Диктаторы в зеркале медицины

Обед состоял из супа, трех мясных блюд (его любимым блюдом было куриное фрикасе — Poulet a la Marengo), двух видов овощей, кофе и вина Шамбертен. С течением лет это меню все более упрощалось и сокращалось. Наполеон считал еду не более, чем «заправкой рабочей машины топливом» и часто вообще не замечал, что ему подают. Мысли его были далеко, продолжалась непрерывная работа. Патологическая самоотдача в работе была причиной того, что часто он питался нерегулярно, пищу для него порой приходилось разогревать, хотя он не обращал внимания на подобные мелочи. Манеры поведения за столом волновали его столь же мало, сколь и меню. Он с удовольствием заменял вилку пальцами, и следы наскоро проглоченных блюд оставались не только на скатерти, но и на его одежде.

Также как к еде, относился он и к сексуальным потребностям. По мнению одного историка, «женщина была для него не более, чем средством для отдыха от работы». Ухаживание за женщиной он считал разбазариванием времени и сразу переходил прямо к делу. Саму идею общественного равноправия женщин он считал извращением: «Женщины — наша собственность… Мы владеем ими, подобно тому, как садовник владеет деревом, приносящим плод». Роль женщины он видел в том, чтобы быть высоконравственной верной супругой и многодетной матерью. Если учесть, что он к тому же считал, что со времен падения старого режима моральные устои французского народа укрепились, «французы стали строже смотреть на эти дела и не простят государю открытых интрижек и любовниц», то станет понятно, почему при его дворе действовал строгий официальный запрет на амурные дела с любовницами.

Но и в остальном придворная жизнь была суха, ее подавляли непредсказуемые вспышки гнева главы дома, Франц Херре вспоминает: «Франция не знала более неприветливого и скучного двора». Наиболее желанными его собеседниками были придворные живописцы вроде Жака Луи Давида и Франсуа Жерара. Он не жалел времени на беседы с ними и указания о том, как лучше изображать свою персону и свои подвиги. И от своих архитекторов он требовал построек в стиле классицизма, долженствующих придать его империи античное величие. И хотя он потихоньку полнел, вскоре его начали сравнивать с известными античными образами, несмотря на то, что его телосложение имело мало общего с античной статуей. Несмотря на то, что Наполеон и как военный, и как политик был неудержимым фантазером, все же он не решался, подобно римскому императору, сооружать монументальные строения. Этим он явно отличается от болезненной строительной мегаломании Гитлера Такого рода проекты он отвергал с резолюцией: «Избыточное честолюбие оставляет после себя недостроенные дворцы». Еще за год до его коронации возобновилась война с Англией, скорее военное положение, чем настоящая кампания, которая продолжалась вплоть до окончательного поражения Наполеона. Подобно тому, как это было перед египетской авантюрой, он перебирал в Булони все возможные способы высадки, но чуждая ему морская стихия рождала у него соображения, простительные скорее любителю, чем специалисту. Во время этих приготовлений случилось трагическое происшествие, весьма симптоматически пролившее трагический свет на его необузданную и тираническую сущность. Несмотря на надвигающийся шторм, он назначил парад флота, но адмирал отказался выполнить заданный маневр. Размахивая плетью, император прогнал адмирала с командного пункта и настоял на исполнении своего приказа. Двадцать кораблей перевернулись, двести матросов стали жертвой жестокой прихоти тирана, страдающего манией величия. На следующий день трупы прибило к берегам родины, как символ той цены, которую приходится платить за беспрекословное выполнение заносчивых и безответственных приказов.

В этой войне Англии нашла могучих союзников в лице Австрии и России и образовала с ними Третью коалицию. Казалось, что это — начало конца Наполеона. Однако одно завоевание следовало за другим. Новое военное искусство, которое, по словам маршала Фоша, определило направление развития на весь XIX и даже на XX век и «изменило суть и масштабы войны», позволило Наполеону гениально окружить всю австрийскую армию еще до того, как она вообще собралась вступить в бой. «Я достиг цели, австрийская армия уничтожена несколькими простыми маневрами. Теперь вперед на русских. Им конец!» Столь просто представлял он себе уничтожение русской военной мощи.

Но здесь, посреди стремительного наступления, его настигла достойная Иова весть о полном уничтожении его флота адмиралом Нельсоном при Трафальгаре: победа, которая стоила жизни победителю. Но он не дал сбить себя с пути, продиктованного честолюбием и верой в свою политическую миссию — создание европейской империи, а также стремлением Франции к расширению своего имперского влияния. Реализация оперативных планов требовала от него непрерывного, порою адского напряжения всех сил на пределе возможностей, о чем свидетельствует страсбургское происшествие, рассказанное Талейраном «Я сорвал с него галстук, так как боялся, что он задохнется. Его не вырвало, но он стонал, изо рта текла слюна». Наконец, 2 декабря 1805 года, в знаменитой битве, в которой участвовали сразу три императора, ему удается нанести поражение и австрийцам, и русским. Пустынные поля, на которых произошло это сражение, отныне навсегда войдут в историю как поля Аустерлица. В этот день он писал Жозефине «Я несколько утомлен, пришлось восемь суток провести под открытым небом, а ночами уже свежо. Сегодня я лежу на кровати в прекрасном замке князя Кауница и рассчитываю поспать два три часа». Эта победа положила конец существованию Священной римской империи германской нации, на развалинах которой Наполеон создал, выражаясь словами Франца Херре, «французскую крепость, фасад которой он выкрасил в германские цвета». Кодекс Наполеона создал в германских государственных образованиях основу для развития буржуазного общества, привилегии дворянства были упразднены, крестьяне освобождены от феодальных повинностей, евреи эмансипированы и обеспечена терпимость по отношению ко всем религиозным общинам. В духе просвещенного абсолютизма место Священной римской империи германской нации заняла Римская империя французской нации, в которой, естественно, был возможен только один монарх — Наполеон. Дабы загодя устранить все неясности, он в 1809 году мановением руки аннексировал папскую область, и папа Пий VII стал его пленником. «Теперь я — римский император», — заявил Наполеон после победы при Аустерлице и приступил к созданию современной империи по римскому образцу. Брата Жозефа он посадил на королевский престол в Неаполе. В это время он писал ему: «Неаполитанское королевство я хочу включить в мою семью, чтобы оно, подобно Италии, Швейцарии, Голландии и трем немецким королевствам — Баварии, Вюртембергу и Саксонии — вошло в число моих федеративных государств или, что ближе к истине, принадлежало к Французской империи». Эти мысли, которые он доверил брагу, идеально вписывались в твердо задуманный им план создания «Европейской империи» с императором французов во главе. Теперь его беспокоило то обстоятельство, что брак с Жозефиной не мог принести ему наследника. Поэтому ему пришлось заняться поиском другой жены, которую он нашел в Марии Луизе, дочери австрийского императора Франца I. Многим старым боевым товарищам не нравился брачный союз со старой «почтенной» династией, но сам он считал его «большим успехом, который можно сравнить с Аустерлицем». После того как Пруссия ультимативно потребовала от Франции вывести войска из южной Германии и предоставить там свободу действии прусскому королю Фридриху Вильгельму III, 14 октября 1806 года в битве при Иене и Ауэрштедте Наполеон нанес прусской армии столь сокрушительное поражение, что в его руки вместе с Южной Германией перешла Северная Германия и Силезия до самой Вислы. Теперь успех похоже, по настоящему ударил ему в голову. Опьяненный властью, он решил поставить на колени и Англию. В качестве инструмента он избрал так называемую континентальную блокаду (Берлинский декрет от 21 ноября 1806 года).

Единственным его противником оставалась Россия, у которой была большая армия, хорошо знакомая с местностью и климатическими условиями. Наполеон верил, что сможет быстро победить русских, но это оказалось ошибкой. Зима, мороз, снег, но прежде всего русская тактика выжженной земли привела к тому, что на сей раз наполеоновская стратегия грозила дать сбой, а решительное сражение при Эйлау 8 февраля 1807 года завершилось вничью, что нанесло в Париже существенный ущерб его репутации непобедимого полководца. Наполеон счел необходимым урегулировать свои отношения с Россией, что и было закреплено франко-русским договором от 9 июля 1807 года. По Тильзитскому мирному договору из отторгнутых прусских территорий было создано герцогство Варшавское и королевство Вестфалия, которое он отдал своему брату Жерому.

Прусская графиня фон Фосс так описывала Наполеона: «Полный, невысокого роста и совсем никакой фигуры… В выражении его черт присутствует твердость; он выглядит как воплощение успеха», но его тело было не всегда таким железным, как он пытался это демонстрировать во время своих величественных выходов. Во время кампании против России с ним неоднократно случались желудочные колики, и это окончательно начало его беспокоить. «Я ношу в себе зародыш ранней смерти. Я умру от того же недуга, что и мой отец». Вот как обстояло дело с этим «мужем благородного замысла и спокойного величия», которого Гете воспринимал как великого устроителя Европы.

Представление Гете о Наполеоне как о «полубоге», который действует «в конечном счете как физическая сила, подобная воде или огню» вне всякой морали, во многом подобна первоначальной оценке Гитлера Томасом Манном и Мартином Хайдеггером. И Наполеон, преисполненный «благородных замыслов и спокойного величия», своим скромным зеленым мундиром гвардейского егеря умело создавал вокруг себя требуемое впечатление, подчеркивая таким самоуничижением свою роль «укротителя масс и покорителя хаоса».

Наполеона все чаще мучают желудочные колики, усиливается нервная возбудимость, снять которую удается только многочасовыми горячими ваннами. Отношения с окружающими становятся все более холодными, он запрещает заговаривать с собой даже собственным братьям. Иногда он встает посреди ночи и диктует до утра. Разум его затуманивают приступы меланхолии, как это с ним случалось в юные годы. Теперь, когда его мечта стала близка к осуществлению, достигнутое казалось ему недостаточным. После подписания Тильзитского мирного договора, когда один из министров попытался его поздравить, он резко ответил: «Вы такой же, как толпа. Настоящим властелинам я стану только тогда, когда подпишу Константинопольский мир». Перед его внутренним взором по-прежнему стояла мечта о покорении Азии и мировом господстве.

Намечается перелом

С этого момента начали постепенно обозначаться перемены в судьбе Наполеона. Континентальная блокада не смогла подорвать могущества Англии. Австрия снова готовилась к войне. Талейран, предчувствуя грядущее, ушел с поста министра иностранных дел, но во время съезда монархов в Эрфурте в октябре 1808 года он тайными интригами сумел внушить царю мысль о слепой страсти к завоеваниям, владеющей императором, и Александр I начал отдаляться от Наполеона. К этому прибавилось восстание испанцев против французов, в результате которого посаженный там королем Жозеф Бонапарт вместе с французской армией в июле 1808 года вынужден был покинуть свою столицу Мадрид и отступить за Эбро. Угнетенные нации клеймили французов как душителей испанского народа, и сами французы начали постепенно осознавать, что Наполеон был не вполне откровенен, когда провозглашал благородный замысел принести народам свободу и отнятые у них права, и что движущей силой его имперских устремлений является скорее честолюбие и страсть к завоеваниям. Не имея ни малейшего представления о присущем испанцам страстном национализме, он попытался исправить положение с помощью отборных войск, командование которыми принял он сам. Испанцам нечего было противопоставить этой колоссальной мощи, и 4 декабря 1808 года они оставили свою столицу на милость императора. Но теперь разгорелась партизанская война, небывалая по своему ожесточению, которая привела наполеоновскую стратегию к провалу. «Война в Испании уничтожила мой престиж в Европе», — признался он позднее. Тот общеизвестный факт, что он затеял эту войну только для того, чтобы получить еще одну корону для своей династии и приумножить свою ставу, стоил ему немалой дали престижа и во Франции. Но самое страшное состояло в том, что успешное сопротивление испанцев захватчикам прозвучало сигналом для других угнетенных народов. Прежде всего барон Штейн поверил в то, что вместе с генералами Гнейзенау и Шарихорстом сможет по примеру испанцев избавить Германию от ига угнетателя. И Австрия готовилась к пятой войне, снова вступив в союз с Англией и на сей раз еще и с Турцией. Однако, взяв на себя неблагодарную роль агрессора, Австрия сделала большое одолжение Наполеону, позволив ему сыграть роль защитника Франции и тем самым восстановить свой подмоченный престиж на родине и боевой дух войск.

Уже 13 мая 1809 года французы во второй раз вступили в Вену, хотя австрийская армия еще не была разбита. И вот тут выяснилось, что стратегия избалованного победами Наполеона уже приблизилась к пределам своих возможностей, так как противники слишком многому научились у гениального полководца. Под Асперном Наполеон потерпел первое в своей жизни поражение. Одержав победу в битве под Ваграмом 6 июля 1809 года, а затем получив подкрепление из Италии, он сумел в какой-то степени смыть это пятно, но этим был обязан лишь тому обстоятельству, что эрцгерцог Карл не сумел воспользоваться плодами своей предыдущей победы.

После битвы под Асперном, когда возникла самая опасная и удручающая ситуация в жизни Наполеона, вновь проявилось его кожное заболевание. Врачи были настолько обеспокоены, что пригласили на консилиум доктора Иоганна Петера Франка, лейб-медика австрийского императорского дома и первого директора недавно открывшейся Венской общедоступной больницы. Консилиум пришел к выводу, что потертость кожи шеи воротом шинели привела к образованию фурункула и поскольку в настоящий момент существует опасность «заражения мозга», пациент нуждается в длительном лечении. Наполеон категорически отказался от предложенного лечения и вызвал из Парижа своего лейб-медика профессора Жан-Никола Корвизара, которому действительно удалось быстро вылечить фурункул при помощи нарывного пластыря.

14 октября 1809 года во время парада победы по случаю подписания Шенбруннского мирного договора, навязанного Австрии Наполеоном, произошел досадный инцидент: Фридрих Штапс, сын протестантского пастора, попытался заколоть императора Наполеона кинжалом. После ареста Штапс заявил, что раньше был искренним почитателем императора, но захватническая политика, опирающаяся только на силу, открыла ему глаза на истинный характер Наполеона. Изменение взглядов этого юноши, крикнувшего перед казнью «Да здравствует свобода! Смерть тиранам!», должна была заставить Наполеона серьезно задуматься. Уже повсеместно появляются ростки духовного сопротивления, иногда эти всходы принимали форму листовок достаточно угрожающего характера. Когда издатель одного из таких антинаполеоновских памфлетов, Иоганн Филипп Пальм из немецкого города Браунау-на-Инне, попал в руки французских оккупационных властей, Наполеон решил устроить наглядный пример и для острастки других Пальм был казнен в Браунау-на-Инне 26 августа 1809 года.

Внутренним врагом совсем другого рода был для Наполеона барон Штейн, который в отчаянной борьбе пытался вынудить прусского короля Фридриха Вильгельма III провести реформы и наряду с этим надеялся поднять в Северной Германии народное восстание по примеру испанцев. Французы перехватили и переправили в Париж его письмо, в котором говорилось: «Пример Испании показывает, куда может завести хитрость и жажда власти, но, в то же самое время, этот пример показывает, на что способен народ, не утративший силы и мужества. Ожесточение в Германии растет с каждым днем, нам следует приближать «го и распространять его в народе». Император напал охоту на Штейна, тому пришлось бежать сначала в Австрию, потом в Россию. Штейн приобрел ореол мученика, страдающего за народ, и в таком качестве он вместе с мадам де Сталь стал одним из виднейших организаторов народного и международного сопротивления против все более явно проявляющего себя империализма Наполеона.

И на родине росло недовольство наполеоновским режимом, который все более явно превращался в неприкрытую диктатуру. Постоянно росло количество ежегодных рекрутских наборов, не прекращалась война, которая велась не для защиты Франции, а единственно для укрепления власти и расширения сферы господства Наполеона, правившего на манер римских императоров. Потери убитыми, понесенные в этих войнах, давно уже перешагнули миллионный рубеж. Для взглядов Наполеона на роль молодежи в реализации его честолюбивых планов характерно сравнение Франции с «любовницей», которая «расплачивается удовольствием за счастье принадлежать мне». Ибо, как дословно он выразился, «если мне понадобится 500000 солдат, она мне их даст». Фуше, нелюбимый, но незаменимый министр полиции, цитирует в своих мемуарах такие слова Наполеона: «Мне нужны 800000 солдат и они у меня есть. С ними я поволоку Европу за собой. Европа — просто старая баба, с моими 800000 солдат я буду делать с ней все, что захочу. Вы же сами говорили, что признаете гения гением только потому, что для него не существует невозможного… Я еще не выполнил своего предназначения, мне предстоит завершить то, что я начал… Из всех народов я сделаю один народ». Итак, вновь видение Соединенных Штатов Европы.

Чем больше новых рекрутов требовали имперские планы Наполеона, тем больших усилий требовало поддержание внутреннего спокойствия, что неизбежно влекло за собой ужесточение диктатуры и озлобление граждан. Тысячи молодых людей пытались уклониться от рекрутских наборов и уходили в бега, их ловили специально созданные для этого «летучие колонны», угрозами расправы с семьями и общинами насильно заставляли идти на службу в армию. Сеть тайных агентов проникла в самые дальние уголки страны, любой намек на критику безжалостно преследовался. Более трех тысяч «государственных преступников» были без суда «превентивно арестованы» (аналогичным образом поступали диктаторы и в нашем столетии) «за ненависть к императору» или «за враждебные правительству высказывания в частной переписке». Когда в одной из голландских газет было высказано мнение, что папа может отлучить короля от церкви, газету не только закрыли, но и арестовали автора. Если раньше Наполеон чутко прислушивался к общественному мнению, то теперь, обретя полную силу, он совершенно игнорировал тот моральный отклик, который вызывали его действия у французов: «Какое мне дело до того, что думают салонные сплетники!»

Вне границ Франции недовольство политикой Наполеона постоянно росло. Если французским военным удавалось перехватить контрабандные товары, прошедшие через дырявый забор континентальной блокады, то они подлежали конфискации и сожжению. Это зрелище действовало на народы покоренных стран, как красная тряпка на быка, но всякая попытка сопротивления или бунта безжалостно подавлялась в зародыше.

Когда в 1812 году в Нормандии произошел голодный бунт, Наполеон направил туда войска, восемь человек были казнены, чтобы впредь было неповадно. С железной последовательностью французский народ был подчинен воле одного диктатора, «самодержца, апеллирующего к воле народа, но правящего по произволу, неведомому ни одному монарху божьей милостью. Вор, укравший для себя трон, основал династию и коллекционирует короны». Уже давно свобода и равенство втоптаны в грязь. Все его решения и указания служили исключительно его собственным интересам и приумножению его славы, такова была сила опьянения властью. Чем более усиливалось недовольство народа, тем более жестоким становились репрессии: все печатные произведения, которые могли бы умалить престиж императора, конфисковывались или правились цензорами, книги, написанные мадам де Сталь или, скажем, Шатобрианом, автоматически попадали в список запрещенных. Как позднее Гитлер, Наполеон считал интеллектуалов идеологами, которые только путаются под ногами, мешая проводить нужную ему политику. Ему же лично они были глубоко противны. Уже в 1807 году он распустил Трибунат, последний орган в стране, напоминающий парламент, который он считал «говорильней и тусовкой оппозиционеров», одновременно низведя Государственный совет до органа, формально утверждающего его единоличные решения. «Я римский император. Я принадлежу к наилучшим из цезарей», — славил он себя самого. Теперь законы издавались только лично Наполеоном, который также принял на себя заботу об их неукоснительном исполнении. Он ввел испытательный срок для судей и тем самым создал идеальный инструмент для вмешательства в дела судебной власти и, естественно, сам стал высшей судебной инстанцией. Как и в Третьем рейхе, среди представителей французского духовенства нашлись такие, которые, несмотря на ликвидацию и аннексию папской области в 1809 году, считали, что по отношению к своему императору им надлежит проявлять «любовь, почтение, повиновение и верность», поскольку, по их мнению, Бог сделал его «государем, орудием своей власти, своим подобием на земле». Эту формулировку Наполеон сопроводил скромным самодовольным комментарием: «Примирить меня с Богом — это ваше дело».

Характерно, что в это же время, издав чрезвычайный закон от 1808 года, он попытался ущемить евреев, которые еще революцией были уравнены в правах, очевидно, надеясь этим завоевать народные симпатии и повысить свой упавший престиж. Напрасно, народные массы симпатизировали ему все меньше, а чванное высокомерие делало его почти смешным даже в тех кругах, которые были традиционно настроены в его пользу. Эгоизм и страсть к самовосхвалению лишили его всякой самокритичности, поскольку только этим можно объяснить высказывания типа: «В моем мизинце больше знаний, чем в головах всех моих подданных».

Когда Мария-Луиза, восемнадцатилетняя дочь австрийского императора Франца I, после венчания в церкви 2 апреля 1810 года вступила на порог дворца Тюильри, Наполеон, конечно, не мог ожидать изъявления особой симпатии со стороны французов, у которых Габсбурги в лице Марии-Антуанетты оставили о себе худшую память, чем даже Бурбоны. Было очевидно, что причиной этого брака были не политические соображения, а исключительно желание дать династии наследника мужского пола, поскольку его незаконный сын Александр, рожденный польской графиней Марией Валевской, не мог удовлетворять подобным требованиям. Уже 20 марта 1811 года, после тяжелых родов с применением типцов на свет появился наследник престола, получивший титул «Римского короля».

Тем временем противоречия между интересами России и Франции обострились угрожающим образом. И хотя Наполеон еще 16 июня 1811 года в «Обращении к нации» давал успокоительные заверения в том, что мир на континенте не будет поставлен на карту, уже полным ходом шли приготовления к войне с Россией, в которую он вступил 24 июня 1812 года, через год после этого лживого заявления. Имея под ружьем 600000 солдат — самую большую армию в истории, будучи уверенный в верности и действенной поддержке государств-сателлитов, он рассчитывал, проведя победоносный блицкриг, за пару месяцев покончить с Россией и, завоевав Азию, стать властелином мира. Вопреки всем предостережениям о том, что французы обречены стать жертвами голода и холода на необозримых пространствах России, 24 июня 1812 года Наполеон отдал приказ перейти пограничную реку Неман. Он был уверен в победе и в воззвании к Великой армии было сказано: «Россия идет навстречу своей гибели. Да свершится ее судьба!».

Император искал сражения, царские полководцы от сражения уклонялись. Грандиозное наступление французской армии шло в пустоту в прямом смысле этого слова. Объявив французскому узурпатору «священную войну», царь разжег в своих войсках пламя патриотизма, выразившееся в тактике выжженной земли. Лошади вынуждены были есть солому с крыш и массами гибли, так что даже сам Наполеон был вынужден некоторые переходы совершать пешим порядком. Впереди он видел только дым сожженных деревень, позади его был смрад разлагающихся трупов. По пятам за армией шла дизентерия, только за первые четыре недели похода, ни разу не войдя в боевой контакт с врагом, он потерял более ста тысяч человек. Только 7 сентября 1812 года русская армия впервые приняла бой у селения Бородино. Французам хотя и удалось отбросить русские войска, но уничтожены они не были. Впервые за всю свою военную карьеру Наполеон не смог ни на мгновение покинуть поле сражения. Простуженный, с высокой температурой, затрудненным дыханием, кашлем и отекшими ногами он весь день просидел в седле и не решился дать своим войскам команду на преследование отступающего противника.

Все же Бородинское сражение открыло французам путь в Москву и 14 сентября они вступили в опустевший город. Мечта смертельно усталых солдат наконец-то выспаться на нормальных квартирах сбылась, но ненадолго, так как город уже пылал со всех концов. Считается, что это было сделано по приказу московского губернатора, но, скорее всего, мародерствующие французы также могут претендовать на соавторство. «Если бы не пожар Москвы, я смог бы занять зимние квартиры и явить миру редкостное зрелище армии, мирно зимующей посреди вражеской страны», — писал Наполеон, оглядываясь та события того времени.

Дело, однако, обстояло совсем по-иному, ибо его предприятие провалилось задолго до того, как Москва была объята пламенем. Из-за перенесенных тягот, недостатка сна, плохого питания его физические и душевные силы были уже совсем не те, которыми так восхищался Гете во времена Эрфурта. К этому следует добавить желудочные колики, боли при мочеиспускании, болезненные запоры, связанные с геморроем. Все эти обстоятельства мешали ему остановиться на каком-то определенном решении: следовать ли своему первоначальному плану и, следуя по стопам Александра Великого, идти дальше в Индию, чтобы лишить Англию главной базы снабжения и добраться до несметных сокровищ, или все же начать отступление. Он все еще ждет ответа царя, которому 20 сентября направил письмо с предложением мира. Однако в глазах противников Наполеона русский император все более явно выдвигается на роль освободителя Европы. В первых рядах этих противников по-прежнему барон Штейн. Теперь он нашел убежище в России и заверяет европейские державы в том, что «всё объединится, чтобы обрушиться на грязное животное, нарушающее покой Европы».

Тем временем надвигалась русская зима, хотя в этом году она была менее суровой и наступила позднее обычного. Однако затянувшиеся колебания Наполеона, отдавшего приказ отступать только 19 октября 1812 года, превратила отступление в беспорядочное бегство. Отягощенная большим количеством больных и раненых, «Великая армия» была вынуждена буквально ползти. Продвигаясь на восток, Наполеон страстно искал сражения. Теперь, уходя на запад, он больше всего на свете страшился встречи с врагом. Шла партизанская война, как в Испании, в спину его войскам постоянно гремели выстрелы из засад, их изматывали непрекращающиеся выпады русской армии. Однажды лишь благодаря присутствию духа император избежал пленения казачьим разъездом. После этого происшествия он приказал врачу выдать себе яд, который он с тех пор всегда носил на шее в мешочке из черного шелка. Он ни за что не позволит царю Александру приковать себя к триумфальной колеснице!

Русские морозы, которых все так опасались, наступили во второй половине ноября и сразу же начали собирать обильную жатву смерти. Подойдя к Березине, саперы в лихорадочной спешке проложили по еще неустоявшемуся льду два понтонных моста. По этим мостам попытались переправиться сразу все войска, и большая часть из них оказалась на дне реки.

После такой катастрофы «Великая армия» насчитывала не более 25 тысяч человек, и пережитый кошмар побудил Наполеона сделать следующий вывод в присущем ему лапидарном стиле: «При подобном положении вещей важно то, что я считаю необходимым для Франции, Империи и армии свое присутствие в Париже». Произнеся эти слова, он тайно, как некогда в Египте, в ночь с 5 на 6 декабря 1812 года покинул свои в беспорядке бегущие войска, командование которыми он передал генералу Мюрату.

После столь чудовищных потерь (кампания стоила почти 400000 жизней), прибыв в Варшаву, Наполеон повел себя как заправский авантюрист. Он вещал полякам об армии, которая давно уже нашла свой ужасный конец, о сражениях, которых никогда не было, о том, что только русский мороз заставил его отступить, хотя мороз в довершение всему, доконал жалкие остатки разбитой армии. Рассчитывая, что поляки донесут его вести до Франции, он возглашал: «Армия великолепна! У меня еще осталось 120000 солдат! Я бил русских везде. Они не решились преградить мне путь. Мы станем на квартиры в Вильно. В Париже я соберу 300 тысяч солдат и через полгода вновь явлюсь на берега Немана!» Еще до прибытия в Париж до него дошла весть о неудавшейся попытке государственного переворота и для него не осталось секретом, сколь сильно пал его престиж, как полководца. Дома он, как и прежде, старался выглядеть непобедимым. Всю вину он списывал на безжалостную зиму и не гнушался ложью и клеветой в попытках восстановить подмоченную репутацию великого полководца. Так, например, он распустил слух, что его армия в России погибла уже после того, как командование принял генерал Мюрат! И снова с помощью клеветы и ложных фактов ему удалось так прополоскать мозги своих подданных, что они, несмотря на катастрофу в России и в который уже раз признали его своим господином и повелителем. Уже в апреле 1813 года, проведя массовый рекрутский набор, охвативший также и самые молодые возрастные группы, он сумел собрать почти полумиллионную армию, подтвердив тем самым сказанное в беседе с прусским послом: «Французский народ пойдет за мной без всяких условий, если понадобится, я поставлю женщин под ружье» И немецкие князья послушно собирали деньги и солдат, «будучи счастливы, — по словам одного из вассалов, — послужить преумножению славы императора».

Вплоть до окончательного поражения

Тем временем, понимая, что дело идет к войне, противники тоже вооружались. Теперь практически все были против Наполеона: и правящие династии, неспособные простить ему проведения в жизнь многих идей революции, и народы, которым он принес эти идеи и которые теперь поднялись против проявившегося в нем реакционера. Наполеон осознавал, что перевес в силах на стороне вражеской коалиции и спасти его может только превосходство в военном искусстве. С лозунгом «Эту войну я веду как генерал Бонапарт!» он с такой мощью обрушился на врага в первой битве при Люцене, что уже 10 мая 1813 года вступил в Дрезден. Молниеносные операции Наполеона вынудили пруссаков и русских к отступлению. Но это был уже не тот «человек из гранита», по выражению Гете, который мог одерживать быстрые победы, заставляя работать все обстоятельства только на себя.

Главный полевой хирург Наполеона, барон Доминик Ларре, заметил это уже во время русской кампании. Этот замечательный врач прославился тем, что ввел в армии «летучие санитарные отряды», которые могли оказывать помощь раненым лаже на передовой. Император не раз мог видеть своего главного хирурга за отпиливанием конечностей на поле сражения.

Ларре так описал изменения, произошедшие с императором: «Тот самый человек, который в страшную египетскую жару весело переносил долгие переходы по пустыне, кто в Испании своей выносливостью восхищал даже самих испанцев, теперь жаловался на холод, старался не выходить из кареты, подолгу оставался раздетым в постели».

Усиливающийся контраст между некогда поджарым и невероятно энергичным генералом и располневшим, тяжелым на подъем императором замечали уже не только в его близком окружении. После Аустерлица ему стало ясно, что его силы имеют предел, и он подавленно заметил: «Нельзя воевать бесконечно. Меня хватит еще лет на шесть, потом пора с этим кончать». Во время русской кампании, на Бородинском поле, только отчаянное усилие воли позволило ему весь день усидеть в седле, несмотря на температуру, кашель и очень болезненную задержку мочеиспускания. Лейб-медик профессор Корвизар порекомендовал ему обратиться к московскому доктору Местивье. В беседе с московским врачом Наполеон был откровенен: «Я чувствую себя стариком, у меня отекают ноги, я с трудом могу помочиться. В этом виновата, конечно, сырость военного лагеря, ведь я живу только через кожу».

В близком окружении прежде всего замелили, как изменилось его отношение к сну и бодрствованию. В молодости он считал сон неизбежной потерей времени, для поддержания формы ему достаточно было подремать три-четыре часа в сутки. Теперь же на него внезапно нападала сонливость. Знаменательный эпизод, иллюстрирующий эту перемену, произошел в августе 1813 года в битве под Дрезденом, в которой Наполеон своей инертностью и нерешительностью сумел превратить наметившуюся победу в поражение. Силы его были на исходе, об этом свидетельствовали все чаще повторяющиеся колебания и нерешительность при отдании приказов и распоряжений. Вероятно, именно это послужило одной из причин столь трагического исхода русской кампании. Во время бешеного преследования разбитого врага в битве под Дрезденом он внезапно остановился и после короткого колебания повернул назад. Впоследствии он объяснял этот случай так: «Я почувствовал столь сильную боль в желудке, что уже не мог двигаться дальше».

Это, конечно, не единственная причина его ошибочной стратегии, ибо известно, что в течение четырех недель, проведенных в Дрездене, он в основном спал и важнейшие депеши по нескольку дней лежали на его столе непрочитанными.

Не имея данных о том, сколь серьезные трудности испытывают армии противника, он 4 июня 1813 года пошел на подписание бессрочного перемирия, шаг, который сам впоследствии назвал самой большой глупостью своей жизни. Когда же он не согласился подписать мир на предложенных ему условиях, дело кончилось концентрическим наступлением противника под командованием начальника австрийского генерального штаба Радецкого и начальника прусского генерального штаба Гнейзенау, в котором они, создавая прообраз последующих знаменитых операций, пытались окружить и уничтожить армию Наполеона. Зажатый между четырьмя вражескими армиями, он вынужден был 16 октября 1813 года начать трехдневную «Битву народов» под Лейпцигом, поражение в которой имело для него самые тяжелые последствия. Ретроспективно он так комментировал эти события: «В саксонской кампании я ясно ощущал, что решающий час близится. Звезда померкла. Вожжи ускользали из моих рук».

Здесь, как и под Дрезденом, он заснул в своей палатке среди шума битвы. Разбудил его, по воспоминаниям очевидцев, только грохот очень сильного взрыва — какой-то офицер слишком рано отдал приказ взорвать мост через Эльбу, еще до того как часть французской армии успела переправиться на другой берег… Численно превосходящие союзники одержали победу, но Наполеон и 120-тысячная французская армия уничтожены не были. Опьяненные успехом победители не организовали преследования, французская армия сумела перегруппироваться и, следуя быстрыми переходами, 2 ноября 1813 года в полном порядке достигла Рейна. Разразившаяся по пути эпидемия тифа существенно сократила численность армии Наполеона, 10 ноября 1813 года он прибыл в Париж побежденным, имея под своим началом всего 90000 человек.

Пребывая в ослеплении, утратив последние остатки чувства реальности, он отклонил великодушное предложение мира со стороны союзников по коалиции, в которых ему гарантировалось «признание династии Бонапартов и естественных границ Франции». Несомненно, на такое решение Наполеона оказал влияние манифест союзников к французскому народу от 4 декабря 1813 года, оскорбительный для его чести и гордости. В манифесте было заявлено, что союзники ведут войну не против Франции, а против «господства, которое на беду Европы и Франции император Наполеон слишком долго осуществлял за пределами своей империи». Представителям французского народа он высокопарно заявил: «Я нужен Франции больше, чем Франция нужна мне». Он готов был выжать из своей страны последние соки, в беседе с князем Меттернихом он заявил, что такому солдату до мозга костей, как он, глубоко наплевать на лишний миллион людей.

Когда союзники окончательно убедились в непреклонности Наполеона и до них дошло известие о планах подготовки к новой войне, они уже в декабре 1813 года приняли решение склонил» Францию к миру военной силой. Однако не так просто было победить Наполеона в его собственной стране. И австрийская армия под командованием князя Шварценберга, и войска прусского маршала Блюхера были порознь разбиты, вновь вспыхнула звезда славы непобедимого полководца. Вновь начались мирные переговоры, однако на сей раз были предъявлены такие требования, что, как позднее говорил Наполеон, «даже повторив их, я бы уже обесчестил себя». Война продолжалась, и уже 30 марта Париж был в руках союзников. Вновь образованный Сенат поручил формирование временного правительства Талейрану. Первый же акт Сената состоял в низложении императора французов, которое было объявлено 2 апреля 1814 года и благосклонно принято к сведению общественностью. Разве не он втоптал в грязь права народа и принес миллионы молодых жизней в жертву своим безумным планам и неутолимой жажде славы? Поначалу Наполеон еще не хотел сдаваться и обставил свое отречение несколькими условиями, которые, однако, не были приняты. Лишь 8 апреля он окончательно слался и в состоянии глубокой депрессии предпринял, по всей видимости, попытку самоубийства, которую повторил через несколько дней. Однако некоторые наблюдатели не поверили в подлинность его суицидальных намерений и предположили, что он, скорее всего, передозировал опиаты, которые принимал с целью облегчить сильные боли в брюшной области.

Сохранившиеся документы свидетельствуют, что, когда маршал Макдональд и русский граф Орлов 12 апреля 1814 года прибыли в Фонтенбло и представили Наполеону на ратификацию акт о его отречении от престола, император долго колебался, прежде чем поставить свою подпись под этим слишком уж унизительным для него документом и, похоже, впервые всерьез решил добровольно уйти из жизни. Искушение было велико и легкодоступно — еще в Испании, боясь попасть в плен к фанатичным и прослывшим жестокими испанцам, он попросил своего лейб-хирурга доктора Ивана снабдить его ядом, каковое поручение тот и выполнил с помощью придворного аптекаря Буайе. Наполеон постоянно носил яд с собой в мешочке, прикрепленном к подтяжке, а позднее в шкатулке, которая находилась в кармане его жилета. Скорее всего это была смесь из Datura stramonium (дурмана), красавки и опиума. В ночь с 12 на 13 апреля 1814 года камердинер Констан, дежуривший в передней, заметил, что император раскрыл шкатулку, высыпал ее содержимое в стакан, налил туда воды и выпил. Когда вскоре за этим послышался крик боли, Констан поспешил вызвать доктора Ивана и обершталмейстера герцога Коленкура, с которым Наполеона связывали особо дружеские отношения. Наполеон сказал Коленкуру: «Будьте счастливы, скоро меня не будет среди живых», и попросил передать письмо императрице Марии-Луизе. Сначала казалось, что яд в полной мере окажет свое действие. Император все время стонал и вздыхал, члены его онемели, тело то и дело выгибалось. Но внезапно у него началась рвота, что существенно ослабило действие яда, и император выжил. Доктор Иван распорядился доставить горячие налитки, и к утру следующего дня состояние Наполеона настолько улучшилось, что к 10 часам Макдональд получил подписанный им акт об отречении и вскоре мог доложить в Париже об успешном завершении возложенной на него миссии.

В обмен на безоговорочный отказ «от тронов Франции и Италии для себя и своих потомков» он получил во владение остров Эльба, за ним был сохранен титул императора и предоставлена государственная пенсия размером в два миллиона франков. 20 апреля он выступил с прощальным обращением к своей верной старой гвардии. Что же касается народа, то по пути во Фрежюс, где его ждал английский трехмачтовик для доставки на Эльбу, в него бросали камни и провожали криками «Долой тирана!». Зрелище вздернутой на виселицу соломенной куклы, долженствовавшей изображать его персону, побудило императора из соображений безопасности прибегнуть к переодеванию, ибо иначе он не рассчитывал благополучно достичь спасительной гавани.

«Мое здоровье в превосходном состоянии», — сообщил он сваей супруге Марии-Луизе, уже давно полностью списавшей его со счетов, в отличие от Марии Валевской, которая вместе с его незаконным сыном Александром посетила его на Эльбе. Пока Наполеон пытался превратить свою крошечную островную империю в маленькое образцовое государство, на Венском конгрессе делали все возможное для того, чтобы загнать революционные преобразования «человека столетия» (так Меттерних окрестил великого корсиканца) в рамки монархических представлений XVIII века.

Реставрированный король Людовик XVIII, «очень тучный и, так сказать, лишенный возможности пользоваться ногами», как было сказано в одной немецкой статье того времени, вскоре начал потихоньку, как бы с черного хода, возвращать старое неравенство и сословные привилегии, за которые его брат в конечном счете поплатился головой. Недовольство французского народа росло с каждым днем, и уже начала формироваться оппозиция.

Все это слышал и читал некий человек на Эльбе, и это вселяло в него растущую надежду. В его мозгу уже формировался план тайной операции по возвращению во Францию. «Я рассчитываю на внезапность, — говорил он доверительно, — отчаянный поступок всегда повергает дух в большую растерянность. Я — причина несчастья Франции. Я должен искупить вину». Последним толчком к осуществлению его авантюрного плана, с помощью которого он не только хотел спасти французский народ, но и захватить трон после ожидаемого бегства трусливого Бурбона, послужило известие о том, что его хотят похитить и сослать на остров, затерянный далеко в океане.

Так, 26 февраля 1815 года, в сопровождении всего лишь тысячи человек, он покидает остров Эльба и берет курс на Францию, и уже 20 марта сторонники на плечах вносят его во дворец Тюильри, в спешке покинутый Людовиком XVIII. Однако бурное воодушевление, сопровождавшее его на пути в Париж, начало быстро гаснуть. Здесь не помог даже помпезный спектакль 1 июня, на котором он объявил о введении конституционной монархии. Его манифесту не поверили, и последующее заявление Наполеона показало, насколько правы были французские граждане в своем недоверии. Позже он честно признал, что после возвращения с Эльбы конституционная монархия была необходимой уступкой, но, убедившись в достаточной прочности своего трона, он тут же взял бы эту уступку назад. Народ почувствовал, что планы императора нацелены в конечном счете не на мир, а на войну.

Уже ближайшее будущее показало, насколько правильным было это предчувствие. Поскольку союзнические державы, заседавшие в Вене, ни в коей мере не намеревались вступать в переговоры с «узурпатором трона» и со всей решимостью выразили свою готовность покончить с Наполеоном военными средствами, последний в пожарном порядке объявил набор трехсот тысяч человек в армию. Эта вынужденная мера, конечно же, не принесла ему дополнительных симпатий в народе, который уже не хотел идти ради него на жертвы. Относительно этих настроений у Наполеона не было никаких иллюзий. Один из его друзей писал: «Он выглядел озабоченным, в его речи не было ни веры в себя, ни авторитетного тона». Его секретарь барон Меневаль также сообщает «Речь императора была исполнена тихой печали и звучала так подавленно, что я был глубоко потрясен. Я видел, что он уже не преисполнен уверенности в победе, что его покинула вера в успех, вдохновлявшая его на пути в Париж». Без сомнения, в этом сыграло свою роль и известие о том, что Мария-Луиза пренебрегла императором и вступила в любовную связь с графом Найппергом.

В столь подавленном настроении, не получив весомой поддержки от французского народа, ему пришлось вступить в борьбу с превосходящими силами объединенной Европы. Позднее свои чувства в это время он описывал так: «Уверенность покинула меня. Поблекло ли чудо моей карьеры в моих собственных глазах и представлениях? Во всяком случае, у метя было такое чувство, что мне чего-то не хватает. Казалось, что от удачи, до сих пор всегда сопутствовавшей моим начинаниям и осыпавшей меня самыми дорогими дарами, уже ничего не осталось. Впереди была только неумолимая судьба, у которой любую награду я мог добыть только силой, и если это удавалось, то незамедлительно следовала месть. Примечательно, что стоило мне добиться какого-то успеха, как тут же за этим следовала неудача».

Тем не менее сначала энергичным продвижением ему удалось разъединить вражеские армии. Однако после того, как 16 июня 1815 года он выдержал удар армии Блюхера и, несмотря на помощь, оказанную Блюхеру Гнейзенау, хотя и не одержал решительной победы, но все же принудил его к отступлению. Оказалось, что его прославленная способность принимать быстрые решения уже не сталь безупречна. Вместо того, чтобы энергично преследовать Блюхера, он медлил, и в день, когда победа была уже наполовину одержана, остался стоять на месте, считая, что завтра сможет так же победить англичан под командованием Веллингтона. Сообщают, что его мучили боли в брюшной области, не дававшие ему сосредоточиться, и, действительно, в столь взрывоопасной ситуации он погрузился в сон изнеможения. Даже 18 июня, в утро решающего сражения при Ватерлоо, он медлил с атакой на позиции Веллингтона до полудня и, потеряв эти полдня, в итоге потерял все. Прусская армия за это время успела перегруппироваться и прийти на помощь Веллингтону. Наполеон оказался между двумя фронтами и был наголову разбит.

Только из воспоминаний камердинера Констана стали известны подробности, позволяющие понять обстоятельства, из-за которых Наполеон, вопреки прекрасно разработанному плану сражения, с опозданием дал сигнал к атаке и потерял шесть драгоценных часов, что позволило Веллингтону как раз вовремя получить столь необходимую помощь прусской армии маршала Блюхера. Судя по всему, в этот судьбоносный день Наполеон страдал от почти невыносимой боли, вызванной острым воспалением сильно пролабированных, то есть выступивших наружу, геморроидальных вен. Уже в предшествовавшие дни он не мог сидеть в седле, и даже сотрясения при езде в карете по неровной местности причиняли ему адскую боль. Даже пешком он мог ходить с огромным трудом и только широко расставляя ноги. Когда ближе к полудню 18 июня после отданного наконец приказа атаковать солдаты с криком «Vive l’Empereur!» маршировали мимо командного пункта Наполеона, сам он сидел верхом на стуле с широко расставленными ногами, уронив голову на руки, судорожно сцепленные вокруг спинки стула, нарушив свою привычку руководить сражением, сидя в седле.

Понятно, что о своем геморрое Наполеон говорил не особенно охотно, поскольку в те времена это заболевание часто становилось поводом для насмешек. Мы же, однако, знаем, что уже во время итальянской кампании он немало страдал от этого, и ему даже ставили пиявки — метод, который Наполеон позднее рекомендовал своему брату Жерому, страдавшему от этого недуга, как и все остальные члены семьи Бонапарт.

В свой последний час полководца Наполеон был обречен увидеть свою армию бегущей и вынужден сам искать спасения в бегстве под защитой нескольких конных гренадеров. Несмотря на сильную боль в брюшной области, он вынужден был до пяти утра оставаться в седле, пока не удалось найти старую карету, в которой он смог обрести покой на несколько часов.

Уже 22 июня, на другой день после прибытия в Париж, парламент в ультимативной форме потребовал его отречения. Он надеялся, что ему удастся отречься в пользу сына, которому тогда исполнилось только четыре года: «Я приношу себя в жертву ненависти врагов Франции… Моя политическая жизнь окончена, и я провозглашаю своего сына, Наполеона II, императором французов». Однако союзники уже приняли решение посадить на французский трон в качестве короля Людовика XVIII Бурбона. После того, как Фуше объявил своему бывшему императору, что во Франции для него не найдется места ни в армии, ни в какой-либо иной области, он направился в Рошфор в надежде попасть в Америку и начать там новую жизнь. Однако выход из порта был блокирован британскими военными кораблями, а на суше он был объявлен союзниками почти что вне закона, поэтому видел теперь только один выход, а именно — просить убежища у британцев. На английском паруснике «Беллерофон» он отплыл в Англию, где в порту Торквей население в изумлении глазело на него, как на чудо света.

Однако пока он с некоторым удовлетворением наблюдал за проявлениями внимания, льстившими его тщеславию, до него было доведено решение английского правительства, принятое по согласованию с союзниками: дабы гарантировал», что в будущем он более не сможет поставить под угрозу мир в Европе, сослал» его на удаленный острю Св. Елены в Южной Атлантике пожизненно. Несмотря на все протесты, уже 7 августа 1815 года, через неделю после оглашения приговора, он был доставлен на борт английского линейного корабля «Нортумберленд», который 15 октября высадил его на берег всего с двадцатью членами свиты в гавани Джеймстаун на острове Св. Елены.

Из подробной монографии «Наполеон на острове Святой Елены» доктора Поля Ганьера мы узнаем, что до отплытия Наполеона профессор Корвизар просил назначить врача для сопровождения императора. Выбор пал на доктора Пьера Меню, ученика Корвизара. Последний дал свое согласие, но лишь при том условии, что Наполеон отправится в изгнание в Америку, куда сам собирался эмигрировать вместе с семьей. Когда же он узнал о Св. Елене, то сразу же отозвал свое предложение.

В числе лиц, сопровождавших Наполеона, находился бывший судовой врач «Беллерофона» ирландец Барри О’Мара, а также несколько генералов, стремившихся установить нечто вроде придворного церемониала на месте поселения свергнутого императора. В качестве постоянного места жительства ему был назначен худо-бедно оборудованный бывший дом фермера с названием «Лонгвуд Хаус», в который он должен был вселиться 10 декабря 1815 года. Этот домик располагался на пустынном неприветливом плоскогорье. Холодный ветер внезапно сменялся удушающей жарой, в течение всего года на плоскогорье опускались влажные туманы. Спальня представляла собой узкий темный чулан, где на обоях проступали большие пятна селитры, столовая едва освещалась через единственную застекленную дверь.

Однако тяжелее всего Наполеон воспринимал ограничение свободы передвижения и постоянный строгий надзор со стороны английского губернатора острова сэра Хадсона Лоу (1769–1844).

Для этого заштатного чиновника знаменитый пленник был генералом, а не императором Наполеоном, и надзор за ним стал делом его жизни. Создается впечатление, что он получал удовольствие, подвергая своего узника мелким унижениям. Совершенно неправильным представляется, однако, мнение некоторых биографов, согласно которому англичане хотели подорвать здоровье Наполеона, поместив его во вредные климатические условия сурового плоскогорья в центре острова. Напротив, английское правительство было очень озабочено тем, чтобы на него не свалили вину за возможную преждевременную смерть узника В этом же духе выдержан официальный доклад губернатора Лоу Министерству иностранных дел в Лондоне: «Я устрою так, чтобы он снова мог выезжать верхом, иначе он может умереть от удара, а это может поставить нас в неловкое положение. По моему мнению, было бы лучше, если бы он угас от продолжительной болезни, что дало бы нашим врачам возможность констатировать смерть от естественной причины».

Куда больше, чем климат острова, Наполеона раздражали многочисленные мелкие придирки со стороны губернатора, которые он воспринимал как унизительные и оскорбительные. Он был не в состоянии переносить оскорбления. Это принадлежало к числу его основных слабостей, что он признавал и сам: «Меня можно убить, но нельзя оскорблять». Вероятно, это гипертрофированное чувство чести существовало как фактор, уравновешивающий его глубоко аморальные образ мыслей и образ действий.

Чего никто не мог предположить в момент прибытия Наполеона на остров, так это того обстоятельства, что изгнанник вовсе не был тем пышущим здоровьем человеком, за которого себя столь охотно выдавал. Он всегда утверждал, что здоров, как бык, и похвалялся тем, что был таковым всю жизнь, но это служило единственно возвеличиванию человека, убежденного в том, что всемирно-историческое величие уже обрекло его на бессмертие.

В его словаре слово «невозможно» отсутствовало. Несгибаемая воля подняла его бытие на героический уровень, и он действительно верил в то, что его воля в состоянии победить смерть. Однажды, проезжая через Сен-Клу, он выпал из экипажа и упал на дорожный столбик, который, по его словам, почти продавил ему желудок.

Потом он об этом рассказывал так: «Я почувствовал, как жизнь покидает меня. У меня хватило времени только на то, чтобы сказать, что я не хочу умирать — и я ожил. Любой другой на моем месте умер бы». Эту историю он записал уже на острове Св Елены, где, будучи приговоренным к медленному умиранию, пытался переиначить события своей жизни так, чтобы и его тело выглядело героически сильным, как и положено историческим личностям из Пантеона героев всемирной истории.

В правдивость этой истории поверил и Уильям Уорден, судовой врач «Нортумберленда», наблюдавший его во время морского перехода и впоследствии писавший: «У него были все основания гордиться своим здоровьем. Если учесть к тому же, в сколь разных климатических зонах он побывал и как ему пришлось работать последние 25 лет, то отличное состояние здоровья, бывшее и до сих пор остающееся его уделом, поистине удивляет. Он рассказал, что за всю свою жизнь лишь дважды был вынужден обратиться за советом к врачу Первый раз ему было назначено слабительное, второй раз, по поводу воспаления легких — нарывной пластырь.

Страдания на острове Св. Елены

Существуют подробные отчеты лечащих врачей о состоянии здоровья Наполеона во время пребывания его на острове Св. Елены, а также подробные описания некоторых сопровождавших его лиц, благодаря которым мы располагаем подробной картиной развернувшихся там процессов вплоть до его смерти. Конечно же, критическое исследование различных высказываний не может не привести к убеждению, что эти высказывания не всегда исторически достоверны или что они были откорректированы в более позднее время. Так, в частности, сообщения двух камердинеров императора, Луи Маршана и Луи-Этьена Сен-Дени, противоречат очень подробным мемуарам графа Шарля-Тристана де Монголона (1783–1853), который, однако, написал их лишь много лет спустя. Наиболее объективными представляются записки бывшего гофмаршала Наполеона, генерала, графа Анри-Гратьена Бертрана (1773–1844), которые были расшифрованы Флерио де Ланглем. Наиболее же содержательными оказались отчеты тогдашнего губернатора острова, сэра Хадсона Лоу, его комментарии, а также перехваченные губернатором личные письма самого пленника и его офицеров, хранящиеся в Британском музее. Эти оригинальные документы впервые были подвергнуты исчерпывающему анализу Октавой Обри и описаны им в монографии «Sainte Нélеnе», которая представляет собой наиболее тщательное историческое исследование физического и психического состояния Наполеона в период ссылки. С медицинской точки зрения столь же большое значение имеет исследование И. Груна «Последняя болезнь и причина смерти Наполеона», опубликованное несколько позже, хотя диагностические выводы автора не лишены некоторой предвзятости.

Ко времени прибытия на остров Наполеон, судя по всему, чувствовал себя неплохо, регулярно ездил верхом и начал писать мемуары. Единственное недомогание, заслуживающее упоминания, — частые бронхиты, по-видимому, следствие влажного, туманного и ветреного климата при резких перепадах температур. 1 октября 1816 года он пожаловался на зубную боль. Две недели спустя доктор О'Мара констатировал отеки и бледный цвет десен, которые кровоточили при малейшем прикосновении. С учетом недостатка овощей и свежих фруктов была диагностирована цинга в легкой форме, то есть болезнь, связанная с недостатком витамина «С», однако отсутствие кожных кровотечений, принадлежащих к клинической картине цинги, а также дальнейшее течение заболевания свидетельствуют не в пользу этого диагноза. 23 октября дополнительно к этому появился отек левой щеки и многочисленные болезненные пузырьки на деснах и внутренней стороне щеки, что сопровождалось усиливающейся болезненностью при глотании. Описание доктора О’Мары соответствует классической клинической картине Stomatitis aphthosa (афтозного стоматита), возникновение которого обусловлено наличием кариозных зубов, низким содержанием витаминов в пище и общим снижением сопротивляемости организма.

Куда больше забот доставило доктору О’Маре летом 1816 года лихорадочное состояние пациента, сопровождающееся коликами, поскольку в этом году на крошечном, размером всего 12 квадратных километров острове свирепствовала дизентерия, вызванная, по всей вероятности, амебами, которая поразила большую часть жителей острова, не исключая и членов свиты императора, один из которых даже умер. Не могло, естественно, не возникнуть предположения о том, что и сам император тоже заразился. Так это или не так, но начиная с этого времени жизненная сила Наполеона начала заметно убывать, он становится апатичным, его лицо приобретает усталое, почти сонное выражение, он заметно прибавляет в весе. 26 мая 1817 года на фоне очередного бронхиального катара, сопровождающегося высокой температурой, вновь появляется отек десен и щеки, на сей раз правеж. Доктор О'Мара порекомендовал незамедлительно вывести пациента из летаргического состояния длительными прогулками на свежем воздухе и обогатить его питание витаминами. Однако это уже не могло приостановить ухудшения общего состояния. 26 сентября 1816 года Наполеон пожаловался на ощущение тяжести в явно отекших ногах, причем надавливание пальцем выше щиколотки оставляло отчетливо видимую вмятину — этот симптом, правда, в менее выраженной форме, был отмечен уже в ноябре прошедшего года. Попытка связать отеки ног с постоянными горячими ваннами или с недостатком белка по типу голодных отеков, наблюдавшихся в лагерях военнопленных во время и после второй мировой войны, кажется сомнительной уже потому, что они отмечались его врачами еще в 1812 году во время русской кампании. Подобный отек ног, вне всякого сомнения, обусловлен статическими причинами, то есть замедлением оттока венозной крови вследствие варикозного расширения вен и/или нарушения функции венозных клапанов. Такое случается, когда ноги в течение многих часов находятся в неудобном положении, что в наше время можно наблюдать при многочасовых авиаперелетах. Достоверно известно, что в это время Наполеон проводил большую часть дня в сидячем положении.

Важной вехой в анамнезе Наполеона является 1 октября 1817 года. Утром этого дня он пожаловался доктору О’Маре на тупую боль под правой реберной дугой, которая иррадиировала в направлении правого плеча и значительно усиливалась при кашле. Вскоре произошло повышение температуры, сопровождавшееся потерей аппетита. Чтобы облегчить боль, больной инстинктивно прижимал руку к реберной дуге. Уже спустя два дня доктор О’Мара мог констатировать явный отек под правой реберной дугой, болезненно реагирующий на давление, что дало основание диагностировать начальную стадию гепатита, то есть воспаления печени, возникновение которого он склонен был относить на счет амебной инфекции. Такого рода амебный гепатит, который и в наше время часто встречается на этом острове, не обязательно сопровождается дизентерией, что легко может привести к его нераспознаванию или неправильной диагностике. Доктор О’Мара знал, что губернатор Хадсон Лоу может вменить ему в вину любое заболевание узника, которое обусловлено географическими или узко конкретными условиями заключения, поэтому в официальном отчете он весьма осторожно написал лишь следующее: «Вследствие тучности больного мне не удалось установить, принадлежит ли данная опухоль к печени или находится над последней».

С этого дня ощущение тупого давления в правом эпигастрии постоянно нарастало. Ночью боли усиливались, но к утру слегка ослабевали. Назначенные растирания и морские ванны, равно как и прием столь любимого врачами того времени каломеля, содержащего ртуть, не приносили облегчения. В своей записной книжке, не предназначенной для глаз губернатора, доктор О’Мара писал о периодах устойчивых запоров, сменяющихся поносом, при котором «выделились большие количества слизистого стула, окрашенного желчью». 27 ноября 1817 года граф Монтолон записали своем дневнике: «Кожа пациента бледна, белки глаз окрашены в желтоватый цвет. Император жалуется на сильное пучение живота. Он чувствует постоянное давление в области подложечной впадины и не может лежать на левом боку. Он ощущает жжение в правой верхней части живота. Он страдает от тошноты и позывов на рвоту, иногда его рвет слизью и горькой желчью». Наполеон ощущал нарастающую слабость, жаловался на головную боль и бессонницу, язык его был сильно обложен. Каждый вечер у него повышалась температура, что вызывало постоянную жажду. Кожа была сухая и горячая, частота пульса, которая раньше, как правило, не превышала 55 ударов в минуту, теперь возросла почти вдвое На рассвете часто случалось обильное потоотделение, за которым следовала фаза покоя.

На основании картины, характеризующейся обильным ночным потоотделением, непрекращающимся жжением и тупой болью в правом эпигастрии, иррадиирующей в правое плечо и усаживающейся при кашле, пальпируемым и болезненным при давлении уплотнением в правом эпигастрии, пожелтением белков глаз, рвотой и поносом с выделением больших количеств слизистого окрашенного желчью стула, которая была бы совершенно однозначной для современного клинициста, доктор О’Мара поставил своему пациенту диагноз воспаления печени, спровоцированного перенесенной ранее кишечной инфекцией. Он имел в виду «тропический гепатит» (Hepatitis tropica), название, которым в современной медицине обозначают амебный гепатит. Употребляя это название, доктор О’Мара, конечно же, не мог вкладывать столь точный смысл, поскольку амеба была открыта патологом Лаблем пражским под микроскопом только в 1859 году. В те же времена под этим названием подразумевали целую группу инфекционных кишечных заболеваний, сваливая все их и, в том числе, амебиаз, таким образом в одну кучу, хотя некоторые врачи, работавшие в колониях, уже тогда путем точных наблюдений сумели выделить характерные особенности отдельных острых кишечных заболеваний.

Болезнь Наполеона продолжалась два года, и все это время улучшения состояния перемежались фазами обострения типа описанной выше. В нормальной ситуации такого пациента следовало бы немедленно перевести в местность с более благоприятным климатом. Однако губернатор острова сэр Хадсон Лоу был убежден, что якобы тяжелая болезнь Наполеона является не более, чем предлогом для того, чтобы создать благоприятные условия для побега. А после того, как губернатор перехватил письмо доктора, адресованное его другу Финлезону, в котором тот просил проинформировать лондонское Адмиралтейство не только об истинном состоянии здоровья узника, но и о странном поведении губернатора, дни доктора О'Мара на острове были сочтены. Вопреки запрету губернатора доктор пришел проститься со своим пациентом (который, кстати, оставил доктору крупную сумму в своей завещании) и 2 августа 1818 года покинул негостеприимный остров. Будучи сразу же по прибытии в Англию уволенным со службы за провинности, он решил принять на себя роль адвоката Наполеона. Он опубликовал ряд брошюр, в которых резко порицал Хадсона Лоу и указывал английскому правительству на серьезное состояние здоровья Наполеона. Однако все его усилия остались тщетными: в 1818 году конгресс союзных держав в Экс-ля-Шапель не принял во внимание эти сообщения и отказался даже на самую малость смягчить условия заключения.

Судьба Наполеона тем временем шла своим чередом. После перенесенного 6 января 1819 года обморока в ночь с 17 на 18 января внезапно возобновились боли в правом эпигастрии, по-прежнему иррадиирующие в правое плечо, которые на сей раз были столь интенсивными, что бальной боялся вздохнуть. Примерно через час после начала приступа началось сильное головокружение и в конце концов он потерял сознание. После отъезда доктора О'Мары больной был лишен медицинской помощи, и теперь встал вопрос о назначении нового врача. Выбор Хадсона Лоу пал на некоего доктора Верлинга, но пациент категорически не согласился с этой кандидатурой. Наконец, в ответ на резкую ноту генерала Бертрана к тяжелобольному был направлен состоявший на службе в британском военно-морском флоте доктор Джон Стоксу, кстати, друг доктора О’Мары.

Результаты обследования пациента, лишь позднее опубликованные Полем Фремо, подтвердили подозрения доктора О’Мары. По бледно-желтому цвету кожи, нездоровым и постаревшим чертам лица, чрезвычайной чувствительности правого эпигастрия доктор Стокоу диагностировал хроническое воспаление печени и ввиду угрожающего состояния пациента потребовал в своем официальном докладе разместить в Лонгвуде врача на постоянной основе, с тем, чтобы этот врач был доступен в любое время. В этом докладе доктор Стокоу констатировал не только наличие у больного высокой температуры и сильного ускорения пульса, но также наличие под правой реберной дугой опухоли, чрезвычайно болезненной при надавливании. На это указывает и Фремо в своем изложении беседы между Наполеоном и его врачом, в ходе которой они обсуждали возможное последующее течение заболевания и перспективы выздоровления. На вопрос больного о возможном исходе врач дал недвусмысленный ответ: «Если содержимое этой опухоли уйдет в кишечник, то наступит выздоровление. Если же гнойные массы попадут в брюшную полость, то летальный исход неминуем». Опасаясь, что сильные головные боли, от которых страдал Наполеон, могут быть признаком грозящего инсульта, доктор Стокоу пустил ему кровь, в результате чего температура упала и дыхание стало более ровным. Однако на головные боли эта мера никакого влияния не оказала.

Тем временем губернатор счел, что доктор Стокоу оказывает чересчур много внимания своему пациенту, и, стоило доктору намекнуть на то, что он страдает от абсцесса, который вот-вот прорвется, что весьма нежелательно в столь неблагоприятном климате, как уже 19 января 1819 года он получил предписание губернатора покинуть остров. Вдобавок ко всему Хадсон Лоу позаботился о том, чтобы этот честный и верный своему долгу врач предстал перед военным судом. Ему было предъявлено не выдерживающее никакой критики обвинение в том, что он якобы обсуждал с Наполеоном не только медицинские вопросы, давал тенденциозные отчеты о состоянии его здоровья и, общаясь с ним, в нарушение инструкции употреблял обращение «пациент» вместо положенного «генерал Бонапарт». Результатом было то, что после 25-летней безупречной службы на флоте он был уволен в отставку с половинной пенсией всего в 100 фунтов в год.

Тем временем Наполеон все же смог без медицинской помощи преодолеть этот тяжелый кризис, который, однако, сказался на его моральном состоянии, выразившись в глубокой депрессии. Безвольный и апатичный, буквально закрывшись в своем доме в Лонгвуде, он проводил большую часть времени в постели, стал реже бриться, перестал заботиться о внешнем виде и никак не мог заставить себя вернуться к работе над мемуарами. Насколько бессердечным и, вполне можно сказать, садистским, было отношение губернатора острова к этой перемене, свидетельствует его ответ на настоятельную просьбу графа Бертрана обеспечить Императора медицинской помощью. В архиве Лоу (Low Papers) хранится саркастический ответ от 18 августа 1819 года: «На этом острове нет человека, носящего имя Император».

В Европе семья Бонапарт добилась все же того, что на остров был направлен священник, врач и повара. Доктору Фуро де Борегару, уже лечившему Наполеона на острове Эльба, дядя бывшего императора, кардинал Феш предпочел доктора Франческо Антоммарки, руководствуясь его корсиканским происхождением, несмотря на то, что врачебный опыт Борегара был более весомым.

Доктор Антоммарки являлся прекрасным патологоанатомом и занимал должность старшего прозектора на медицинском факультете Пизанского университета, но клиническим опытом он практически не обладал. Имеются основания полагать, что его этика также оставляла желать лучшего. Об этом можно судить хотя бы по тому факту, что он предпочитал находиться в столице острова Джеймстауне и просто не мог быстро прибыть к больному в случае срочной необходимости. Стоит ли удивляться тому, что, по словам Бертрана, Наполеон был невысокого мнения об этом враче и не упомянул его в своем завещании.

23 сентября 1819 года, через 3 дня после прибытия на остров, состоялось первое обследование. Доктор Антоммарки отметил грустное, апатичное выражение лица, оплывшее тело с отечными ногами. От него, как и от его предшественника, не ускользнуло уплотнение в правом эпигастрии, болезненное при надавливании. В остальном же в первое время особой нужды в его медицинских талантах не возникало. Несмотря на непреходящую тупую боль в правом эпигастрии, психическое состояние Наполеона постепенно улучшилось настолько, что в первой половине 1820 года у него уже начинают проявляться разнообразные интересы. Особую радость ему доставляет работа в маленьком саду — в связи с этим принято говорить даже о «садовом периоде» в его жизни. Он закладывает клумбы, копает колодец, совершает прогулки пешком и в экипаже, а 4 октября 1820 года даже устраивает симпатичный пикник в тени большого дерева. Возникают надежды на полное и устойчивое выздоровление. Однако в нем происходят странные метаморфозы, бросающиеся в глаза окружающим. То вдруг он схватил ружье и стал палить без разбора во все движущиеся предметы — кур, кроликов, коз, коров. То вдруг предложил новоприбывшему офицеру охраны, желая, по всей видимости, поиздеваться, принять вместе с ним ванну. Ближайших друзей больше всего шокировали его подчеркнуто откровенные рассказы о самых интимных моментах, пережитых им с Жозефиной и Марией-Луизой.

Однако уже очень скоро возродившаяся было активность угасла. Прогулки становились все более редкими, выезды в экипаже прекратились, сад уже не доставлял ему радости. Второй период болезни Наполеона на острове Св. Елены клинически четко отделен от первого, приходящегося на время с октября 1817 года по ноябрь 1819 года. Второй период начинается в октябре 1820 года. В этом месяце возобновились сильные боли в эпигастрии, но на сей раз они однозначно локализовались в области желудка. У больного было ощущение, что его ударили в живот ножом. Он принимал только легкую горячую пищу. По словам камердинера, его пища состояла в основном из макаронных блюд, мясного студня, муссов, молока и хлеба. Теперь Наполеон по собственной инициативе принимал пищу мелкими порциями много раз в день, иногда и по ночам, потому что именно в это время боль в желудке мучила его сильнее всего. Прием пищи и горячие компрессы на живот приносили ему видимое облегчение.

По сообщению Монтолона, больной с течением времени приобретал ужасающую бледность, в особенности это касалось слизистых рта, губ и ногтей, которые почти совершенно утратили цвет. Руки и ноги его были холодны, причем последние до середины бедер утратили чувствительность. Все попытки согреть их путем укутывания в горячие полотенца оставались тщетными. Малейшее физическое напряжение тут же лишало его сил. 5 декабря 1820 года обеспокоенный Монтолон записывает: «Болезнь императора принимает дурной оборот. Он ослабел настолько, что даже отправление естественных потребностей совершенно лишает его сил». Даже один из английских офицеров охраны в отчете за 26 января 1821 года отмечал: «Лицо генерала Бонапарта бело, как лист бумаги. Он очень слаб, походка неуверенна, он сутулится, но все еще очень полон». Удовлетворительная упитанность Наполеона, на которую губернатор Хадсон Лоу указывал после того, как встретил его во время прогулки в экипаже, находилась в резком противоречии с очень опасным общим состоянием здоровья пациента, сообщения о котором и в последующие месяцы неизменно воспринимались с недоверием. Даже 6 марта 1821 года, всего за два месяца до смерти Наполеона, английский офицер характеризовал его как усталого, морально разбитого человека с бледными ввалившимися щеками и глубоко запавшими глазами. Однако и на сей раз отмечается полнота и большие размеры живота.

Боли в эпигастрии носили периодический характер, причем продолжительность пауз между приступами сокращалась. Боли стали настолько интенсивными, что во время прогулок в экипаже лошади должны были идти медленным шагом, потому что состояние Наполеона делало толчки экипажа совершенно для него непереносимыми. Подобно своим предшественникам доктор Антоммарки считал причиной этого состояния хроническое воспаление печени и назначил банки на плечо, которые, однако, ставил столь неумело, что на коже больного оставались ожоги. Понятно, почему при этой процедуре Наполеон предпочитал пользоваться услугами своего камердинера, а не врача.

Смерть императора

В начале 1821 года граф Монтолон с удивлением обнаружил, что Наполеона начала подводить память и он порой сам себе противоречит. Это, по всей видимости, было следствием сильного малокровия и кислородного голодания мозга. Это скорее всего послужило причиной участившихся обмороков. Обморок, случившийся с ним при попытке совершить небольшую прогулку 17 марта 1821 года, носил особенно драматический характер. Его быстро принесли в дом, где начался приступ боли в желудке, затем рвота массой, «напоминающей кофейную гущу», за которой последовали черные каловые массы. Врач, прибывший к покрытому холодным потом больному, констатировал вздутие и сильную напряженность живота. Начиная с этого дня больной с трудом переносил даже жидкую пищу. Почти сразу же после приема пищи начиналась рвота окрашенными кровью массами.

Вечером 19 марта граф Монтолон написал жене, что ему кажется, что император скоро умрет. Каждый вечер у больного повышалась температура, к утру сменявшаяся обильным потоотделением. Когда 17 марта произошел тяжелый сосудистый коллапс, доктора Антоммарки, как обычно, поблизости не оказалось, он прибыл из Джеймстауна только через несколько часов, после чего ему было строго запрещено отлучаться из Лонгвуда. После очередного сильного приступа рвоты 21 марта врач, исследовав рвотную массу, констатировал febris gastrica remittens, т. е. периодически повторяющуюся желудочную лихорадку — туманный и совершенно бессмысленный диагноз. И уж по совершенно непонятным соображениям он назначил императору tartarus emeticus, т. е. рвотное. Последствия были ужасны: всю ночь Наполеон корчился в постели от боли и только на следующий день постепенно наступило облегчение. Невыносимая жажда, сопровождающаяся мучительной икотой, приступы боли в желудке, высокая температура, сменяющаяся проливным потом, все более ослабляли его.

Опасаясь, что очевидная некомпетентность Антоммарки принесет в дальнейшем еще больший вред, Монголон обратился к губернатору с просьбой созвать консилиум, для участия в котором губернатор назначил полкового хирурга Арчибальда Арнотта. Во время своего первого визита 1 апреля 1821 года тот ограничился тем, что пощупал пульс и кожу больного.

После второго визита он доложил губернатору, что причиной слабости Наполеона является лихорадка. Опасаясь навлечь на себя немилость губернатора, доктор Арнотт старался представить состояние больного в возможно более безобидном свете. В действительности же он вполне отдавал себе отчет во всей серьезности положения, о чем свидетельствует следующая запись в его дневнике, датированная 2 апреля 1821 года:

«Он пожаловался на изматывающие боли, непрекращающуюся тошноту и рвоту. Очень редко ему удается опорожниться без применения клизмы. Мы предложили пациенту незамедлительно принять соответствующее лекарство. Далее мы назначили ему желе и прочую легкую пищу, которую его желудок мог лучше всего бы переносить. Вначале он категорически отказывался принимать любые лекарства, но затем нам удалось добиться твердого обещания принимать некоторые слабительные… Придя к нему вечером того же дня, мы обнаружили, что назначенные утром лекарства приняты им не были, и нам не удалось убедить его в необходимости их приема. Поскольку он не опорожнялся в течение последних 24 часов, ему была назначена клизма».

Доклады доктора Арнотта губернатору далеко не во всем совпадают с теми утверждениями, которые он позднее, уже будучи знаком с результатами вскрытия и имея возможность исправить некоторые ранее допущенные ошибки, опубликовал в своей книге. Так, в этой книге он, в частности, пишет, что на основании тщательного обследования больного пришел к выводу об отсутствии каких-либо признаков воспаления желудка и какой-либо патологии привратника, и, самое главное, не нашел никаких болезненных проявлений со стороны печени. Болевые ощущения пациента, по мнению доктора Арнотта, были вызваны задержками стула и сильными вспучиваниями.

Доктору Антоммарки также постепенно становится ясно, что состояние его пациента серьезно и чревато угрозой для жизни, в связи с чем тон его докладов становится все более тревожным Доктор Арнотт посещал больного по утрам, когда сильная боль в желудке, тошнота, рвота, температура и обильное потоотделение уже оставались позади. Поэтому сообщения коллеги казались ему излишне мрачными и тенденциозными Трудно представить, но он дошел до того, что поставил генералу Бонапарту диагноз «ипохондрия», будучи, по-видимому, введен в заблуждение полнотой уже по сути умирающего императора. Об этом эпизоде, правда, в книге Арнотта не упомянуто ни единым словом. Однако из докладов губернатору неопровержимо следует, что почтенный военный хирург совершенно не разобрался в болезни Наполеона. 23 апреля 1821 года он снова подтвердил свой вывод о том, что генерал Бонапарт страдает ипохондрией, поскольку никаких органических нарушений ему обнаружить не удалось.

Напрашивается вывод о том, что доктор Арнотт писал подобные доклады исключительно для того, чтобы угодить губернатору, поскольку они явно противоречат его дневниковым записям. В дневнике же, например, под датой 10 апреля 1821 года значится: «Желудок вернул назад все, что принял. Силы больного убывают чрезвычайно быстро… Если он не спит, то постоянно жалуется на ощущение удушья… Все тело холодное». Наконец, 27 апреля доктор Арнотт записал в дневнике: «Я еще некоторое время оставался у его постели. У него начался ужасный приступ удушья и рвоты». Далее доктор Арнотт открытым текстом добавляет: «То, что он изверг из себя, представляло собой очень темную жидкость, напоминавшую по виду кофейную гущу и имевшую отвратительный запах». Ввиду такой симптоматики, тем более записанной собственноручно черным по белому, доктор Арнотт, естественно, не мог всерьез считать, что его пациент страдает ипохондрией.

Рвота, начавшаяся 10 апреля, не прекращалась до самой его смерти. До пяти раз за ночь мучили его эти приступы, и дело дошло до того, что в ночь с 13 на 14 апреля по этой причине, а также из-за обильного потоотделения граф Монтолон и камердинер Маршан вынуждены были 7 раз сменить насквозь мокрое белье. После этой страшной ночи Наполеон вызвал Монтолона и, собрав последние силы, продиктовал свое завещание. После того, как граф прочитал ему свою запись, он рано утром 15 апреля собственноручно подписал документ. Составление текста, занимающего 20 страниц, продолжалось до трех часов дня с двумя перерывами, вызванными сильной рвотой. Во избежание возможных протестов и нападок он попытался сделать этот текст как можно более ясным. 17 апреля он продиктовал еще одно завещание, адресованное его сыну, на случай, если тот когда-нибудь взойдет на французский трон. Последние дни своей жизни он вел себя с мужеством, достойным восхищения. Рассудок его был ясен, и он спокойно смотрел навстречу смерти. Любимой сестре Полине он послал бюллетень следующего содержания: «Император надеется, что ваше высочество доведет создавшееся положение до сведения влиятельных англичан. Он умирает, всеми покинутый, на этой кошмарной скале. Его агония ужасна». Не будучи в состоянии убедить доктора Арнотта в том, что поставленный им диагноз неправилен, он самым настойчивым образом просил его после смерти провести тщательное вскрытие для того, чтобы наконец выяснить природу недуга. С такой же просьбой он обратился и к Антоммарки и, зная, что этот врач получил образование в области патологической анатомии, просил уделить особое внимание состоянию желудка. В связи с этим 27 апреля он отдал доктору Антоммарки следующее распоряжение: «Я желаю, чтобы после моей очерти, которая уже, очевидно, недалека, вы вскрыли мое тело. Кроме того, я желаю, нет, я требую от вас обещания, что ни один англичанин не прикоснется к моему телу. Если все же вам кто-то для этого понадобится, то я даю вам разрешение привлечь только доктора Арнотта. Мое желание состоит также в том, чтобы вы извлекли сердце, поместили его в спирт и доставили моей любимой Луизе в Парму. Передайте ей, что я нежно ее любил и никогда не переставал любить. Расскажите ей обо всем, что вы видели, все, что относится к моему положению и к моей смерти. Я особо рекомендую вам самым тщательным образом исследовать мой желудок, составить об этом доклад и передать его моему сыну. Расскажите ему, что он должен сделать для того, чтобы уберечь себя или, по крайней мере, защитить от страха, который охватил меня… Непрерывная рвота наводит меня на мысль о том, что самый больной мой орган — желудок, и я готов поверить, что это та самая болезнь, которая унесла в могилу моего отца; я имею в виду рак желудка». Наполеон не мог знать, что его «любимой Луизе», ставшей тем временем герцогиней Пармской, было от всего сердца наплевать на его заспиртованное сердце, потому что она уже несколько лет жила с графом Найппергом, за которого вышла, замуж после смерти императора.

Врачи продолжали проводить симптоматические мероприятия типа пилюль алоэ и сульфата магния против непроходимости кишечника, клизм и гвоздичной настойки против постоянной рвоты. Начиная с 27 апреля, когда у Наполеона была рвота густыми массами, напоминающими кофейную гущу, его состояние начало ухудшаться стремительно. Фазы просветления все чаще перемежались периодами помрачения сознания, во время которых казалось, что он не воспринимает окружающее, и лишь бормотал невнятные, бессмысленные слова. 30 апреля появился еще один симптом — устойчивая икота, которая доставляла ему бесконечные муки вплоть до самого смертного часа. Вечером этого дня у него появился лихорадочный озноб, при этом пульс почти не прощупывался, дыхание было угрожающе затруднено. Ночью, однако, казалось, что наступило легкое улучшение. Больной попросил подслащенной воды с вином, чтобы утолить пожиравшую его жажду.

Здесь произошло нечто, повлекшее за собой резкое ухудшение состояния. Ввиду напряженного и сильно вспученного состояния живота, а также устойчивого пареза кишечника доктор Арнотт назначил в качестве слабительного средства каломель — мера, с медицинской точки зрения непонятная и непростительная. Наполеон воспротивился этому и решительно отверг данное предложение, однако Арнотт, поддержанный двумя военными врачами, Шорттом и Митчеллом, дал указание камердинеру Маршану втайне от больного дать ему с подсахаренной водой 600 мг каломели, что является совершенно чудовищной дозой. Последствия этой безответственной меры были ужасны. Как сообщает Антоммарки, в течение той же ночи 8 раз имело место отхождение стула густо-черного цвета, причем Наполеон уже не был в состоянии контролировать свои отправления. Поначалу грязное белье еще меняли, но потом были вынуждены отказаться и от этого. Под влиянием поноса и непрекращающейся рвоты усилилась жажда, массивная потеря жидкости привела к нарушениям кровообращения. Обессиленный непрекращающейся икотой, ослабленный обильными ночными потоотделениями, все последующие дни он лежал в основном без сознания на белье, выпачканном рвотой и калом, окруженный сострадающими ему приближенными.

После страшной последней ночи утром 5 мая он в бреду пробормотал последние слова: France — Tete d’armée. Бушевал дождь, и поднимались испарения. В эти последние часы Арнотт и Антоммарки предприняли мрачно выглядевшую попытку оттянуть смерть императора припарками и горчичными компрессами на подошвы. Вскоре после пяти часов раздался вой юго-восточного пассата, который вырвал с корнем два деревца, собственноручно посаженных Наполеоном перед домом.

Он лежал на спине, с отвалившейся челюстью, открытые глаза были обращены в небо. Он был неподвижен, лишь очень неглубоко дышал, и казалось, что он погружен в свои мысли, когда в 5 часов 49 минут вечера смерть прервала его страдания. Если верить хронистам, в тот момент, когда перестало биться сердце императора французов, тропическое солнце начало погружаться в море.

За пару недель до этого он продиктовал графу Монтолону уведомление о собственной смерти, адресованное Хадсону Лоу. В этом служебном документе говорилось: «Господин губернатор! Император Наполеон скончался… вследствие продолжительной и тяжелой болезни. Честь имею довести это до вашего сведения. Прошу вас известить нас о том, какие распоряжения вашего правительства имеются относительно доставки тела в Европу, а также в отношении лиц, сопровождавших императора».

Вскрытие

При вскрытии трупа, состоявшемся 6 мая 1821 года в 2 часа дня в помещении размером 5 на 6 метров и слабо освещенном двумя боковыми окнами, присутствовало в общей сложности семнадцать человек. С английской стороны в качестве официального представителя губернатора присутствовал генерал сэр Томас Рид. Он, два сопровождавших его офицера штаба и сечь британских врачей составляли английскую группу. С французской стороны присутствовали генералы Бертран и Монтолон, трое слуг: Маршан, Сен-Дени и Пьеррон. И, наконец, свидетелями мрачной сцены были два корсиканца: аббат Виньяли и главное действующее лицо — прозектор доктор Франческо Антоммарки. Собравшаяся вокруг биллиардного стола публика с нетерпением ждала, когда доктор Антоммарки приступит к вскрытию. Уже через несколько минут стало ясно, что диагностическое исследование заболевания, послужившего причиной смерти Наполеона, будет интерпретироваться столь разнородным составом присутствующих не столько на основе объективных медицинских фактов, сколько на основе медицинских построений, отвечающих политическим устремлениям сторон. Британцы были очень заинтересованы в том, чтобы смерть «генерала Бонапарта» не могла быть истолкована как следствие вредных условии заключения или неблагоприятного климата острова Св. Елены. Французы, напротив, стремились представить дело так, что причиной смерти является болезнь, приобретенная на острове Св. Елены и, следовательно, вина за преждевременную смерть их императора должна быть возложена на англичан. В результате уже во время вскрытия возникли ожесточенные перепалки, и в конце концов на свет явился медицинский анекдот в виде не менее чем пяти протоколов вскрытия.

Официальный британский отчет составлен ведущим военным врачом, доктором Томасом Шорттом, который привлек доктора Уолтера Генри к составлению точного протокола. Вторая британская версия основана на отчете доктора Генри, написанием по требованию губернатора сэра Хадсона Лоу в 1823 году. Автор отпета опирался при атом на собственные записи 1821 года. Этот отчет доктор Генри подробно воспроизвел в своих книгах — «Trifles from my portfolio» («Пустяки из моего портфеля»), Квебек, 1839 г., и Events of a military life» («Случаи из военной жизни»), Лондон, 1843 г. Доктор Антоммарки, производивший вскрытие, также написал два отчета. Первый, более короткий, был составлен 8 мая и передан двум французским генералам из свиты Наполеона. Второй, значительно более подробный, вошел в его книгу «Les demiers moments de Napoleon» («Последние мгновения Наполеона»), которая была опубликована в 1825 году в Париже. Если присовокупить сюда копию официального отчета, в которой доктор Шортт кое-что изменил и из которой кое-что изъял по приказу губернатора, то мы получим пять протоколов вскрытия, которые, как естественно было бы предположить, несколько отличаются друг от друга. Наиболее точное описание внешнего вида трупа принадлежит доктору Генри. При этом его поразило непривычно умиротворенное выражение лица покойного. Этот факт произвел большое впечатление на всех врачей, присутствовавших при вскрытии, и даже тех, кто присутствовал при эксгумации в 1840 году. «Выражение лица было чрезвычайно спокойным, что находится в противоречии с неспокойной жизнью и характером покойного. Черты лица правильные, и их можно даже назвать красивыми. Череп не вскрывался. Череп крупный, и можно предположить, что в молодости он был несколько неправильной формы. Лоб высокий и широкий. На теле имелся толстый слой жира. В целом тело производило скорее женственное впечатление. Кожа была мягкой, почти женской, оволосение практически отсутствовало. Лобок напоминает женский, волосяной покров редкий, волосы тонкие и шелковистые… Пенис и яички невелики».

Описание состояния отдельных органов, составленное доктором Генри, в основном совпадает с текстом официального протокола вскрытия, подписанного 6 мая 1821 года британскими врачами Томасом Шорттом, Мэтью Ливингстоном, доктором Арчибальдом Арноттом, доктором Чарльзом Митчеллом и доктором Фрэнсисом Бертоном.