Расколдовывая Юнга: от апологетики к критике

В. МЕНЖУЛИН. РАСКОЛДОВЫВАЯ ЮНГА: ОТ АПОЛОГЕТИКИ К КРИТИКЕ

УДК 159.9.019 ББК 88.1 М50

Научный рецензент доктор психологических наук, профессор, член–корреспондент АПН Ук­раины, зам. директора Института психологии имени Г.С.Костюка АПН Украины Н.В. Чепелева

В книге кандидата философских наук, доцента Международного Соломо­нова Университета Вадима Менжулина рассматривается зарождение и разви­тие традиции критического осмысления личности и учения влиятельного швей­царского психолога и психиатра Карла Густава Юнга (1875–1961). Это первая в отечественной литературе попытка обобщить и систематизировать резуль­таты работы группы западных историков науки последней трети XX столе­тия (А. Элленбергера, П Хоманса, Ф. Шаре, П Бишопа, Р Нолла и др.), внес­ших весомый вклад в определение подлинного научного и социального статуса юнгианства. Автор останавливается и на специфике отечественного восприя­тия аналитической психологии Юнга.

Книга рассчитана на психологов, философов, социологов, культурологов, — всех тех, кто интересуется историей психологической мысли и ее влиянием на общественную жизнь.

Менжулін В.І. М50 Розворожуючи Юнга: від апологетики до критики — K.: Сфера, 2002. — 207 с. — Рос. мовою. ISBN 966–7841–44–8

У книзі кандидата філософських наук, доцента Міжнародного Соломонового Університету Вадима Менжуліна розглянуто зародження та розвиток традиції критичного осмислення особистості та вчення впливового швейцарського пси­холога і психіатра Карла Густава Юнга (1875–1961) Це перша у вітчизняній літературі спроба узагальнити та систематизувати результати роботи групи за­хідних істориків науки останньої третини XX сторіччя (А Елленбергера, П Хоманса, Ф Шаре, П. Бішопа, Р Нолла та ін.), які зробили вагомий внесок у визначення справжнього наукового та соціального статусу юнгіанства Автор зупиняється також і на специфіці вітчизняного сприйняття аналітичної психо­логи Юнга Книгу розраховано на психологів, філософів, соціологів, культурологів, — усіх, хто цікавиться історією психологічної думки та її впливом на громадське життя

ББК 88.1

ISBN 966–7841–44–8

© В Менжулін, 2002 © Видавництво «Сфера», макет, 2002

Оглавление

От автора 17

Предисловие 17

ГЛАВА I. Анри Элленбергер и открытие исторического Юнга 17

ГЛАВА II Метаморфозы и символы нарциссизма 157

ГЛАВА III. Украинский Юнг 157

Библиография 196

От автора

Эта книга обязана своим появлением многим людям. Зна­комство и интенсивное общение с д–ром Ричардом Ноллом сыграло решающую роль в формировании моего нынешнего понимания личности Карла Густава Юнга и его учения. Основ­ную часть кники я написал в феврале — августе 2000 г., рабо­тая при департаменте истории науки Гарвардского университе­та (Кембридж, штат Массачусетс) в качестве стипендиата программы академических обменов им. Вильяма Фулбрайта (США). Я бесконечно признателен всем тем, кто помог мне совершить этот незабываемый исследовательский вояж: быв­шему и нынешнему руководителям программы им. Фулбрайта в Украине — д–ру Вильяму Глисону и д–ру Марте Богачевской–Хомяк; сотрудникам программы — Ольге Корпало и Татьяне Питяковой; Кэти Тремпер и Ванессе Ланье, заботливо опекав­шим меня от имени американского Совета по международным научным обменам (CIES), а также Вере Терновской (отдел прессы, образования и культуры Посольства США в Украине). Непос­редственно в Гарварде весьма стимулирующим для меня оказа­лось общение с моим академическим спонсором — профессо­ром Анни Харрингтон. Я прекрасно осознаю, что вряд ли добился бы успеха в состязании за право получить столь престижную стипендию и работать в столь престижном учреждении, если бы мой проект не был поддержан все тем же Ричардом Нол­лом, а также профессором Алексеем Михайловичем Руткевичем (Институт философии РАН, Москва) и исполнительным секретарем Ассоциации психиатров Украины Семеном Фишелевичем Глузманом. Д–ру Глузману я обязан и идеей опублико­вать результаты моего исследования в виде отдельной книги. Необычайно радостным и почетным для меня оказалось согла­сие директора издательства «Сфера» Зиновия Павловича Анто­нюка воплотить эту идею в жизнь. Я глубоко признателен всем сотрудникам издательства, принимавшим участие в реализа­ции этого проекта, но особо велик мой долг перед редактором книги Изольдой Арсеньевной Антроповой, проведшей не одну бессонную ночь в попытках придать моим неразборчивым письменам облик вразумительного научного текста. О помощи, ока­занной мне Лениной Ивановной Бондаренко, я написал в тре­тьей главе книги, а сейчас пользуюсь возможностью повторить слова благодарности еще раз. Нелишне будет упомянуть о мно­жестве ценных уроков, извлеченных мной из общения со сту­дентами Национального университета «Киево–Могилянская Ака­демия» и Международного Соломонова Университета, в разные годы слушавшими мои спецкурсы, связанные с психоанализом («Аналитика мифа» и «Философские аспекты психоаналитичес­ких концепций»). Хотелось бы также поблагодарить моих зна­комых, друзей и коллег, так или иначе помогавших мне в напи­сании этой работы: Маргарет Александер, Иванну Березко, Андрея Богачева, Дмитрия Бондаренко, Дмитрия Кобринского, Ирину Коротенко, Бориса Коршунова, Карину Малышеву, Станислава Ос­тапенко, Юлию Пиевскую, Петтери Пиетикайнена, Антона Пуга­ча, Сергея Скульского, Сергея Удовика, Александра Чаленко и многих других. Ну и, конечно же, самой значительной была и остается поддержка, которую оказывают мне мои родные, а осо­бенно мои любимые жена и дочь — Аня Овдиенко и Юля Менжулина.

Вадим Менжулин Киев, 30 мая 2002 г.

Памяти Владимира Андреевича Роменца

Судьба нашей эпохи, с характерной для нее рацио­нализацией и интеллектуализацией и прежде всего расколдованием мира, заключается в том, что высшие благороднейшие ценности ушли из общественной сфе­ры или в потустороннее царство мистической жизни, или в братскую близость непосредственных отноше­ний отдельных индивидов друг к другу. <...> И проро­чество с кафедры создаст в конце концов только фан­тастические секты, но никогда не создаст подлинной общности. Кто не может мужественно вынести этой судьбы эпохи, тому надо сказать: пусть лучше он молча, без публичной рекламы, которую обычно создают ре­негаты, а тихо и просто вернется в широко и милос­тиво открытые объятия древних церквей. Это ведь нетрудно. Он должен при этом так или иначе прине­сти в «жертву» интеллект — это неизбежно. Мы не будем его порицать за это, если он действительно в состоянии это сделать. <...> Такая позиция представ­ляется мне более высокой, чем кафедральное пророче­ство, не дающее себе отчета в том, что в стенах ауди­тории не имеет значения никакая добродетель, кроме одной: простой интеллектуальной честности.

Макс Вебер. Наука как призвание и профессия

Предисловие

Во всякой книге, даже самой что ни на есть научной, есть доля личного, человеческого (порой даже «слишком челове­ческого») интереса писателя. Этот текст — не исключение. «Расколдовывая Юнга» — не что иное, как результат: а) длив­шегося шесть лет (1992–1998) моего глубокого увлечения иде­ями основателя аналитической психологии Карла Густава Юнга и б) отнявшего у меня еще почти четыре года (с марта 1998 г.) критического переосмысления теорий и деяний этого великого психолога и психиатра.

Что же приключилось в марте девяносто восьмого? В тот месяц я прощался с Америкой — страной, в которую незадолго до этого приехал впервые и которую (не успев еще как следует распробовать этот давно манивший меня плод) собирался поки­нуть, быть может, навсегда. Возвращаясь в родные украинские пенаты, я, тогда еще убежденный популяризатор творчества Юнга, естественно, хотел захватить с собой что–нибудь самое «новень­кое» и увлекательное из юнгианской литературы, обильно пред­ставленной на полках тамошних книжных магазинов. Проведя несколько часов в одном из филиалов общеамериканской кни­готорговой сети Barnes & Noble, я наконец рискнул остановить свой выбор на книге, написанной совершенно неизвестным мне автором, но уж очень интриговавшей своим еще более неожи­данным для моего тогдашнего слуха названием — «Культ Юнга: Истоки харизматического движений». Интерес к книге подогре­вал и тот факт, что по итогам 1994 г. (когда она впервые вышла в свет) Ассоциация книгоиздателей США признала ее лучшей книгой года по психологии. Однако чтение введения к этому опусу оказалось для меня непростым испытанием.

В этой работе[1], — заявлял ее автор, лектор департамента истории науки Гарвардского университета Ричард Нолл, —

речь идет о международном движении, сплотившемся вокруг идей трансцендентального порядка и вокруг идеализированной личности Карла Густава Юнга (1875–1961) — швейцарского психиатра, психоаналитика и основателя школы аналитичес­кой психологии.... Людьми, читающими Юнга и участвующими в юнговском движении, чаще всего являются индивиды, пыта­ющиеся развить свое чувство «духовности».

Что–то настораживающее было уже в закавычивании слова духовность. И занимаясь переводами из Юнга, и издавая соб­ственную монографию о его борьбе с Фрейдом [27; 39; 42], я причислял одушевление психоанализа к несомненным заслу­гам основателя аналитической психологии. Как мне казалось, именно таким образом Юнгу удалось преодолеть узкосексу­альный подход своего старшего коллеги. Зачем же, спрашива­ется, понадобилось брать это несомненное достоинство юнгианства в кавычки?! — такой была моя первая, весьма настороженная реакция на писания Нолла. Постепенно, однако, мне стал проясняться позитивный смысл нолловской иронии по поводу духовного измерения юнговской версии психоанали­за. Не могу сказать, что это прояснение было одним из самых радостных открытий в моей жизни.

Большинство людей, считающих себя юнгианцами, не осо­знают, что с годами юнговские идеи претерпели значительные изменения. Например, в конце 1909 г. Юнг впервые предполо­жил, что в бессознательном разуме имеется более глубокий «филогенетический» слой, выходящий за рамки памяти, храня­щей личные переживания, и что именно из этого остатка (по сути своей виталистически–биологического) в сновидения, фантазии и, в первую очередь, в психотические продукты пси­хики приходит дохристианский, языческий, мифологический материал. Юнговские окончательные теории трансперсональ­ного коллективного бессознательного (1916) и его архетипов (1919) символизируют отход от позиций, еще предполагавших некоторую адекватность (пускай и весьма слабую) биологи­ческим наукам двадцатого века, и возвращение к идеям, попу­лярным во времена жйзни его деда — в эпоху Гете.

К этому времени стала эксплицитной и та метафизическая идея, которая в ранних размышлениях Юнга присутствовала лишь имплицитно: любая материя — как живая, так и нежи­вая — обладает своего рода «памятью». По иронии судьбы, именно за подобные древние идеи Юнга признают автором современных открытий. Более того, эти, по сути своей транс­цендентальные, концепции имеют (ввиду их связи с психоте­рапевтической практикой, духовностью «New Age» и неоязы­чеством) столь широкое распространение в нашей культуре, что и поныне остаются темой бесчисленных исследований, телевизионных программ, самых ходовых книг и видеокассет, а также составляют основу особой психотерапевтической торговой марки, имеющей собственное рыночное наименова­ние — «юнгианский анализ».

В популярности юнгианства я не видел ничего страшного, скорее, наоборот — тут был повод для гордости. Но вот заявле­ния об архаичности концепций Юнга с точки зрения современ­ной науки меня серьезно обеспокоили. Расстраивало и то, что автор «Культа Юнга» видел в своем герое не столько замеча­тельного теоретика мировой мифологии, коим я представлял его в своей вышедшей незадолго до этого монографии под на­званием «Мифологическая революция в психоанализе», сколь­ко проповедником неоязычества. Еще более неприятным было «принижение» создателя аналитической психологии по срав­нению с Фрейдом.

Пускай, по мнению образованной элиты конца двадцатого века, гением по–прежнему остается Фрейд, совершенно понят­но (об этом свидетельствуют голые цифры), что именно Юнг выиграл культурную войну, и именно его работы куда больше читаются и обсуждаются в популярной культуре нашей эпо­хи. Не существует такого массового фрейдистского движения, которое могло бы сравниться по своим размерам и масшта­бам с международным движением, сформировавшимся вокруг символического образа Юнга.

Итак, Фрейд — любимец образованной элиты, а Юнг — ку­мир толпы. Вот пункты нолловского недовольства этим массо­вым и, в подавляющем большинстве случаев, аматорским почитанием «духовной» версии психоанализа, вникая в смысл каждого из которых я испытывал все большее смятение — смятение от того, что это была правда, с которой, тем не менее, было очень трудно смириться:

Проанализировав феномен юнгизма с исторической точки зрения, мы обнаружим в нем множество парадоксов. В то вре­мя как теоретики и практики этого учения говорят о его леги­тимности как плодотворной психологической теории и психоте­рапевтической профессии, значительно большее число участников движения не являются профессионалами и увлека­ются в первую очередь его «духовностью». Каста профессио­нальных психотерапевтов — юнгианских аналитиков — испо­ведует в качестве своей добродетели эклектизм, а вдобавок к этому утверждает пригодность специфически юнговской иден­тичности для формирования своих убеждений и техник. В фор­ме утвердившегося капиталистического предприятия юнгизм предполагает наличие не только разбросанных по всему миру учебных институтов (имеющих структуру, аналогичную фрей­дистским институтам), но и сотен местных психологических клубов (у фрейдистов ничего подобного нет), спонсирующих программы и исследования, связанные с духовностью «New Age» и неоязычеством. Даже большинство юнгианских учебно–ана­литических институтов, подчеркивающих свою приверженность клиническому обучению и желание поддерживать профессио­нальные связи с психологическими и медицинскими науками, тем не менее, прославились проведением специальных занятий или учебных курсов по астрологии, И Цзин, хиромантии и дру­гим практикам, связанным с оккультными науками.

Вероятно, наиболее запутанный вопрос заключается в том, как в контексте истории науки и истории психиатрии оцени­вать самого Юнга — в свое время являвшегося признанным экспериментальным психологом, психиатром и психоанали­тиком. Кем был К.–Г. Юнг на самом деле? В настоящий мо­мент исторического Юнга скрывает от нашего взора наличие устойчивого культа личности, во многом родственного тому самому поклонению герою, о котором говорил Карлейль. Оза­дачивает тот факт, что формирование культа личности Юнга протекало несколько иначе, нежели увековечение других вра­чей и ученых.

Выражение «культ личности» звучало уже совершенно убий­ственно. Юнг — добрый целитель человеческих душ из демок­ратической Швейцарии в одном ряду с достопамятным Иоси­фом Виссарионовичем Джугашвили? Увы, как явствовало из представленных Ноллом данных, в каком–то смысле — да. Даже Фрейд, и тот оказался по части культа личности меньшим гре­ховодником, ибо в его случае

увековечение произошло в организованном порядке: оно было даровано и подтверждено уже утвердившимися медицинскими и научными отраслевыми сообществами. У истоков юнгизма никаких подобных механизмов не было, ибо Юнг и его теории остались преимущественно за бортом утвердившихся и орга­низованных миров науки и медицины и вполне оправданно считаются несогласующимися с основными научными парадиг­мами двадцатого века. Вдобавок к этому академическая психо­логия никогда не уделяла юнговским теориям особого внима­ния. Более того, хотя некоторые юнговские принципы нередко включаются во многие учебные пособия по психологии, а в ряде учебников по «теории личности» можно найти целые па­раграфы или даже главы о Юнге, тем не менее, обсуждение его психологии в академических кругах не отличается особой интенсивностью и, как правило, происходит лишь в связи с более всесторонне проговариваемыми идеями и биографией Фрейда. Причиной широчайшей популярности Юнга должно быть нечто иное, но что именно?

Вероятно, мы сможем попытаться ответить на этот вопрос, когда рассмотрим весьма любопытное соотношение между те­орией и историей, наличествующее в книгах о Юнге, а затем исследуем роль этого соотношения в социологическом фено­мене, который мы называем «юнгизмом». Если психологичес­кая тематика юнгизма (а особенно — юнговских теорий кол­лективного бессознательного и его архетипов) широко известна, то ее исторические истоки и нынешнее использование еще нуждаются в прояснении, причем, говоря словами Курта Данцингера ... «лишь поняв кое–что об этом историческом под­тексте специфических психологических тем и практик, мы ока­зываемся в состоянии формулировать разумные вопросы об их возможных исторических последствиях» [66, р. 43].

Дальнейшее чтение «Культа Юнга» убедило меня в том, что для таких утверждений у Ричарда Нолла имелись более чем веские основания. Осознав, что в стране с необычайно актив­ной академической жизнью, более того, — на базе едва ли не самого академичного из всех университетов мира, живет и дей­ствует историк науки, решившийся на столь ответственные за­явления относительно Карла Густава Юнга, я, после непродол­жительных колебаний, решил с ним связаться. В моем родном отечестве попытка добиться аудиенции у значительно мень­ших светил науки порой наталкивается на непреодолимые за­труднения. Однако в США, по крайней мере, как свидетель­ствует мой личный опыт, с этим проще. Буквально через несколько дней я получил возможность повидаться с автором «Культа Юнга», просто–таки ошарашившим меня своим раду­шием и отсутствием даже отдаленных намеков на снобизм, который, как мне казалось накануне встречи, вполне соответ­ствовал бы его престижному положению в научном мире.

Еще одним сюрпризом, преподнесенным мне Ричардом Нол­лом, было разрешение перевести и опубликовать не только «Культ Юнга», но и еще более антиюнгианскую работу «Арий­ский Христос: Тайная жизнь Карла Юнга», вышедшую всего лишь за несколько месяцев до описываемой встречи [141]. Спустя полгода перевод был закончен и в распоряжении рус­скоязычного читателя оказалось едва ли не первое историко­критическое исследование, посвященное непосредственно Юнгу [30]. Казалось бы: вот и делу венец, вот и сказке конец. Вовсе нет. Книга вызвала весьма сильное неприятие, особенно, разу­меется, со стороны людей, до этого преспокойно наслаждав­шихся однобокой позитивностью обильно наводнившей наш книжный рынок проюнгианской литературы. В общем–то, было бы странно ожидать от таким образом подготовленного чита­теля чего–то иного.

Однако в отрицательном восприятии книги, есть, безуслов­но, и доля моей вины. Во–первых, многие из недовольных указы­вали на низкое качество перевода. Не буду с ними спорить. Из–за специфических экономических условий перевод делался крайне быстро и в окончательном варианте осталось немало опечаток и стилистических погрешностей. Во–вторых, имело смысл с самого начала предположить, что восприятие этой кни­ги исключительно радужным не могло быть по определению. Ведь «Арийский Христос» писался в крайне полемическом ключе, как ответ на шквал совершенно обскурантистской кри­тики, обрушившейся на Нолла сразу же после выхода «Культа Юнга». Возможно, мне следовало не увлекаться идеей издания «самого нового», а попробовать начать с более ранней, но зато менее эмоциональной работы Нолла.

Так или иначе, есть и куда более значимые для меня упреки в адрес как самой книги, так и моей роли в качестве распрос­транителя идей ее автора. За истекшие три с лишним года мне не раз доводилось слышать замечания весьма специфического свойства. Практически все отечественные противники Нолла убеждены, что в своей, как им кажется, огульной критике Юнга этот исследователь совершенно одинок, что и в самих Соеди­ненных Штатах с ним мало кто солидарен. В известной мере это действительно так. По части «массовости» с юнгианским движением ни один серьезный академический проект сравниться не в состоянии. Вопрос, однако, в том, что в данной оппозиции чего стоит. Ведь далеко не всегда массовость тождественна с истинностью. Но, с другой стороны, совершенно ошибочно было бы считать, что критика Юнга и юнгизма, предпринятая Ноллом, выросла на пустом месте, что у нее не было и нет весьма осно­вательных предшественников и единомышленников. Собственно говоря, обоснованию обратного я и собираюсь посвятить боль­шую часть этой работы.

Мои дальнейшие рассуждения относительно сути и значе­ния исследований по Юнгу, осуществленных за последние три десятилетия преимущественно в англоязычном мире, пресле­дуют двоякую цель. Во–первых, я попытаюсь показать, что та специфическая интеллектуальная традиция, которую, по моему мнению, есть смысл называть исторической и социальной кри­тикой личности и учения Карла Густава Юнга, появилась в арсенале современной науки значительно раньше, нежели выз­вавшие столько бурных и зачастую недоброжелательных дис­куссий работы Ричарда Нолла. Скорее, следует говорить о том, что нолловский проект оказался возможным только благодаря деятельности целого ряда ученых. Безусловным лидером и основателем этой традиции является швейцарско–канадский историк психиатрии Анри Элленбергер — автор опубликован­ного в 1970 г. капитального труда по истории психоанализа под названием «Открытие бессознательного» [80]. Именно с секретами историко–научного мастерства Элленбергера я бы хотел разобраться наиболее тщательно, посвятив ему всю пер­вую главу.

Во–вторых, я отстаиваю тезис, согласно которому предложен­ный Элленбергером подход, претерпев в трудах его последо­вателей ряд существенных уточнений, тем не менее, остается основной движущей силой в процессе расколдовывания обра­за загадочного целителя человеческих душ, — между прочим, и по сей день окутанного клубами множества небылиц и полу­правд. Безусловно, одними лишь фактами, обнаруженными Эл­ленбергером, современная панорама критического переосмыс­ления юнгианства не исчерпывается. Безусловно также, что многие из его оценок вызывают серьезные возражения. Одна­ко важно иное: только после Элленбергера Юнг стал объектом серьезной научной критики.

Образно говоря, зерна сомнения относительно фигуры осно­вателя аналитической психологии, посеянные Элленбергером (зачастую, как мы увидим, не по злокозненному умыслу, а вслед­ствие добросовестного изложения обнаруженных фактов), дали обильные всходы. Многие из инсайтов, содержавшихся в тру­дах Элленбергера, подверглись всестороннему анализу, и неко­торые из них, претерпев ряд существенных уточнений, превра­тились в заглавные темы современной исторической критики Юнга. Потому реконструкция процесса расколдовывания Юнга непосредственно Анри Элленбергером была бы неполной без хотя бы фрагментарного обращения к трудам следующего поко­ления исторических и социальных критиков юнгизма. В первую очередь я имею в виду работы Фрэнсиса Шаре [63], Пола Бишо­па [54], Джона Керра [124], Петтери Пиетикайнена [149; 150] и все того же Ричарда Нолла, опубликованные в 1990–х годах, и составляющие, на мой взгляд, костяк этого специфического кор­пуса историко–научных исследований.

Поскольку в данном случае мы имеем дело с учеными, ак­тивно продолжающими свою научную деятельность, я считаю преждевременным говорить об их воззрениях и творческом пути в целом, анализировать их научные биографии, делать окончательные выводы об их вкладе в разработку интересую­щей нас тематики. Однако среди постэлленбергеровских кри­тиков Юнга все же есть исследователь — американец Питер Хоманс, — рассмотрению идей которого я хотел бы посвятить большую часть второй главы.

Такое повышенное внимание объясняется несколькими при­чинами. Прежде всего, Хоманс вступил на стезю научной кри­тики Юнга непосредственно вслед за Элленбергером (его самая важная работа на эту тему — «Юнг в контексте: Современ­ность и становление психологии» [96] — впервые увидела свет в 1979 г.), что уже само по себе дает определенные основания рассматривать его как «соучредителя» данной традиции. Кроме того, в рамках критического подхода к исследованию Юнга и юнгианства именно у Элленбергера и Хоманса обнаруживаются наиболее полярные и взаимодополняющие методологические установки, что делает их сопоставление особо интригующим. И, наконец, именно эти два юнговеда потратили массу усилий на прояснение едва ли не самого болезненного для Юнга и его последователей и тем не менее, крайне важного для всех ос­тальных вопроса: примером чего является жизнь и учение Карла Густава Юнга — умножающегося душевного здоро­вья и благоденствия или же, наоборот, глубокого психичес­кого недуга? Между прочим, оба они — и Элленбергер, и Хоманс — рискнули заняться разрешением этой загадки, будучи отнюдь не чистыми историками, а профессиональными психиат­ром и психологом соответственно.

Так не стоит ли прислушаться к сформулированным ими диагностическим заключениям — «творческая болезнь» и «борь­ба с психологическим нарциссизмом» — повнимательнее? Тог­да, быть может, и популярное в наших широтах прочтение Юнга (на чем я остановлюсь в последней главе), зачастую не обре­мененное знакомством с этими принципиальными точками зре­ния, окажется под большим вопросом. Я предчувствую, что не­которые из моих потенциальных читателей могут быть разочарованы тем, что вместо изучения подлинного, аутентич­ного (т.е. немецкоязычного) Юнга им предлагается обзор, пускай и весьма обстоятельной, но все же «вторичной» (англо­язычной) литературы по данной персоналии. Спешу их уверить, что все не так безнадежно.

Во–первых, своей всемирной известностью Юнг обязан вов­се не быстрому признанию его оригинальных идей немецко­язычной публикой. Напротив, в германском культурном кон­тексте основатель аналитической психологии вполне мог бы надолго задержаться на вторых ролях, не получи он на первых порах мощной финансовой и «пиаровской» поддержки целого ряда своих ранних пациентов (точнее — пациенток), представ­лявших самые богатые и влиятельные роды отнюдь не Герма­нии, Австрии или Швейцарии, а ... Соединенных Штатов Аме­рики. Во–вторых, в годы становления своего культа Карл Густав Юнг, правильно оценивший рыночную ситуацию, сделал мно­жество знаковых выступлений и публикаций именно на анг­лийском языке. Публикация его многотомного Собрания сочи­нений (Collected Works) началась в Америке. Именно на английском впервые вышли его автобиографические «Воспо­минания, сновидения, размышления» [117]. С тех пор и пове­лось, что правоверные юнгианцы всего мира (в том числе и наши соотечественники) знакомятся с духовным наследием своего учителя, как правило, то ли по английским оригиналам и переводам, то ли вообще на своем родном языке. И, наконец, как свидетельствует Ричард Нолл (сам — наполовину немец), главное преимущество рассматриваемой в моей работе тради­ции как раз и состоит в том, что именно ее основатель, Анри Элленбергер, был первым из исследователей Юнга, кто, в отли­чие от такого рода «знатоков», «выказал способность прочитать Юнга в оригинале (т.е. на немецком) и понять его культуру» [30, с. 415].

Если преподаватель способный, то его первая за­дача состоит в том, чтобы научить своих учеников признавать неудобные факты, я имею в виду такие, которые неудобны с точки зрения их партийной по­зиции; а для каждой партийной позиции существуют такие крайне неудобные факты.

Макс Вебер. Наука как призвание и профессия

ГЛАВА I. Анри Элленбергер и открытие исторического Юнга

Славу зачинателя традиции историко–научной критики пси­хоанализа Анри Элленбергеру (1905–1993) принес капиталь­ный труд под названием «Открытие бессознательного: история и эволюция динамической психиатрии» [80]. Почти сразу же после выхода в 1970 г. книга получила массу похвальных от­зывов в американской и британской научной прессе[2], а в те­чение еще нескольких лет была переведена на немецкий, испан­ский и французский и вскоре превратилась в едва ли не самый достойный доверия источник сведений по истории психоанали­за. Особое мнение касательно значимости этой работы — ив Америке и в Европе — имели, разумеется, правоверные фрей­дисты, поскольку именно учение Зигмунда Фрейда подверглось в ней наиболее глубокой и всеобъемлющей критике. Между прочим, сопротивление представителей данного направления глу­бинной психологии (в те годы все еще занимавших ведущие позиции в западном, а особенно — в американском психиат­рическом истеблишменте) чуть было не поставило под угрозу появление этого труда в печати. Рукопись была последова­тельно отвергнута тремя американскими издательствами, в ко­торые обращался Элленбергер, и принята к публикации лишь в четвертом по счету.

С тех пор минуло уже три десятка лет, противники обнаро­дования результатов элленбергеровских изысканий уже дале­ко не так сильны, а вот «Открытие бессознательного», пережив множество переизданий, по–прежнему украшает полки большин­ства крупных книжных магазинов Запада и фигурирует в каче­стве одного из важнейших источников едва ли не в каждом серьезном научном исследовании, связанном с историей пси­хоанализа. Помимо этого историко–научного шедевра, Элленбергер является автором небольшой монографии и нескольких десятков научных статей, посвященных различным аспектам истории психиатрии. Некоторые из этих работ, как мы увидим далее, обладают вполне самостоятельной историко–научной цен­ностью, в том числе и как источники сведений, имеющих реша­ющее значение для переосмысления деятельности Карла Густа­ва Юнга. Однако, как с сожалением отмечает исследователь творческого наследия Элленбергера Марк Микейль, «в то вре­мя как с его основным трудом читатели, интересующиеся исто­рией наук о человеческой психике, знакомы достаточно хорошо, о менее крупных произведениях осведомлено очень небольшое количество людей, даже из числа специалистов» [137, р. VII].

Дело в том, что после выхода в свет «Открытия бессозна­тельного», Элленбергер по целому ряду личных и профессио­нальных мотивов несколько снизил степень научной активно­сти и стал реже публиковаться. Кроме того, следует учитывать, что до появления этого эпохального труда история психиатрии входила в сферу научных интересов лишь очень небольшой группы специалистов, на фоне которых Элленбергер выглядел недосягаемым исполином, тогда как за прошедшие три десяти­летия появилось огромное количество новых, более молодых и зачастую необычайно плодовитых исследователей, естествен­ным образом «оттянувших» на себя значительную часть обще­ственного внимания. Тем не менее, как отмечает Марк Ми­кейль, осознание того, насколько открытия, сделанные Элленбергером, а также его уникальная личность важны для современной истории психиатрии, неуклонно возрастает. Так, например, в самом начале 90–х в Торонто прошла специальная научная конференция по истории психоанализа, посвященная Анри Элленбергеру[3]. В октябре 1990 г. в Голландии на учредительныом съезде Европейской ассоциации историков пси­хиатрии, где Элленбергер был избран ее почетным председате­лем. Еще одно знаменательное событие: в марте 1992 г. в здании библиотеки парижского госпиталя Св. Анны состоя­лось официальное открытие специального научного учрежде­ния — Института Анри Элленбергера.

Учитывая тот факт, что именно с Элленбергером связано начало критического изучения личности и учения Юнга в рам­ках западной истории науки и медицины (т.е. того самого про­цесса, рассмотрению которого и посвящено данное исследова­ние), я попытаюсь дать хотя бы краткий очерк жизненного и творческого пути этого выдающегося ученого. Разумеется, вни­мание будет сосредоточено прежде всего на его изучении именно Юнга. Иными словами, я хотел бы подробнее разобраться с тем, при каких обстоятельствах и каким именно образом Карл Гу­став Юнг впервые оказался объектом серьезной историко–на­учной критики, а также понять, какие исторические факты и предположения, обнародованные Элленбергером, можно считать основными предпосылками формирования такой специфичес­кой традиции, как историческая критика К.–Г. Юнга.

Формирование стиля: эклектицизм или поликультурализм?

Анри Фредерик Элленбергер родился 6 ноября 1905 г.[4] в Южной Африке в семье франкоязычных швейцарцев. Его дед по отцовской линии Д. Фредерик Элленбергер прибыл на юг африканского континента в качестве протестантского миссио­нера еще в 1861 г. Эту семейную традицию продолжил его отец — Виктор Элленбергер, работавший во многих уголках южной Африки представителем Парижского общества евангелистских миссий. Мать будущего историка — Эванжелин Эл­ленбергер (урожденная Кристоль) — также происходила из известной семьи протестантских миссионеров.

Еще один факт, весьма немаловажный с точки зрения тради­ций швейцарского гражданского самосознания, заключается в следующем: несмотря на то, что Виктор Элленбергер родился во франкоязычной Швейцарии, связей со своими немецкими корнями (его предки были родом из немецкоязычного канто­на) не терял никогда. Соответственно, в семье, где рос Анри, наряду с французским языком не забывали и о немецком. В начальной школе он изучал также английский и африкаанс, а вдобавок к этому, благодаря миссионерской работе отца, научился говорить на сото — одном из языков коренного населения Южной Африки. И это еще не все: уже в зрелые годы, работая врачом в одном из французских госпиталей, где лечилось мно­жество беженцев из объятой гражданской войной Испании, Элленбергер выучил также и испанский.

Эта практически врожденная полилингвистичность вкупе с тем фактом, что семья Элленбергеров в течение нескольких поколений находилась, по образному выражению Марка Микейля, «одной ногой в Европе, а другой — в Африке»! 137, p. 4] (неизменно сохраняя при этом швейцарское гражданство), как мне кажется, не могла не сказаться на особенностях личности Анри Элленбергера. Я предполагаю, что в этих весьма неорди­нарных условиях у него сформировался достаточно нетипич­ный (особенно для швейцарца) стереотип самоидентификации, который, как мы увидим дальше, существенным образом про­явился в специфической топологии его личного жизненного пути, а кроме того наложил глубокий отпечаток и на его иссле­довательский почерк.

С 1921 г. Элленбергер изучал гуманитарные дисциплины в Страсбургском университете, где в 1924 г. получил степень ба­калавра философии. Из Страсбурга он направился в Париж и продолжил свое образование в медицинской школе Парижско­го университета. В качестве специализации почти сразу же из­брал психиатрию. В последующие годы Элленбергер работал в различных медицинских учреждениях Парижа и в 1934 г. защи­тил диссертацию по кататоническим психозам. В ноябре 1930 г. он женился на Эмилии фон Бакст, имевшей корни в России.

Весной 1941 г., ввиду ухудшающейся политической и воен­ной ситуации во Франции, Элленбергер с семьей перебрался в Швейцарию, где с 1943 по 1952 г. прослужил на посту замести­теля директора психиатрической клиники в Шаффхаузене. Ра­бота в таком солидном государственном учреждении помогла ему установить плодотворные контакты с психиатрической эли­той страны, в том числе и со многими учениками и последова­телями двух легендарных директоров психиатрической клини­ки Бургхёльцли (Огюста Фореля и сменившего его на этом посту Ойгена Блейлера). Очень важным с точки зрения сбора первичной информации для будущего энциклопедического тру­да по истории динамической психиатрии явилось установле­ние личных контактов с сыном последнего — Манфредом

Блейлером, а также с едва ли не самым знаменитым из сотруд­ников Блейлера–старшего, а именно — с Карлом Густавом Юнгом. Не менее важным источником информации о самых ранних фазах развития аналитической психологии в Швейца­рии оказалось для Элленбергера дружеское общение с одним из ранних соратников Юнга — Альфонсом Медером.

Казалось бы, подобное относительно удачное в профессио­нальном и личностном плане воссоединение со швейцарским научным миром должно было завершиться прочным укоренени­ем Элленбергера в этой новообретенной родной почве. Однако отмеченный выше поликультурный настрой вскоре дал о себе знать. Атмосфера специфической замкнутости и сдержанности по отношению к иному, характерная для духовной жизни швей­царских кантонов (так называемый Kantönligeist), усугубила ощущение стесненности и, соответственно, подтолкнула к поис­кам какого–нибудь нового, более просторного пристанища. В част­ности, для окончательного и полного утверждения в официаль­ном академическом мире Швейцарии, Элленбергеру недоставало свидетельства об окончании одного из местных университетов, т.е., попросту говоря, швейцарского диплома. В сложившейся ситуации Америка представлялась наилучшей альтернативой. В 1952 г. Американо–Швейцарский фонд выделил ему специаль­ный грант, предполагавший трехмесячный визит в США с сери­ей лекций о тогдашнем состоянии европейской психиатрии.

Среди множества контактов, установленных Элленбергером в ходе недолгого пребывания в США, наиболее значимыми оказались теплые отношения с руководством Меннингеровской клиники в городе Топека (штат Канзас). Там Элленберге­ру была предложена должность профессора клинической пси­хиатрии, и уже в начале 1953 г. он, практически без колебаний, это предложение принял.

Архивные документы Меннингеровского института позво­ляют установить основную тематику его преподавательской работы Наиболее интересными являются сведения о том, что в 1955/1956 учебном году профессор Элленбергер прочитал сорокачасовой курс лекций, в которых слушателям был пред­ставлен обзор эволюции динамической психиатрии — от ее истоков в первобытной медицине вплоть до текущего момен­та. Курс «История динамической психиатрии» имел успех у студентов и на последующие четыре года стал неотъемлемой частью лекционного расписания института[5]. Само название свидетельствует о том, что этот курс можно считать первым наброском «Открытия бессознательного».

Однако и в Америке Элленбергер не почувствовал себя в полном смысле на своем месте: судя по всему, вновь сказался поликультурный характер мировосприятия и самоидентифика­ции. Наибольший дискомфорт у Элленбергера вызывал тот факт, что в 50–е годы американская медицина из всех систем дина­мической психиатрии признавала только одну — фрейдовскую. Фрейдизм доминировал и непосредственно в Меннингеровском институте. А Элленбергер к собственно фрейдизму отно­сился куда более критично, нежели, например, к юнгианству. Ему не особо нравился и чрезмерно медикаментозный уклон американской психиатрии, являвшей в этом плане разитель­ный контраст со свойственной многим ведущим швейцарским психиатрам того времени тягой к гуманитарным дисциплинам и, в частности, к философии. Америка требовала более жестко­го профессионального самоопределения (предпочтительно в сто­рону фрейдизма), тогда как Элленбергер пытался отстоять прин­цип теоретического и терапевтического эклектицизма, что, как мне кажется, вполне естественно для человека, жизненный путь которого был отмечен неизменной предрасположенностью к многочисленным культурным синтезам и смешениям.

Последним пунктом академической одиссеи Элленбергера явился Монреаль. Переезд в этот город дал ему возможность после длительного перерыва вновь влиться в наиболее близ­кий с детства франкоязычный контекст. В 1962 г. Элленбергер приступил к работе в Монреальском университете, откуда и ушел на пенсию в 1977 г. (в звании заслуженного профессо­ра). С Канадой он уже не расставался до конца своих дней.

Формирование методологии: факты, и только факты

Значение «Открытия бессознательного» оценить по досто­инству можно лишь учитывая общую ситуацию с изучением истории психиатрии, сложившуюся к концу 60–х годов, т.е. к моменту его написания. А ситуация эта, следует подчеркнуть, разительно отличалась от нынешней. Количество подобных ис­следований было достаточно ограниченно, а их содержание за­частую имело явно выраженную «партийную» окраску и по большей части оборачивалось тотальной мифологизацией ос­новного объекта авторских предпочтений. Как заявил Эллен­бергер во введении к «Открытию бессознательного», одна из трех основных задач книги состояла в преодолении свойствен­ной авторам ряда предыдущих работ склонности превращать историю в настойчивую демонстрацию почитания одного субъективно выбранного героя и в столь же настойчивое дис­кредитирование его противников. В отличие от большинства своих предшественников, Элленбергер обещал всеми силами удерживаться на мировоззренчески нейтральных позициях и по возможности избегать какой бы то ни было межпартийной полемики. «Благодаря интенсивным исследованиям, — отме­тил он, — проводившимся мною более десяти лет... я получил возможность собрать огромное количество новых фактов и взглянуть на многие из уже известных фактов в новом свете. Обнаружилось, что многие из легенд, длительное время переко­чевывавших от одного автора к другому, являются ошибочны­ми» [80, pp. V, VI].

Спустя почти четверть века историческую уместность та­кой исследовательской установки подтвердил, ссылаясь на ряд авторов, и уже упоминавшийся Марк Микейль.

Самые ранние исторические сочинения по психиатрии, от­носящиеся еще к XIX столетию, писались, в основной массе, немецкими авторами и чаще всего представляли собой то ли главы об истории психиатрии в трудах по общей истории ме­дицины, то ли вводные исторические разделы в учебниках по психиатрии. Начиная с 20–х годов XX века появилось множе­ство крупномасштабных биографических описаний жизни и творческой деятельности крупнейших деятелей психиатрии Франции и Германии [125; 128; 162]. Помимо этого, было опуб­ликовано несколько томов, прослеживавших специфические линии развития психиатрических идей и техник в отдельных странах [49; 67; 99; 133]. В них было представлено немало ценных фактических материалов, однако Элленбергер очень быстро осознал, что все эти труды тяготеют к чисто повество­вательному описанию и по сути своей агиографичны, а иногда также и националистичны по своему тону и устремлениям [137, р. 12].

Едва ли не самым значительным научным трудом по исто­рии психиатрии, уже существовавшим на момент появления «Открытия бессознательного», была «История медицинской пси­хологии» Грегори Зильборга [183]. Однако и в ней легко обнаружимо желание представить всю историю психиатрии как постепенное восхождение от абсолютного невежества, якобы царившего в прошлом, к подлинной науке, якобы царящей в настоящем. Как известно, высшим воплощением последней и для Зильборга, и для многих его современников, был психоана­лиз Фрейда[6]. Иными словами, в истории психиатрии тех вре­мен господствовал телеологический и презентистский (чи­тай: профрейдовский) подход, преодоление которого составля­ло одну из самых насущных задач исторической науки. Неудивительно поэтому, что «Открытие бессознательного», да­вавшее значительно менее зашоренную перспективу видения исторического процесса, было встречено научным миром с та­ким неподдельным энтузиазмом: все дело в том, что оно как нельзя лучше отвечало ожиданиям научного сообщества.

Последнее замечание, вводящее в рассуждения о причинах огромного успеха работы А. Элленбергера такую составляю­щую, как общественные ожидания, требует ряда пояснений. Когда мы говорим, что Элленбергер обнаружил некие новые факты и, соответственно, развеял некогда бытовавшие иллюзии, вовсе не обязательно утверждать также, что это и есть оконча­тельные факты, т.е. абсолютные истины. Речь идет лишь о более или менее обоснованных предположениях, причем даже в тех случаях, когда эти предположения выглядят совершен­но обоснованными, не стоит забывать, что подобная «обосно­ванность» может быть лишь плодом некоего консенсуса, дос­тигнутого определенным сообществом ученых на каком–то конкретном отрезке времени. Учитывая вышесказанное, есть смысл весьма осторожно оценивать некоторые заявления, дела­емые Элленбергером все в том же введении к «Открытию бессознательного». Там говорится, в частности, о том, что в основании проведенного исследования лежат следующие прин­ципы: «Никогда не принимать ничего на веру. Проверять все без исключения. Рассматривать все в контексте. Проводить четкое различение между фактами и интерпретацией фактов» [80, р. V]. Об этом своем методологическом кредо Элленбер­гер нашел необходимым заявить и в специальной статье, полу­чившей название «Методология написания истории динамичес­кой психиатрии» [73].

Безусловно, в этой торжественной декларации просматри­ваются следы некоторой общеметодологической наивности Эл­ленбергера. Для современных методологов науки совершенно очевидно, что подобные упования на возможность обнаружения «чистых фактов» являются отголоском теперь уже достаточ­но старой и во многом утопической позитивистской програм­мы построения исторического исследования. Именно пози­тивисты считали возможной и необходимой абсолютную автономизацию историка от исследуемых им исторических собы­тий, именно они намеревались давать абсолютно непредвзятое описание фактов, обозреваемых якобы извне. Современная ис­тория науки далека от подобных поспешных деклараций. Уже достаточно давно утвердилось мнение, что «историк активно вовлечен в процесс создания исторических фактов» [130, р. 42], или, говоря более метафорично, что «историк, будучи лишен своих фактов, теряет опору и становится поверхностным; но факты, лишившись своего историка, становятся мертвыми и бессмыс­ленными» [62, р. 30].

Однако для истории психиатрии конца 60–х, находившейся под сильнейшим прессом профрейдовского мифотворчества, воскрешение позитивистского идеала исторического познания было скорее благом, нежели бедой. Именно благодаря подобно­му позитивистскому оптимизму, Элленбергер на самом деле представил ряд фактов, которые оказались более основатель­ными и убедительными, нежели бытовавшие до тех пор преду­беждения. Он убедительнее, чем кто–либо, показал, что психо­анализ — это не только Фрейд, а еще, например, и Юнг, что это движение отнюдь не плод гениальных свершений одного–единственного творца, произведшего его на свет, образно говоря, «ех nihilo». Он также представил ряд фактов, с которых, собствен­но, только и может начинаться историческая критика того же Юнга. Иное дело, все ли эти «факты» нам следует восприни­мать как окончательные истины, и, вообще — насколько осуще­ствимы намерения излагать только факты, абсолютно свобод­ные от каких–либо интерпретаций. Повторюсь: с учетом вышеописанной атмосферы, царившей на тот момент именно в истории психиатрии, подобный радикализм был, как мне пред­ставляется, вполне уместен. Более того, не снабди Элленбергер свое исследование столь сильными и категоричными обещани­ями излагать «факты, и только факты», оно, скорее всего, бес­следно исчезло бы в клубах фрейдистской пропаганды.

В одной из своих более поздних публикаций Анри Эллен­бергер окончательно сформулировал собственную «тройствен­ную» модель освоения исторических фактов, приверженность которой, скорее всего, и сделала его работы столь сильным ору­жием против фрейдистской или юнгианской апологетики, ца­рившей во времена написания «Открытия бессознательного». Исторические исследования Элленбергера оказываются по–на­стоящему интересными и полезными даже сейчас (несколько десятилетий спустя), прежде всего потому, что их автор никог­да не удовлетворялся общепринятым мнением, а настаивал на том, что любое историческое событие следует рассматривать с трех различных позиций:

   1.  Текущая версия, основывающаяся главным образом на се­мейной традиции и молве. Родственники, друзья и коллеги предоставляют неполные, неточные, а порой и вымышлен­ные сведения. Нередки случаи, когда простая шутка прини­мается на веру и впоследствии становится историческим фактом.

   2.  Заполнить эти пробелы, скорректировать допущенные не­точности и развеять некоторые иллюзии иногда удается с помощью уточненных данных, основанных на документах и показаниях лиц, заслуживающих доверия, но даже при та­ком подходе охватываются лишь отдельные фрагменты всей истории. Целостная картина событий остается по–прежне­му неполной и искаженной.

   3.  Неизвестная история, т.е. та сторона биографии [ученого], которая находится вне поля нашего зрения и о которой мы зачастую даже не подозреваем. Вскоре после смерти фигу­ру того или иного деятеля окутывает пелена забвения. Не­которые события намеренно утаиваются либо самим инди­видом, либо его родственниками [78, pp. 291–292]

Отдавая должное этому новаторскому подходу, следует лишь заметить, что в «неизвестной истории Юнга» Элленбергеру уда­лось воссоздать лишь одну из первых страниц, а огромное коли­чество пробелов, оставшихся после «Открытия бессознательно­го» и ряда его позднейших работ, пришлось (и еще предстоит) заполнять следующим поколениям ученых.

Перед тем, как переходить непосредственно к обзору глав­ной работы Элленбергера, мне хотелось бы еще ненадолго ос­тановиться на некоторых «технических» деталях, связанных со сбором материалов для ее написания. Мне кажется, что с методологической точки зрения вопросы «Каким образом Эл­ленбергер добывал факты для своего исследования?» и «Как историку науки надлежит организовать свой труд, чтобы дос­тичь таких внушительных результатов?» не менее важны, не­жели обсуждавшиеся выше проблемы, связанные со специфи­ческой языковой и культурной принадлежностью Элленбергера, с его отношением к швейцарской науке и психоанализу Фрей­да, или же, например, с характером исследований по истории психиатрии, предшествовавших появлению «Открытия бессоз­нательного».

Как уже говорилось, предвестием этого труда можно счи­тать лекционный курс по истории динамической психиатрии, читавшийся Элленбергером в Меннингеровском институте. Перебравшись в Канаду, он продолжил исследования по дан­ной теме, разработав при этом специальную достаточно трудо­емкую, но вместе с тем достаточно перспективную стратегию сбора исторической информации и структурирования своего рабочего календаря.

Марк Микейль дает весьма выразительное описание этого многоступенчатого процесса.

На протяжении учебного года он (Элленбергер. — В.М.) жил в Монреале, в полном объеме выполняя свои профессио­нальные обязанности преподавателя и врача. Однако на летние месяцы он ежегодно отправлялся в Европу. Во время этих ре­гулярных и тщательно подготовленных научных турне Эллен­бергер достаточно быстро перемещался из одного города в дру­гой. Он также регулярно сочетал работу в библиотеках с посещением тех или иных мест, значимых с точки зрения исто­рии психиатрии, где активно интервьюировал друзей, коллег и родственников исследуемых исторических фигур. В его путе­вых заметках... можно обнаружить описание шагов, предприни­мавшихся им в исследовательских целях: общение с дочерью Альфреда Адлера в Нью–Йорке, визит к Эрнесту Джонсу в его сельский дом за пределами Лондона, обход совместно с Манф­редом Блейлером клиники Бургхёльцли в Цюрихе, экспедиция в Кюснахт для сверки данных о составе частной библиотеки К.–Г Юнга, поездка в Вену в только что открывшийся Дом–му­зей Фрейда, посещение частного лечебного учреждения на озе­ре Констанц, в котором проходила лечение знаменитая пациен­тка Йозефа Брейера (Анна О — В.М.) и т.д. [137, р. 15].