше кино дело спас Всем давно всё стало ясно Лучший фильм единогласно Был советский наш Хуёвский Киностудии Свердловской Сам Феллини был на пятом, А Хичкок на сорок пятом Со своей пилюлей сладкой Каждый был до ебли падкий Каждый любит это дело Еблю ждёт любое тело Догадался лишь один Наш советский гражданин Дело как ты не верти Может хуй с пиздой спасти Вознесём же лавра листья Спиридону и Фелисте!

Лука Мудищев

ПРОЛОГ

О, Божий мир, что в нем творится! В нем все животное снобится, Ебется зверь, ебется скот, Ебутся птицы всех пород. Козел ебет свою козу, Кузнечик пиздит стрекозу, Свинья под боровом пыхтит, И на блохе блоха сидит. Осел ебет свою ослиху, На крыше дрочит воробей, И даже скромный муравей Пихает в жопу муравьиху! Ебутся все! Ебется гнида, Ебется бабка Степанида, Ебется лань, тюлень, олень. Ебутся все, кому не лень!

К ПРОЛОГУ

(дополнение)

Природа женщин сотворила, Богатство, славу им дала, Меж ног отверстье прорубила, Его пиздою назвала. Пизда — создание природы, Она же — символ бытия, Оттуда лезут все народы, Как будто пчелы из улья. Пизда! О, жизни наслажденье, Пизда — вместилище утех! Пизда — небес благословенье! Пизде и кланяться не грех. У женщин всех пизда — игрушка, Мягка, просторна — хоть куда, И, как мышиная ловушка, Для всех открытая всегда. Повсюду всех она прельщает, Манит к себе толпы людей, И бедный хуй по ней летает, Как по сараю воробей. Блажен, кто по ночам ебет И по утрам исправно серет. Кто регулярно водку пьет Имеет чин и в Бога верит.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дом двухэтажный занимая В родной Москве жила-была Вдова — купчиха молодая, Лицом румяна и бела. Покойный муж ее мужчиной, Еще не старой был поры. Но приключилася кончина Ему от жениной дыры. На передок все бабы слабы, Скажу, соврать вам не боясь, Но уж такой ебливой бабы Весь свет не видел отродясь! Покойный муж моей купчихи Был парень безответный, тихий И, слушая жены приказ, Ее еб в сутки десять раз. Порою ноги чуть волочит, Хуй не стоит, хоть отруби. Она ж и знать того не хочет: Хоть плачь, но все-таки еби! В подобной каторге едва ли Протянешь долго. Год прошел, И бедный муж в тот мир ушел, Где нет ни ебли, ни печали. О, жены, верные супругам! Желая быть вам лучшим другом Прошу я: хоть по временам Давайте отдыхать хуям! Вдова, не в силах пылкость нрава И женской страсти обуздать, Пошла налево и направо И всем, и каждому давать. Ебли ее и молодые И старики и пожилые - Все, кому ебля по нутру, Во вдовью лазили дыру. О вы, замужние, о вдовы, И девы (целки тут не в счет), Позвольте мне вам наперед Сказать про еблю два-три слова. Ебитесь все вы на здоровье, Отбросив глупый, ложный стыд - Позвольте лишь одно условье Поставить, так сказать, на вид: Ебитесь с толком, аккуратней - Чем реже ебля, тем приятней, Но боже вас оборони От беспорядочной ебни! От необузданности страсти Вас ждут и горе, и напасти, И не насытит вас тогда Обыкновенная елда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Три года ебли бесшабашной, Как сон для вдовушки прошли, И вот томленье муки страстной, И грусть на сердце ей легли. Её уже не занимало, Чем раньше жизнь была полна, Кого-то тщетно все искала, И не могла найти она. Всех ебарей знакомы лица, Их ординарные хуи Приелись ей, и вот вдовица Грустит и точит слез струи. И даже в ебле же обычной Ей угодить никто не мог: У одного — хуй неприличный, А у другого — короток. У третьего — уж тонок очень, А у четвертого — муде Похожи на качан капусты И больно бьются по манде. То сетует она на яйца — Не видны, словно у скопца, То хуй не больше, чем у зайца… Капризам, словом, нет конца. Вдова томится молодая, Вдове не спится — вот беда, Уж сколько времени, не знаю, Была в бездействии пизда. И вот по здравому сужденью Не видя толку уж ни в ком, Она к такому заключенью Пришла раскинувши умом: "Мелки в наш век пошли людишки — Хуев уж нет — одни хуишки, Но нужно мне, иль так иль сяк, Найти себе большой елдак! Мужчина нужен мне с елдою, Чтобы когда меня он еб, Под ним вертелась я юлою, И чтоб глаза ушли на лоб. Чтобы дыханье захватило, Чтоб зуб на зуб не попадал! Чтоб все на свете я забыла, Чтоб хуй до сердца доставал." О вдовы — бляди всего света, Уж знать, зашла моя планета, Теперь не ется больше мне В родной и близкой стороне. Ни днем, ни ночью нет покоя, Вдова решила сводню звать. Мужчину с длинною елдою Уж та сумеет отыскать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В Замоскворечье, на Полянке Стоял домишко в три окна. Принадлежал тот дом мещанке Матрене Марковне. Она Жила без горя и печали, И эту даму в тех краях За сваху ловкую считали Во всех купеческих домах. Но эта тихенькая жрица, Преклонных лет уже девица Свершая брачные дела Прекрасной своднею слыла. Иной купчихе — бабе сдобной, Живущей с мужем-стариком, Устроит Марковна удобно Свиданье с ебарем тайком. Иль по другой какой причине Жену свою муж не ебет, Та затоскует по мужчине - И ей Матрена хуй найдет. Иная, в праздности тоскуя, Захочет для забавы хуя, Матрена снова тут как тут, Глядишь — бабенку уж ебут! Порой она входила в сделку: Иной захочет гастроном Свой хуй полакомить — и целку К нему ведет Матрена в дом. Матрена все подворье знала, Умела залечить манду, Мочой бобровой торговала И целкой делала пизду. И вот за этой, всему свету Известной сводню тайком Вдова отправила карету И ждет Матрену за чайком.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Вошедши, сводня поклонилась, На образа перекрестясь, Хозяйке чинно поклонилась И так промолвила, садясь: "Зачем прислала, дорогая?! Али во мне нужда какая? Изволь, хоть душу заложу, А уж тебе я угожу! Коль хочешь, женишка спроворю, Иль просто чешется пизда? Я в этот раз такому горю Могу помочь, как и всегда. Без ебли, милая, зачахнешь, И жизнь вся станет не мила, Но для тебя я припасла Такого ебаря, что ахнешь!" “Спасибо, Марковна, на слове, - На это молвила вдова, - Хоть ебарь твой и наготове, Но пригодится мне едва. Мне нужен длинный хуй, здоровый, Не меньше, чем восьмивершковый, Не дам я малому хую Посуду пакостить свою!" Матрена табачку нюхнула, И, помолчав минуты две, О чем-то глубоко вздохнула И так промолвила вдове: "Трудненько, милая, трудненько, Такую отыскать елду, С восьми вершков ты сбавь маленько – Тогда, быть может, и найду. Есть у меня тут на примете Один парнишка. Ей-же-ей, Не отыскать на белом свете Такого хуя у людей! Сама я, грешная, смотрела Намедни хуй у паренька. И, увидавши, обомлела - Как есть пожарная кишка! У жеребца — и то короче, Ему не то что баб скоблить, А — будь то сказано не к ночи! - Лишь впору им чертей глушить. Сам парень видный и дородный, Тебе, красавица, под стать, Происхожденьем благородный - Лука Мудищев его звать. Но вот беда: теперь Лукашка Сидит без брюк и без сапог - Все пропил в кабаке, бедняжка, Как есть до самых до порток." Вдова в волнении внимала Рассказам сводни о Луке И сладость ебли предвкушала В мечтах о дивном елдаке. Не в силах побороть волненья, Она к Матрене подошла И со слезами умиленья Ее в объятья привлекла. "Матрена, сваха дорогая, Будь для меня ты мать родная: Луку Мудищева найди И поскорее приведи! Дам денег, сколько ты захочешь, А ты сама уж похлопочешь, Одеть приличнее Луку И быть с ним завтра к вечерку". "Изволь, голубка, беспременно К нему я завтра же пойду, Экипирую преотменно, А вечерком и приведу." И вот две радужных бумажки Вдова выносит ей в руке, И просит сводню без оттяжки Сходить немедленно к Луке. Походкой быстрой, семенящей, Матрена скрылася за дверь, И вот моя вдова теперь В мечтах о ебле предстоящей.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

В ужасно грязной и холодной Каморке возле чердака Жил в вечно пьяный и голодный Штык-юнкер выгнанный, Лука. В придачу к бедности безмерной Лука имел еще беду, - Величины неимоверной Семивершковую елду. Ни молодая, ни старуха, Ни блядь, ни девка-потаскуха, Узрев такую благодать Ему не соглашались дать. Хотите нет, хотите верьте, Но про Луку носился слух Что он елдой своей до смерти Заеб коров однажды двух. И с той поры, любви не зная, Он одиноко в свете жил И, хуй свой длинный проклиная, Тоску-печаль в вине топил. Но тут позвольте отступленье Мне сделать с этой же строки, Чтоб дать вам вкратце представленье О роде-племени Луки. Весь род Мудищевых был древний, И предки нашего Луки Имели вотчины, деревни И пребольшие елдаки. Из поколенья в поколенье Передавались те хуи, - Как бы отцов благословенье, Как бы наследие семьи. Один Мудищев был Порфирий, При Иоанне службу нес И, поднимая хуем гири, Порой смешил царя до слез. Покорный Грозного веленью, Елдой своей, без затрудненья Он раз убил с размаху двух В опале бывших царских слуг. И даже он царю наскучил, И грозный враг его замучил: К коню за яйца привязал И прах по полю разметал. Второй Мудищев звался Саввой - Картечью шведов угощал, А после боя под Полтавой Он хуем пушки прочищал. Да, славная была картина, Когда домой он приезжал, И все три четверти аршина Своей супруге заправлял. При матушке Екатерине, Благодаря своей хуине Известен был Мудищев Лев, Красавец, генерал-аншеф. Вот вам еще один набросок, Чем славен был наш генерал, Без всякого смущения в доску Он хуем гвозди забивал. За удалые эти штуки Ему вручала прямо в руки Крест золотой сама царица, Решившись с ним совокупиться. Сказать по правде — дураками Мудищевы всегда слыли Зато большими елдаками Они похвастаться могли. Но все именья, капиталы, Спустил Луки распутный дед, И наш Лукаша, бедный малый, Был неимущим с детских лет. Судьбою не был он балуем, И про него сказал бы я: Судьба его снабдила хуем, Не давши больше ни хуя!