В зоне риска. Интервью 2014-2020

– Юрий Михайлович, вас часто причисляют к касте русофилов, почвенников, которым не по пути с западниками. Что вы можете ответить на это?

– Да, я русский писатель. А какой ещё? Во-первых, я пишу по-русски. Во-вторых, происхожу, как и Есенин, из рязанских крестьян. Обе родовые ветви. Я ещё помню, как моя бабушка в городской квартире сучила нить на веретене. По мироощущению я русский человек. Если это недостаток, как считают некоторые мои критики и литературные недруги, простите! Но не надо думать, что в России быть русским – это привилегия. Становой народ в нашей «империи наоборот» всегда грузили по полной, до отказа, как ломовую лошадь, но на всякий случай придерживали, чтобы не занёсся. Власть при царе, при большевиках, да и сегодня относилась к русским с опаской. Большой народ, вдруг взбрыкнёт… И тот национальный эгоизм, который прощается другим народам нашей многоплеменной державы, русским не спускают. Сказать, что это совсем неправильно, тоже нельзя. Помните, один хороший русский писатель пригрозил, что Россия выйдет из СССР? И где теперь СССР? Однако если припечёт, то сразу вспоминают про русских. Вот и теперь: Новороссия, русский мир… Я не прошу для нас особого статуса, но и не хочу, чтобы русских считали этническим вакуумом, в котором другие народы осуществляют свои намерения.

– Вы можете назвать себя разумным консерватором?

– Конечно.

– А почему вы так опасливо относитесь к либералам, выставляя против них шипы?

– Не только к либералам, но и к крайним националистам. Либералы ради свободы готовы пожертвовать Россией, крайние националисты готовы ради России пожертвовать свободой. На мой взгляд, надо искать какую-то середину и находить общий язык. И без России нельзя, и без свободы плохо. Если в других цивилизациях либерализм – это система ценностей, то в России он носит какой-то гормональный характер. Сейчас это заметно в отношении к Украине. Чистая биохимия. Например, недавно я сижу рядом с Макаревичем на эфире у Любимова, и певец молвит: «Вот, смотрите, только что в Великобритании прошёл плебисцит об отделении Шотландии, где сепаратисты проиграли – и всё спокойно. Никакой войны. Надо учиться!». Я отвечаю: «Позвольте, и в Новороссии прошёл плебисцит, только с обратным результатом. Почему же не спокойно? Киев должен был сказать: «Мы – европейская страна, и мы, согласно демократическим принципам, принимаем итоги референдума. А они из пушек по детям!» Макаревич посмотрел на меня как на ненормального. Ему, гормональному либералу, даже в голову не приходит принять результат референдума, если он ему не нравится. И зачем нам такой либерализм? Я же не виноват, что их буквально колбасит от всего, что укрепляет русский мир и Россию. А когда страна накреняется, они счастливы, в душе расцветает сирень. Такая болезнь. К врачу надо бы…

– Выходит, именно либералы помогли Ельцину взять власть в свои руки?

– А кто, марсиане? Они и американцы.

– Вы тоже считаете, что Америка сыграла большую роль в развале экономике страны?

– Я хорошо помню ту эйфорию, которая была в 1991 году, помню и табуны американских советников в наших министерствах и ведомствах. Глава нефтяного блока, некто Бревнов, летал в Россию на работу из Нью-Йорка. Забыли? Помню, Старовойтову в эфире спрашивают: «А если б путч удался?» Она, лучась, отвечает: «Всё было предусмотрено. Нас ждали машины, чтобы отвезти в американское посольство, а оттуда выдачи нет…» Такое не забывается. Конец августа 91-го застал меня в Коктебеле. Пока было неясно, чья возьмёт, украинские коллеги на всякий случай говорили по-русски и даже предлагали сделать Крым общим. Как только победила демократия, они перешли на «мову» и заявили, что Крым теперь только украинский. «Как же так, ведь мы вам фактически его подарили!» – воскликнул кто-то. И, кажется, Павло Мовчан брякнул: «А не надо быть козлами»! Теперь отвечаю ему теми же словами.

– Скажите, расстрел Белого дома, это тоже наш позор?

– Конечно, позор, который мог остаться безнаказанным только благодаря поддержке Запада. Хотя в самой Америке президента, разбомбившего Конгресс, точно казнили бы. А наша либеральная пресса, которая сейчас рыдает о произволе полиции на Болотной площади, демонизировала требования того парламента, издевалась над ним, звала Ельцина к насилию. Но парламент требовал тогда именно то, что сделал и делает Путин: обуздание олигархов, восстановление суверенитета страны, самостоятельная внешняя и внутренняя политика, отстранение от кормила демокрадов, пересмотр жульнической «прихватизации»… Впрочем, до этого ещё руки не дошли, а народ ждёт… И когда сейчас кто-то рыдает о плохой демократии в России, я спрашиваю: «А что вы делали в октябре 1993 года? Ага, аплодировали танкам, радовались, что исполнительная власть удавила представительскую! Так чего вы хотите сегодня? В большой политике ошибки совершаются легко, а исправляются тяжело и долго. Потерпите!»

– Юрий Михайлович, но если взять всех русских классиков, то для них Родина и государство были разные вещи.

– Это не совсем правильно, это один из мифов.

– Ну, возьмите хотя бы творчество Фёдора Достоевского…

– Тогда почему он встречался с царствующими особами и поддерживал многие действия власти? Да и Пушкин поменял с годами свои радикальные взгляды на монархию. Конечно, Родина и государство – разные вещи, но, так устроена жизнь: государство, власть – это сиюминутная форма существования вечного Отечества. И борясь с недостатками власти, надо это помнить. Я ненавидел ельцинский режим, но мне никогда бы не пришло голову звать на помощь китайцев. В идеале власть должна стремиться к тому, чтобы в сознании гражданина она сливалась с понятием Отчизны, но на практике это недостижимо. Радуйтесь, если власть хотя бы движется в этом направлении.

– А если бы вы думали по-другому, вошли бы в нынешний совет по культуре при президенте?

– Наверное, не вошёл бы и не стал доверенным лицом. В ельцинскую пору я отказывался от любых предложений.

– Но ведь Владимир Путин – протеже Бориса Ельцина…

– А Александр Освободитель – сын Николая Палкина. И что? Курс политика не всегда зависит от того, кто вручил ему скипетр. Путин взял эту власть и развернул Россию в иную сторону. Потому что впереди была пропасть…

– Выходит, не будет Путина – не будет России?

– Почему не будет? Будет! Но какая? Вот вопрос… От личности зависит очень многое. Думаю, поживи дольше Андропов или приди к власти не бормотун Горбачёв, а скажем, человек дела Романов, реформы всё равно начались бы, они созрели, но явились бы не в виде самопоношения и самопогрома… Об итогах царствования судят по тому, что сделал и кому передал власть…

– А теперь от политики, если вы не против, перейдём к Году культуры. Что он дал реально России, или это оказалась очередная кампания?

– Я смотрю на это просто. На культуру всегда денег не хватает, поэтому в Год культуры даже самый жадный министр финансов вынужден раскошелиться. Уже хорошо. Но ещё надо смотреть, на что пошли деньги. Вот сделали колоссальный ремонт в старинном псковском театре, где были прогнившие полы, и крысы за кулисами бегали. Но в день открытия показали похабщину с голыми пионерками по мотивам «Графа Нулина». Местная интеллигенция выла от ужаса…

– Что вы имеет против обнажённых красивых актрис?

– Если бы красивых… (Смеётся.)

– Следовательно, в 2015 году, который объявлен Годом литературы, ваша газета получит «ого-го»…

– Никакого «ого-го» мы не получим, потому что всё отдано на откуп Роспечати, в писательской среде её прозвали «Агенпоп». Союзы писателей там почти не участвуют. О симпатиях «Агенпопа» я уже говорил. Я не против этого направления в литературе, но делать его мейнстримом по крайней мере недальновидно.

– А как вы относитесь к Захару Прилепину?

– Нормально, но шанс стать лидером поколения он упустил – не развивается, пишет от книги к книге всё неряшливее. Его дар деградирует, думаю, по причинам морального свойства. Уверяю, он нас ещё удивит своими странными с точки зрения нравственности поступками. К тому же, нельзя расписаться сразу во всех гонорарных ведомостях…

– Но если взять вашу раннюю прозу, она тоже сильно отличается от нынешней, где вы прибегаете с синтезу разных жанров и язык приобретает афористический стиль с сатирическим оттенком. Откуда возникла эта сатира? Вы её раньше прятали?

– Сатира была и в «Ста днях…», и в «ЧП районного масштаба» – с инсценировки этой повести, кстати, начиналась «Табакерка». Когда меня вызывали в ГлавПУР, то ругали не за выданные военные секреты, а за иронию по отношению к армейской жизни. Я всегда был смешливым. Распутин как-то мне сказал: «Что вы смеётесь? Вы же не Гоголь!» Да, не Гоголь, но мне смешно… Я, кстати, с пародий начинал.

– Почему перестали сочинять стихи?

– Потому что стихи – это в первую очередь состояние души.

– Но ведь в последние годы вы увлекались и эротикой. Взять хотя бы пьесу «Хомо Эректус», которая сегодня идёт в Театре сатиры, где вас почему-то не смутило, что главный герой стоит обнаженный в центре сцены.

– Эротикой не увлекаются, её или умеют писать, как Бунин, или не умеют, как большинство. Но в моей пьесе этого нет, а запретить режиссёру я не мог, поскольку не цензор. Кстати, больше всего меня ставят во МХАТе им. Горького. Недавно состоялась премьера моей новой пьесы «Как боги». Поставила сама Татьяна Васильевна Доронина. Вообще-то, в Москве у меня идёт шесть пьес, но театры, сориентированные на «Золотую маску», «Новую драму», меня не ставят, считая слишком реалистичным и русским. Честно сказать, газета мне как писателю иной раз мешает: печатаем, скажем, критическую статью про спектакль, режиссёр сердится – и к нему уже с новой пьесой не пойдёшь. Что делать? Писать такие пьесы, чтобы к тебе приходили. Вообще, я с сожалением смотрю на молодых авторов, не выдержавших испытания издательским авансом и спешащих отдать рукопись в печать. Если вещь нужно писать два года, значит и пиши два года, иначе выйдет уродец. Книга должна получиться такой, чтобы её хотелось не только прочитать, но и перечитать. Навязывать чепуху у нас умеют, достаточно взглянуть на короткие списки «Букера»… А вот если книгу хочется перечитать, посоветовать друзьям, детям… Тогда, дорогой писатель, добро пожаловать в классики!

Беседовала Любовь ЛебединаГазета «Трибуна», ноябрь 2014 г.

Эту схватку проиграть нельзя. На кону – Россия!

Сегодня автору «ЧП районного масштаба», «Грибного царя», «Гипсового трубача» и многих других любимых народом произведений исполняется 60 лет.

«Ну, погорячился…»

– …Юрий, а давайте интервью – не про ваш юбилей?

– Попробуем.

– Я не так давно ездил в Донбасс. Вернулся – и вот думаю: почему лишь каплями просачиваются в Новороссию мастера искусств, писатели? Там уже побывали Кобзон, Александр Ф. Скляр, Прилепин, Пореченков, Шурыгин. А почему другие не едут?

– Ну, потому что фронтовые бригады должен кто-то организовывать. Они сами по себе не создаются. Это серьёзная работа. Надо подобрать людей, которые этого хотят, которые это умеют. Надо организовать их переезд, надо это профинансировать. Вот как это было, когда в Афганистан ездили.

– Ну, тогда ЦК КПСС, ЦК комсомола этим занимались.

– Да, и творческие союзы очень активно работали. Пока мы были под американцами, вроде они и не нужны были, а теперь…

– Стойте! Как мы были под американцами?

– А так! У нас все 1990-е годы не было ни внешней политики своей, ни суверенитета. Скажите спасибо нашим либералам. До сих пор, когда вспоминаю Козырева и Гайдара, хочется найти свою старую рогатку. И президент Путин это признаёт, что мы сравнительно недавно вернули реальный суверенитет.

– Нет, он признаёт, что агенты ЦРУ сидели в Кремле где-то, но чтобы нас оккупировали американцы…

– Я говорю не об оккупации, а об отсутствии суверенитета. То есть решения принимались несамостоятельно, по указке. Как только стали принимать самостоятельно, «эге!» – сказал Барак Хусейнович – и начались эти санкции.

– Как-то вы слишком образно, Юрий, про это говорите.

– Это я ещё сдерживаюсь. Кстати, в Америке снова разрешили называть негров неграми…

– Это к чему?

– Просто так.

– Ну, ясно… Знаете, даже обидно было… Вот мы едем, едем и я смотрю – там указатель – Краснодон. Я думаю: вот здесь молодогвардейцы боролись с фашистами, а после войны Александр Фадеев приезжал, собирал материал для своего романа.

– Я знаю, Сергей Шаргунов хочет что-то о Донбассе написать. Видимо, Захар Прилепин тоже что-то напишет. Но желательно, чтобы не сразу набело. А то нынешние писатели прозу с фейсбуком путают. Фадеев-то «Молодую гвардию» долго писал – старался.

СССР подорвался на бомбах

– А вот ваше чутьё писательское что подсказывает? Дальше – опять война?

– Думаю, до мира далеко. То, что произошло с Украиной четверть века назад, Лев Николаевич Гумилёв назвал бы зигзагом истории. Это такие события, которые происходят вопреки объективным геополитическим законам и логике. Но так сложились субъективные обстоятельства. Рано или поздно этот зигзаг распрямится. Так вот, распад Советского Союза по административным границам, а не по историческим и культурно-этническим, привёл к тому, что были заложены бомбы под тогдашнее разграничение, которые начали взрываться. Первым взорвалось Приднестровье. Следом Осетия, Абхазия. Вот теперь дошла очередь до Украины.

– А если позвать сапёров, и эти бомбы обезвредить…

– Как? Они не могли не взорваться, эти бомбы. Потому что в суверенных государствах, которые все без исключения стали развиваться как этнократические режимы, оказались довольно крупные русские общины. Там живут русские люди, у них менталитет примерно такой же, как у нас. Русский харьковчанин мало отличается от ставропольца, а русский эстонец от псковича. Поэтому сделать из них украинцев, как и из русских в Приднестровье сделать румын, невозможно.

Напомню, наши либералы (где моя рогатка?) все 1990‐е годы потакали утверждению этих этнократических режимов. Тогда во власти у нас были люди, называвшие Россию «Эта страна». Короче: «этастранцы». Мы содержали за счёт дармовых нефти и газа националистов Украины, мы содержали за счёт транзитов и различного рода транспортных услуг националистические режимы Прибалтики и так далее. Что, в Москве тогда не знали об эсэсовской ностальгии во Львове или Риге? И это делалось специально.

– Да ладно… Не может быть!

– Нет, не ладно! Люди, которые сидели в 1990-е годы в Кремле, считали, что «эту страну», эту «империю зла» они частично разрушили, а теперь её нужно обложить по периметру враждебными режимами. Если бы с самого начала сказали, допустим, Прибалтике: не дадите избирательные права русским – не получите цветных металлов. А если бы Украине сказали: не прекратите морить людей своим «мовоязом» – будете платить за газ, как Европа. И что? Не было бы никаких энократических режимов. Рухнули бы. Я, кстати, писал об этом ещё в 90-е, сейчас вышел двухтомник моих интервью, и вот если полистать первый том – там всё написано. Когда-то нажим на русских должен был вызвать сопротивление. Вот и появились Преднестровье, Абхазия, теперь – Донбасс и Луганск. Кстати, я бы на месте прибалтов задумался, что лучше: кочевряжиться над «оккупантами» или жить в мире…

– И что – другого не было дано?

– Если бы Украина была федеративной, если бы русские в Одессе, в Харькове, в Донбассе, в Луганске могли спокойно говорить по-русски и праздновать 9 мая, любить Жукова, а не галицийского Бандеру, – эта страна могла бы просуществовать очень долго. Как, например, существует Бельгия, разноплемённая и разноязыкая. Как ни странно, наши «этастранцы», желая окоротить Россию, в конечном счёте разбудили русское самосознание и в центре, и на местах, привели к консолидации русского мира, который существовал, но по разные стороны границ и тихо… Началось сращивание разъятого русского мира. Этого не остановить, хотя будут пытаться, возможно, из Кремля. Но даже Австрия была вынуждена превратиться в сначала в Австро-Венгрию, а потом дело пошло уже к Австро-Венгро-Славии. Но прогремел выстрел в Сараеве. Уверен, однако, что такие же превращения ждут Прибалтийские лимитрофы. Литовская Русь уже, кстати, была.

…И о риторике войны

– Некоторые писатели сетуют, что цензура поднимает голову в России… А вы как считаете? Вам кто-то запрещает писать, говорить, выступать?

– Мне нет. О наступлении цензуры говорят либералы, а они странные люди. Я наших либералов называю гормональными.

– Как?

– У них нет системы идей, совокупного взгляда на мир, а есть какое-то органическое неприятие «этой страны», непонимание её интересов. Когда они были у власти в 90‐е, цензура была, на НТВ Гусинского человеку с русским менталитетом и лицом вообще было не прорваться. Слово «патриот», если помните, было ругательным. В 1993 году после того, как я опубликовал единственную в центральной прессе статью против расстрела Белого дома – «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» – меня прикрыли везде, где можно и повыбрасывали из учебников, энциклопедий и так далее.

– Так я не про тогда, а про сейчас!

– Чтобы понять, есть ли цензура, надо «тогда» сравнить с «сейчас». Я, как главный редактор «Литературной газеты», с цензурой не сталкиваюсь, никто мне не говорит, что это надо печатать, а это – нет. В последний раз Чубайс жаловался главному акционеру, что «ЛГ» его щиплет. Но это было давно. Как писатель я вообще цензуры не чувствую. Наоборот, просят: поострей, Михалыч! Да, наша информационная риторика стала жёстче. Но это специфика войны. Мы находимся в состоянии войны информационной.

Почти весь Запад принял в отношении нас абсолютно манихейскую, чёрно-белую модель – мол, вот эти хорошие, в Киеве, а вот эти сепаратисты, террористы… А мы, значит, будем на этом фоне розовую полифонию разводить? Тогда всё проиграем. А на кону сейчас Россия. Если не удастся остановить коричневый вал, который идёт с Украины, если у нас под боком образуется спонсируемое и вооружаемое Западом квази-фашистское или фашистское государство, – это будет катастрофой. Луганск придёт в Москву. Почему наши либералы не считают профашистский режим на Украине злом, я не понимаю. Чего они дожидаются? Хрустальных ночей в Киеве, или Харькове? Жёлтых звёзд на одежде и лагерных номеров на коже? Если ради победы над поднимающим голову фашизмом нужно ужесточить риторику информационную, спрямить какие-то характеристики, говорить шершавым языком плаката – это нормально, и никакого отношения к свёртыванию свободы слова не имеет.

– О чём ещё вам думается в ваши юбилейные дни…

– Мы же не хотели говорить о юбилее!

– Не удержался…

– Думаю, как рассадить всех друзей, которые придут меня поздравлять, чтобы всем хватило выпить и закусить.

– А ещё?

– О том, что мы не имеем права потерять тот хрупкий социальный мир, который сейчас сохраняется в России. Посмотрел «Солнечный удар». Михалков, конечно, – талантище, человечище и глыбища, но из фильма непонятно, почему произошла революция, если в России было всё так хорошо. Почему мальчик Егорий стал душегубом, потопителем России и русских офицеров? Британец Дарвин, евреи Землячка и Бела Кун с толку сбили? Слишком просто. Сейчас мы, кажется, повторяем ту же ошибку. Возможно, с Рублёвки социальный мир в Отечестве и кажется незыблемым, но это не так. Слишком велик разрыв между бедными и богатыми, слишком многие поступки власти необъяснимы, слишком обнаглел верхний класс…

– Что за верхний класс?

– Те, кто разбогател на приватизации, на взятках, раздулся на природном газе… Пусть оглядятся, возможно, мальчик Егорий уже работает у них садовником…

Мои герои – на сцене!

– Юрий, в последние недели герои Полякова, извините, не слезают с экрана и со сцены. Это что, специально к вашему 60-летию? «Как боги» Татьяна Доронина поставила. Потом «Грибной царь» на канале «Доверие»…

– Ну, естественно, любой юбилей предполагает какой-то смотр достижений, скажем так. Хотя что-то просто совпало. Премьера моей новой пьесы «Как боги» во МХАТЕ им. Горького у Дорониной планировалась на конец прошлого сезона… Фильм «Грибной царь» Михаил Мамедов снял года 4 или 5 назад. Но там была какая-то чисто юридическая закавыка, вот только сейчас лента попала на экран. И я, конечно, благодарен каналу «Доверие», что они его показали. На канале «Культура» покажут ещё раз фильм «Козлёнок в молоке», который поставил Кирилл Мозгалевский. Может быть, что-то ещё покажут. По моим книгам ведь снято много фильмов, практически все мои вещи экранизированы. Сейчас вот веду переговоры об экранизации «Гипсового трубача». И спектаклей тоже много идёт – только в Москве шесть.

– А по России?

– Думаю, где-то в 35-40 театрах. Это много. Я могу сказать без ложной скромности, что никого из современных драматургов так не ставят. Тем паче на большой сцене.

– Вы всегда любили в прежние годы по провинции ездить…

– А я и сейчас езжу. Вот мы с женой Натальей посмотрели «Как боги» в Туле, в Белгороде, во Владикавказе, в Ереване, в Пензе. Побывали в Венгрии, они поставили «Хомо Эректус» – очень смеялись венгры. МХАТ свозил «Грибного царя» в Китай. И там был смешной разговор. Вообще в Китае я весь переведён, меня там любят.

– Почему?

– Им интересно то, что я пишу. Там много китайцев, которые по-русски говорят, которые учились у нас – они подходят и говорят: какие вы счастливые, у вас со сцены можно говорить о коррупции, о злоупотреблении властью, можно критиковать власть, можно иронизировать, смеяться даже над ней, сердечной. Я спрашиваю – а у вас нельзя? Нет, отвечают, нельзя. Зато у вас, говорю, коррупционеров расстреливают! – Улыбаются и кивают: Да, расстреливают, но со сцены нельзя…

– Какие, Юрий, у вас смешные разговоры.

– А жизнь вообще – штука смешная. Если бы не смерть в конце…

Чего ещё ждать от этого писателя?

– А сами себе на юбилей вы что подарили?

– Скорее – читателям. 13 ноября издательство АСТ представит первый том моего десятитомного собрания сочинений, которое будет выходить в течение трёх лет. Выходит сборник моих пьес «Как боги» – семь пьес о любви. Заканчиваю новую пьесу для Театра сатиры. И ещё – новый роман, который выйдет в будущем году в издательстве АСТ и в сокращении в двух номерах журнала «Москва». Роман, я думаю, вы прочитаете с особым интересом.

– О чём он?

– Как всегда, о человеческих отношениях, о любви… Но действие происходит в журналистской среде. Меня интересует судьба журналиста, который в конце 1970-х – в начале 1980-х пошёл в поход за правдой, за честным словом – и где он оказался сейчас.

Но события происходят в двух временных пластах. Это 1988-й – разгар перестройки – и сегодняшний день. И вообще это роман о перестройке. Эта эпоха в литературе не отражена по-настоящему. Говорить о перестройке во время самой перестройки было непросто. Мы написали с Евгением Габриловичем, классиком советского кино, сценарий о перестройке в 1987 году. И на Мосфильме его тогда закрыли. Потому что наш прогноз о том, что происходит в обществе и чем всё закончится, был неутешительный, хотя абсолютно точный – всё потом подтвердилось.

– Так вы всё знали?