Помоги проекту - поделись книгой:
Вы можете начинать, как и я: потому что хотите сбросить лишний вес, влезть в любимое платье или отомстить Коле, который имел наглость обозвать вас жирной. Но если вы не найдете в спорте радость и нечто большее, чем мучительные часы для сжигания калорий, вы совершенно точно довольно быстро «сдуетесь» и бросите это дело. Вполне возможно, именно тогда, когда наконец влезете в любимое платье. Но только в платье ли смысл?
До мотивации в этой книге мы еще «добежим» и окунемся в нее с толком, с чувством, с расстановкой.
Но чтобы заняться своим здоровьем и телом, у вас уже есть самое главное: собственно, тело. И ни больше ни меньше вам не нужно! Возьмите себя в руки и ноги, отправляйтесь на поиск того движения и именно того спорта, которые будут приносить радость и любовь. Это приключение длиною в жизнь!
И если моя история вас пока не очень убедила, я расскажу вам про старшего сына.
После итальянских каникул наступила новосибирская осень. А в Сибири осень бывает в сентябре, если повезет, а потом сразу зима. И в каком-то смысле для нашей семьи она наступила не только в календаре, но и в жизни, со всеми вытекающими «прелестями»: депрессиями, отчаянием и невозможностью найти выход.
Заболел старший сын.
Дети периодически болеют, мне ли не знать. Но это были не банальные сопли. Это была одна из тех болезней, которые появляются из ниоткуда и ведут тебя в никуда. Непонятно все: диагноз, причины, лечение, а главное, как с ней жить. Понятна была лишь боль, тупая физическая боль мальчика.
Ничто не предвещало беды. Только вот однажды утром сын просто не смог встать с кровати. Между суставами в колене у него образовался нарост, который не давал ноге двигаться, как мы узнали позже. А пока были страх и недоумение: здоровый мальчик не мог сделать шаг, не мог ступить на ногу, ничего не мог, кроме как кричать от боли. Ему было тринадцать лет.
В переходном возрасте, когда иммунитет сходит с ума от стремительного физического превращения ребенка во взрослого, болезни тоже кризисные. По статистике, больше всего хронических заболеваний возникает и обостряется именно у подростков.
Мой мозг метался в поисках хоть какого-то объяснения, которое позволило бы успокоиться и лечить или принять ситуацию и учиться с этим жить. Мы, люди, так устроены: обязательно нужно объяснить себе происходящее, понять причинно-следственные связи, иначе покоя не видать! Рационализация – один из психологических механизмов защиты. «Это потому, что меня в детстве пчела укусила, а мама с папой недолюбили? Или потому, что я не люблю пчел и не могу найти общий язык с мамой и папой? Кто виноват и что делать?»
Я тоже пыталась защитить свою психику от неопределенности: «У него реакция на стремительный рост, гормоны, такая особенность взросления. Карма, звезды и необходимый жизненный урок ему и всем нам». Теория слабо объясняла происходящее и совсем не успокаивала. Я шла дальше, продолжала искать причину. Врачи говорили, что, возможно, это из-за частых ангин. И я вспоминала про частые ангины. Возможно, во всем виноваты паразиты. Ну конечно, паразиты! Возможно, мальчик просто жил на планете Земля, болел и контактировал с внешним миром? Возможно.
Все известные протоколы лечения предполагали побочные эффекты похуже самой болезни. Операция, реабилитация, боль, костыли, лечение, больница для лечения того, что пострадало от лечения, потом другая больница – краткое содержание шести месяцев нашей жизни.
Костыли, призванные облегчить ситуацию в текущем моменте, в итоге усложняли ее в перспективе. Все, что не используется, атрофируется за ненадобностью, будь то мышцы, суставы, воля или мозг. Причем скорость этих процессов с мышцами была более чем показательна: за пару месяцев сильные мальчишеские ноги с синяками и ссадинами, которые еще недавно носились и пинали футбольный мяч, худели и хирели.
Это был период беспросветного отчаяния.
Ниоткуда берет и вырастает какая-то штука. И разделяет жизнь на «до» и «после».
Не успели мы оглянуться, как странная болезнь и больничная палата стали воронкой для океана наших будней. Туда утекали время, внимание и радость жизни. Мы устанавливали графики и ездили в больницу как на работу. Постепенно все темы разговоров стали сводиться к лечению болезни. Мы оказались в камере с решетчатым окошком, которое отгородило нас от нормальной жизни на свободе. Бабушки, друзья, коллеги спрашивали нас только о том, как чувствует себя сын и как его нога. А вообще-то, сыновей у нас трое, и здоровых ног – целых девять.
Я все понимаю. Будь у меня друзья или близкие в такой ситуации, я бы, наверное, точно так же пыталась проявить внимание и оказать поддержку. Но теперь я знаю, что лично для меня бесценным было бы просто поболтать о кино, домино или о «добеременных» джинсах, на худой конец.
Нога взяла нас в заложники и стала управлять жизнью семьи, размахивая костылями. Самое ужасное, что перспектива ноги, а вместе с ней и нашей жизни, рисовалась неясной даже врачам. Они не могли поставить точный диагноз: ювенильный, идиопатический, ревматоидный, хронический, посттравматический артрит? Что уж говорить про лечение! Что-то в духе «ну давайте попробуем попить вот это».
В какой-то момент я поняла, что хромает не один тринадцатилетний мальчик, что хромает на всю голову в итоге целая семья. И единственный способ вернуть здоровье – это переключить наш фокус внимания именно на него, сконцентрироваться на том, что есть за пределами болячек, при этом продолжая делать все возможное для лечения. Ведь хорошего было в сотни, в тысячи раз больше.
Я снова начала понемногу выходить на пробежки, сбегая от мыслей о болезни, от тревоги, от неизвестности. Тогда было достаточно бежать в темпе чуть быстрее шести минут на километр, и это была непростая физическая работа, чтобы вытеснить из головы решительно все. Острота абсолютно любых переживаний улетучивалась с потом. Пока я бегу, есть вдох и выдох, приземление и полет, взгляд вперед, я здесь и сейчас – и тревоги по поводу болезней, прошлое и будущее отступают на тридцать минут. Бегу по квадратному периметру своего района, перебегаю дорогу, убегаю в лес. И небо, и воздух можно ложкой есть, и ты замечаешь, что птицы напевают о весне, а под окном зацвело вишневое деревце.
– Что нам делать? Какова перспектива? – спросила я лечащего врача при выписке сына из больницы.
– Допивайте курс лекарств, и ждем вас через три месяца, – ответила мне очень адекватная заведующая кардиоревматологическим отделением.
Перспектива через три месяца опять вернуться в больницу и повторять все по кругу меня пугала. Вечером мы с мужем уложили детей, налили по чашке чая и устроили заседание за кухонным столом. Мы оба понимали, что наступил предел и нам нужно что-то решать. А эта задачка будет посложнее математической, потому что в ней не предусмотрен правильный ответ.
Что дано?
Что в Германии и Израиле нам предложили похожий протокол лечения «аутоиммунки».
Что костыли помогали в настоящем моменте, но ухудшали состояние на перспективу.
Что сыну нужны были мышцы, и единственное движение, которое виделось доступным на тот момент, – плавание.
И что нам нужна была передышка. Мы стали искать место, где тепло и можно плавать рядом с домом.
Свет клином сошелся на Самуи. Мы уже были в Таиланде до этого: на острове много европейцев и русских, бюджет, который мы потянем, и климат, который нам нравится.
Через пару недель мы улетели на лето. Без далеко идущего плана, без билета обратно. Просто быть вместе и переключить фокус внимания на здоровье, на жизнь здесь и сейчас. По прилете мы стали искать дом с бассейном во дворе и нашли. Забрали у мальчика костыли, чтобы заново научить его ходить на своих ногах и найти опору в себе. Не можешь ходить – плыви. Поначалу он сопротивлялся, потому что теперь вокруг него не бегают и не охают и ему нужно делать что-то потруднее, чем пить таблетки. Но нам всем предстояло учиться жить здоровыми.
Вспомнилось одно психологическое исследование в тему, где супругов просили перечислить самые запоминающиеся события прошедшей недели: их радости и ссоры, время, проведенное вместе, занятия любовью и хлопоты родительства. Ответы супругов чаще всего не совпадали: пережив вместе одни и те же события, партнеры выделяли как важное совершенно разные вещи. Это еще раз доказывает, что отнюдь не события сами по себе формируют нашу картину мира, а то, на чем мы склонны фокусироваться.
И если об этом помнить, то можно сделать нашу реальность чуточку лучше. Жизненный опыт, иными словами – реальность, определяется тем, на чем мы сами фокусируем внимание, а энергия устремляется вслед за вниманием. Что мы «кормим» чаще: здоровье или болячки? Страх или страсть? Счастье или несчастье? Наше переживание себя счастливыми или несчастными – это лишь то, на что мы сознательно или бессознательно обращаем внимание.
Самуи показал нам, как важна поддерживающая среда. Он стал эдакой соломкой, которую мы подстелили сами себе, чтобы поддержать детей в здоровье. Я продолжила бегать. Муж занялся тайским боксом – то, что надо, чтобы сбросить накопившуюся негативную энергию.
К концу лета старший мальчик начал ходить не хромая, а младшие, словно Маугли, носились с утра до вечера в одних трусах, купались, поедали бананы и манго со своего тропического огорода. И мы на целых три месяца забыли про болезни. Причем даже младшие, всю жизнь страдавшие от астмы и аллергии, забросили свои небулайзеры и лекарства.
Так мы приняли судьбоносное и сумасшедшее, по мнению нашего окружения, решение: снять домик на тропическом острове на год, оставив работу и привычную жизнь в Новосибирске. Тем более что на острове были не только пальмы и кокосы, но и английские школы. Мы удаленно сдали квартиру, решили вопросы с работой и визами. Мы рискнули.
Кстати, про школы.
Со старшим я не замечала трудностей государственного школьного образования. Он быстро адаптировался, а я слепо, в силу молодости и советского воспитания, доверяла людям в белых халатах, в форме и, конечно, с указками.
Жизненный опыт и мой средний сын это поправили: уважение осталось, а вот доверия поубавилось. Сын похож на Лунтика, и все его интересы абсолютно для нас «лунатские». Он медлителен, чудесен, и у него свой взгляд на мир. Но для стандартной школьной системы мальчик оказался «неудобным».
К середине первого класса его глаза потухли.
«Трудности адаптации, с кем не бывает», – успокаивала я себя.
К середине второго класса потухшие глаза все чаще стали наполняться слезами, а сны – страхами.
Как-то после уроков я дождалась учительницу, чтобы поговорить о том, что происходит. А не происходило ничего из ряда вон выходящего: мальчик страдал и тихо ненавидел школу – не он первый, не он последний.
Кстати, при встрече с той учительницей я, взрослая тридцатисемилетняя – да, все еще девушка – чувствовала себя пятиклассницей у доски, которая не выучила уроки.
– Что вы хотите? У меня тридцать пять учеников, у меня учебный план. У меня нет времени и возможности уделить внимание каждому. Что вы хотите? – грозно вопрошала учительница.
А правда, чего я, собственно, хочу? Я все понимаю. И про тридцать пять маленьких людей, чей путь в мир выученных и не очень уроков только начинается, и про план, и про время… Я просто пришла с миром и надеждой, что есть шанс сделать первые школьные годы сына основой для его желания учиться по жизни.
– Это вам не цирк! Тут не должно быть весело, – усугубляла она.
И в этой то ли обороне, то ли нападении ясно звучал посыл: «Жизнь – боль. Терпите».
И мы этот выбор сделали.
Поэтому, когда бабушки запричитали с придыханием по телефону: «А как же вы уедете? Как же школа? Вы целый год потеряете!», их страх я понимала. Я тоже боялась. Но остаться в системе координат, где жизнь – боль и без вариантов, было уже страшнее.
Учись как положено, живи как положено, лечись чем положено… Кем положено?
Пустить свою жизнь и жизнь своих детей под каток инерции непонятных долженствований? Ради чего? Чтобы быть удобными системе?
Я была в этой системе, я отдала никому не нужную дань, будучи весьма удобной девочкой бо́льшую часть своей жизни, и мне пришлось дожить до тридцати семи лет, чтобы осмелиться задать себе вопрос: «А может, не потеряем, может, найдем?»
Через месяц учебы в новой школе на Самуи, причем на иностранном языке, мой несинхронный средний сын, радостно собирая школьную сумку, сказал: «Мама, мне первый раз в жизни нравится ходить в школу».
Аминь.
Старший, конечно, тоже переживал: а как же друзья, а как же школа? Достаточно страшно от всего отказаться. Хотя Егор все равно провел весь прошлый год в больницах и, по сути, в школу почти не ходил.
Но в итоге он не потерял, а нашел. Нашел новых друзей, нашел возможность обрести в себе опору и встать на ноги, нашел шанс увидеть, что можно жить по-другому. Да, можно! Можно оставить старых друзей, но поддерживать с ними связь по скайпу, и можно найти себе новых приятелей среди немецких, корейских и тайских учеников в новой международной школе.
До этого наш мирок был узким: одна работа, одна школа, один район, одна возможность. И так парадоксально, что на этом маленьком острове мир стал гораздо больше. Стало очевидным, что мы сами себя часто загоняем в рамки. Будь то болезнь, школа или место жительства.
Для детей это был опыт, который дал гораздо больше, чем школьная программа. Он снял страх пробовать. Подарил понимание, что за пределами собственного класса жизнь не кончается. Жизнь такая большая и интересная, и иногда стоит попробовать снять очки с фильтром на жизнь «что я потеряю» и примерить с фокусом «что я найду».
Я же тем временем примеряла новую минималистичную спортивную форму, потому что бегать в условиях тропиков оказалось еще сложнее, чем в условиях Сибири.
Глава 2. Всё у тебя есть, верь давай!
Бег – это величайшая метафора жизни, потому что ты получаешь от него столько же, сколько вкладываешь.
В тропиках у бегунов две проблемы: жара и собаки. Есть, конечно, еще змеи и вараны, но вероятность, что ваши пути пересекутся, примерно триста шестьдесят пять к одному. За год на пробежке я встретила только одну змею, увлеченную охотой на ящерицу, и только одного переходящего дорогу варана, размером с приличного крокодила. Стрессовая ситуация подняла пульс бегущей девушки до отметки «беги от крокодила», но, к счастью, бегущая девушка варана совершенно не интересовала.
С жарой решить вопрос можно ранними подъемами и нехитрыми правилами экипировки: солнцезащитный крем 50+, кепка, очки, черное и обтягивающее не надевать, важно, чтобы воздух хоть как-то испарял пот с тела, иначе внутренние кондиционеры екнут. Если ты не побегал в шесть утра, то ты не побегал.
Собаки тоже знали правило ранних подъемов, чтобы в сиесту прикинуться дохлыми. Я собак, между прочим, нежно люблю и первый раз бежала с миром. Но они не оценили моего дружелюбия. Домой я вернулась на зашкаливающем адреналине вместо положенных мне после пробежки эндорфинов и с разодранной ногой. Пришлось целый месяц делать болезненные уколы от бешенства: сказались лекции мужа, подкрепленные иллюстрациями из интернета. Сей досадный инцидент умерил мою любовь к местной фауне и научил бегать по законам джунглей: у кого палка в руках, тому и дорога. По-хорошему в таких случаях убегать бесполезно. Надо останавливаться и становиться выше и больше физически с помощью любых подручных средств. Стоит только сделать уверенный шаг вперед и подать, насколько возможно, грозный голос, и ни одна трусливая четвероногая не осмелится подойти слишком близко. Но это я поняла потом. А после неожиданного нападения я боялась выходить на пробежки.
Для меня бездомные собаки стали метафорой животного страха, его скалящимся воплощением. У меня ушла пара месяцев на то, чтобы решиться бегать снова! Я зациклилась, и тут страх собак перерос в страх страха. Знаете, как говорят: не думай о плохом – сбудется, и ты боишься уже не самих опасностей, а того, что подумал о них… Ты начинаешь кормить страх. И как тогда от него избавляться?
Да никак, и самое главное, что и незачем. Без страха можно прожить очень яркую, но весьма короткую жизнь.
И этот опыт потом дает силы и возможность двигаться дальше.
Я начала изучать, как смогу себя защитить, и нашла на просторах интернета штуковину, которая отпугивает собак каким-то чудом, точнее ультразвуком. Правда, впоследствии я поняла, что никого она особо не отпугивала, но неприятный сигнал действительно издавала. На него собаки и должны были реагировать, но они, видимо, оказались не в курсе. Зато мне стало гораздо спокойнее: я чувствовала себя смелее, и это отражалось на моем теле и поведении. И собаки всё поняли.
Каждый новый выход на пробежку добавлял уверенности, и я научилась взаимодействовать и с собаками, и со страхом, который они для меня воплощали.
Это рабочая схема для самостоятельной работы с любыми своими страхами.
С ними можно и нужно знакомиться, подстелив предварительно «соломку»: «Вот ты какой, олень северный! Привет!» В случае с бездомными собаками «соломкой» были ультразвук и палка. В случае же с внутренними страхами, которые порой гораздо страшнее, такой «соломкой» может быть поддержка и практика работы не только умом, но и телом. Через осознание, что свои страхи и реакции нужно знать в лицо, иначе загонишь себя в ловушку.
И через практику работы с телом и расслабление зажимов, в которых страх и стрессовые реакции буквально застревают.
А меня, в конце концов, на острове знала каждая собака, в буквальном смысле.
Кольцевая дорога острова – это пятьдесят шесть километров. И все русские «нетуристы» так или иначе знали друг друга, по крайней мере в лицо. Бегуны к тому же могли легко вычислить товарищей по типичному загару.
– Ты бежишь в воскресенье на благотворительном забеге? – спросил меня в школе папа одноклассника сына и по совместительству тоже «беголюбитель».
Такой простой вопрос, предполагающий в ответ либо «да», либо «нет», запустил в мозгу череду гораздо более интересных вопросов к себе. А их я люблю со времен учебы на психфаке НГУ. Правильно заданный вопрос может сыграть судьбоносную роль.
Почему я не рассматривала до этого возможность участвовать в забеге в принципе? Почему я не могла даже допустить, что простая тридцатисемилетняя все еще девушка, побежавшая, чтобы влезть в «добеременные» джинсы, может делать это коллективно и даже с пользой для общества?
Вопрос дистанций и спортивных результатов я не рассматривала. Пробежать десять километров без остановки не то чтобы на скорость – для меня это был все еще вполне себе вызов. А двадцать один километр (дистанция полумарафона) и сорок два километра (дистанция марафона) казались мне Луной и Юпитером соответственно. В моей картине мира в забегах участвовали только спортсмены. А я не они.
И тут всплыл самый интересный вопрос. А сколько таких «я не они» было в моей жизни?
После школы я не стала даже пробовать поступать в университет. Мне казалось (нет, я была уверена!), что в НГУ учатся только гении, а я не они. Поэтому поступила туда, где больше шансов и куда «взрослые» посоветовали.
Я не раз мысленно сама себе отказывала в приеме на работу, даже не подав резюме. Ведь на привлекательные вакансии берут только самых-самых. А я не они.
– Да, я буду участвовать в благотворительном забеге, – неожиданно для самой себя ответила я папе Фиминого одноклассника. Пришла домой и зарегистрировалась на старт. И заодно забросила идею мальчишкам, один из которых еще полгода назад ходил только на костылях: «Хотите со мной?»
Накануне старта мы получили первые в жизни стартовые пакеты с номерами на дистанцию. Пять километров – для мамы, два километра – для детей.
Воскресенье. Пять утра. На райском острове все нормальные люди спят. Все ненормальные собрались на площадке у озера на благотворительный забег, деньги от которого пойдут на обучение детей из малоимущих семей. Таких ненормальных собралась внушительная интернациональная компания, и все почему-то улыбались.
Не дожидаясь солнца, веселая компания стартанула, и мы вместе с ней. К финишу мы прибежали чуточку другими.
Старший – с медалькой и мыслью, что может не только ходить без костылей, но и бегать.
Средний – с медалькой и мыслью, что победил одноклассников.
Их мама – с растянутой ногой, потому что думала, что бежать надо обязательно как можно быстрее, и эмбрионом мечты: пробежать марафон. И эта вновь обретенная смелость мечтать для мамы была дороже любой медальки.
История с сыном и его ногой – не иллюстрация чудесного выздоровления силой позитивного мышления, хотя его никто не отменял. Это не волшебная методика, обещающая избавление от чего угодно: от насморка до рака. Упаси меня, профессиональная этика!
Я ни в коем случае не хочу, чтобы мои слова воспринимались как руководство к действию: не надо лечиться, уезжайте на море, и пошли они все. Лечиться нужно! И в каждом конкретном случае вы сами выбираете, что делать, и разделяете ответственность не только с врачами, но и за выбор тех или иных врачей. Потому что, так или иначе, ответственность за нашу жизнь и жизнь наших детей только на нас: нам с этим жить. А я просто рассказываю свою историю: как это было у нас и как фокус внимания и отношение к проблеме может повлиять на всю картину в целом.
Мой сын не избавился от болезни полностью, но он учится с этим жить. И сейчас мы относимся к этому как к некоторой особенности. Ведь все мы условно здоровы, не правда ли? У кого-то астма, у кого-то пищевая непереносимость, кто-то видит не очень. Изучая природу проблемы, делая то, что в наших силах и зоне контроля, можно с этим жить. И жить счастливо, если фокусироваться на том, какие возможности мы имеем, а не на том, чего лишены.
Поделиться книгой: