Помоги проекту - поделись книгой:
Он больше не свободный человек. Женщина, со своей стороны, все еще вольна принять или отвергнуть предложенное им. В этот момент проявляется власть женщины. Мужчину испытывает женщина, избранная им, требуя, чтобы он доказал пылкость своих чувств. Но если, по окончании этого испытания, она принимает дар, если уши ее открыты, и она позволяет опутать себя словесной паутиной, то, в свою очередь, и сама становится пленницей, потому что в этом обществе любой дар подразумевает отдарок. Созданные по образцу договора вассальной верности, предполагавшего, что господин вознаграждает верную службу вассала той же мерою, правила куртуазной любви обязывали избранницу вознаградить верную службу, в конце концов – полной мерою. По своим устремлениям куртуазная любовь не была платонической, как думают некоторые. Это была игра, и, как во всех играх, игрока вела надежда на победу. Выиграть означало, как в охоте, захватить добычу…
…Молодой человек с надеждой ждал вознаграждения, милостей, которыми его избранница и госпожа должна была одарить его. Однако законы любви требовали, чтоб эти милости жаловались частями и понемногу, женщина таким образом снова приобретала преимущество. Она отдавалась, но не сразу. По предписанному ритуалу, сначала она позволяла себя поцеловать, затем целовала сама, после этого переходила к более пылким ласкам, целью которых было еще больше возбудить партнера. Куртуазный поэт описал заключительное испытание – assaig (essai) называли его трубадуры – последний тяжкий искус, быть подвергнутым которому грезил любовник. Это было наваждение, захватывающая дух фантазия. Любовник воображал себя возлежащим подле госпожи, которая разрешила ему приблизиться к своему нагому телу, но только до определенной точки. В самый последний момент правила игры требовали, чтобы он отпрянул назад, воздержался, чтобы доказать свою значимость, демонстрируя полный физический самоконтроль. Реальное обладание возлюбленной, тот момент, когда ее слуга мог обрести с ней блаженство, откладывался на неопределенное время».
Рыцарь или мужлан
Признаться честно, когда-то, когда я впервые стала изучать эту тему, такой неплатонический характер куртуазной любви стал для меня большим ударом. Я, как все юные девы, верила в то, что в служении Прекрасной даме все было чисто и возвышенно, а оказалось, что это был просто способ «задурить» женщинам голову и добиться от них секса.
Но на самом деле такой взгляд тоже крайне однобокий, и при более глубоком изучении феномена куртуазной любви становится понятно, насколько она все-таки была возвышенной при всей своей приземленности.
И вот здесь я снова дам слово Жоржу Дюби, потому что тема настолько тонкая, что лучше, если ее основные тезисы будут озвучены не мной, а уважаемым историком-медиевистом, одним из лучших французских специалистов по Высокому Средневековью.
«Люди в том обществе, – пишет Дюби, – делились на два класса. Один состоял из работников, преимущественно селян, живших в деревнях, так называемых вилланов. Другой – из господ, живших за счет труда других людей… Гость при дворе, знатный ли, простой ли кавалер из свиты государя, вступал в любовную игру. Он пытался обходиться с дамами весьма изысканно, чтобы обнаружить умение покорить их не силой, но лаской слов и движений, с целью показать, что он принадлежит к привилегированному меньшинству… Так он отчетливо демонстрировал дистанцию между собой и простым мужиком, который в итоге был отвержен, так как жил в невежестве и скотстве.
Практика куртуазной любви была первым и основным критерием различий внутри мужского общества. Вот почему эта модель, предложенная поэтами, стала такой действенной и почему была способна влиять определенным образом на отношения между мужчинами и женщинами… Дамам и девицам, вовлеченным в куртуазную любовную игру, подобали определенные знаки уважения, и они, пока длилась игра, наслаждались некоторой властью над партнерами».
То есть куртуазная любовь для рыцаря была символом того, что он принадлежит к числу благородных людей. Женщина оставалась сексуальным объектом, но в первую очередь куртуазность подразумевала не смену отношения к ней, а смену модели поведения. Это мужлан, простолюдин, мог относиться по-скотски к женщине, потому что только такое, почти животное отношение и было ему доступно. Благородный же человек должен был быть способен на куда более высокие чувства, и именно это было важным маркером его благородства.
Разумеется, это распространялось в первую очередь на женщин своего же круга. «Не в том дело, что их [рыцарей] сексуальная активность была сдержанна до минимума, – пишет Дюби, – для них не было проблемой найти на стороне отдушину для своей похоти среди множества проституток, служанок и незаконнорожденных, находящихся при всяком большом доме, или среди селянок, чьих дочерей они могли взять силой, когда захотят. Но такая добыча была слишком легкой. Удача принадлежала тому искусному рыцарю, который сможет совратить достойную женщину и обладать ею». Таким образом, был просто секс как удовлетворение физической потребности, и была любовь к Прекрасной даме, тоже чувственная, но подчеркнуто благородная, ибо она была доступна только благородному человеку.
Любовный подвиг
Куртуазная любовь выступала для рыцарей в некотором роде метафорической заменой подвигам, поискам Святого Грааля или еще каким-либо деяниям рыцарей Круглого стола. Молодые люди грезили о тех легендарных временах, когда можно было сразиться с колдуном или убить дракона, и в своем служении Прекрасной даме использовали ту же символику, что и те образцы рыцарства, на которых они равнялись. Поэтому куртуазная любовь в принципе не могла быть простой, она обязана была пройти через множество испытаний, в которых рыцарь показал бы свою храбрость, стойкость, благородство, и получил благосклонность дамы как заслуженную награду. Причем «заслуженную» здесь – ключевое слово.
Дополнительную остроту этой любовной игре придавало то, что средневековая женщина не была хозяйкой самой себе, она всегда принадлежала мужчине – сначала отцу, потом мужу. Определенная относительная свобода была у вдов, но это отдельная сложная тема, на которую я много писала в «Блудливом Средневековье». Но в любом случае что девица, что дама, что вдова обязаны были блюсти добродетель. И замужних женщин это касалось прежде всего – «достойная женщина была защищена строгими табу, поскольку законность наследования зависела от ее поведения; она должна была быть не только плодовитой, но и верной: никакое семя, кроме супружеского, не должно было попасть в ее лоно». Уличенная в неверности благородная дама рисковала своим положением, а иногда и жизнью, а уж ее любовник тем более имел мало шансов остаться в живых. И чем выше было положение дамы, тем опаснее, а значит и увлекательнее, было добиваться ее благосклонности.
Еще одной важной составляющей любовного подвига было признание рыцарем власти женщины над собой. В обществе, где женщина априори стояла ниже мужчины, это было одновременно и жестом смирения, и важной формальностью – влюбленный рыцарь клялся даме забыть себя, служить ей верно и пожертвовать ради нее жизнью, если понадобится, то есть давал практически те же обеты, что и своему сеньору. «Поэмы, развивающие тему куртуазной любви, – пишет Дюби, – придают особое значение самоотречению, подразумеваемому при служении даме, которое означает служение не равному, не другому мужчине, но низшему, женщине».
Модель поведения, которую я только что обрисовал, известна из стихов, написанных для развлечения придворных. Старейшие из этих стихов – это, предположительно, одиннадцать песен, позднейшими рукописями приписываемых некоему Гийому де Пуатье, которого традиционно считают девятым герцогом Аквитанским; он писал в начале XII в.
В последней трети XII в. их темы распространились при герцогских дворах Нормандии, Тюрингии, Шампани и Фландрии и проникли в другую литературную форму – роман. Модель окрепла и вышла на новый уровень, а затем начала очень быстро распространяться как по-провансальски, так и по-французски. Она оказала влияние на литературу того времени. Данте в начале XIV в. был во власти ее обаяния. Лирическая поэзия и романная проза являли собой опьяняющий напиток. По всей Европе и благородный дворянин, и простолюдин соревновались с их творцами, под их влиянием стремились обращаться с женщинами, как об этом рассказывал Пейре Видаль, как это предположительно делал Ланселот…
Встречаясь с источниками, требующими чрезвычайно деликатного обращения, люди, занимающиеся историей общества, не должны думать, что эти тексты всего лишь отражают картину повседневной реальности… В частности, они не должны допускать мысль, что жены господ постоянно вели себя как Гиневра, Энида или странная графиня Беатриса де Ди… Вышесказанное, тем не менее, означает, что придуманное поэтами связано с тем, как жили на самом деле люди, чье внимание они хотели привлечь… Чтобы быть хорошо принятым аудиторией, то, о чем повествовали поэты, не должно было сильно отличаться от реальной жизни слушателей. И, что более важно, эти произведения увлекали аудиторию и тем самым оказывали определенное влияние на то, как люди жили. Агиографическая литература тоже была предназначена менять поведение людей. Песни и романы, как и жития святых, выводили на всеобщее обозрение образцовые жизни, которым можно было подражать…
Рыцарь и дворянин
Я не зря сделала особый упор на то, что куртуазная любовь была для рыцарей одним из символов принадлежности к числу благородных людей. Социальным маркером, в числе многих других, о которых я уже писала, и тех, о которых будет сказано дальше. Благородный человек отличался от «черни» поведением, воспитанием, внешностью, одеждой, а также мыслями и чувствами… и даже запахом. Это, конечно, был идеал, но к этому идеалу все старались приблизиться, насколько это в их силах, потому что иначе можно было пережить страшное унижение – оказаться в глазах окружающих на одном уровне с простолюдином, что могло привести к полной, пожизненной потере статуса.
Поскольку мы воспитаны в основном на более поздней культуре, – Возрождения и Нового времени – понять это трудно. Вроде бы, если ты родился дворянином, то какие еще нужны подтверждения благородства, разве оно не врожденное?
Вот в этом и заключается особенность Средневековья. Дворянин и рыцарь – совсем не синонимы. Рыцарь мог быть дворянином, но мог и не быть, а свое благородство (все равно врожденное, потому что иначе он не стал бы достоин звания рыцаря) он должен был подтверждать своим поведением и поступками. Дворянин, в свою очередь, несмотря на знатное происхождение, мог быть объявлен недостойным рыцарского звания и исключен из круга благородных людей.
Как такое могло случиться, и как возникла подобная странная система? Это очень сложный и запутанный вопрос, по которому историки спорят уже много лет. Но в самых общих чертах дело обстоит так…
В Раннем Средневековье ни дворян, ни рыцарей вообще не было. Были члены аристократических родов – кто римского, кто варварского происхождения. Были мелкие помещики, служившие им за землю или за жалование. Были профессиональные солдаты, наемники. Всех их можно объединить одним условным термином «воины», но, думаю, любому понятно, что общее у них только одно – то, что они в силу происхождения, традиции или ради денег занимались военным делом.
Постепенно складывалась феодальная система, вассалитет, майорат (родовые земли, передающиеся старшему сыну), появилась даже официальная идея, что общество делится на три созданных Богом сословия – те, кто сражаются, те, кто молятся, и те, кто возделывают землю. Но от этого сословие сражающихся не стало более однородным, даже наоборот – после того, как право наследовать земли было закреплено за старшим сыном, младшим оставалось только пополнять ряды профессиональных воинов. И теперь в отряде феодала могли бок о бок сражаться безродный наемник, вассал и какой-нибудь племянник этого самого феодала. Причем тот же наемник мог удачно захватить богатого пленника, получить выкуп, разграбить город, жениться на незаконной дочери знатного вельможи, и его сын, тоже воин, становился уже не безродным наемником, а человеком благородного происхождения, вассалом или даже союзником этого вельможи.
Практически у всех политических систем доиндустриального периода есть одна общая черта – воинская служба в любой из них была сама по себе признаком некоего аристократизма. Профессиональные военные где-то сами правили государством, где-то были опорой власти, но в любом случае их роль была крайне высокой. В Средние века роль «воинов» достигла своего апогея, фактически короли были прежде всего военными вождями, и вся система вассалитета держалась именно на военной иерархии. Король давал баронам землю в обмен на вассальную клятву и обещание выступить на его стороне в случае военного конфликта, плюс привести с собой отряд из определенного количества воинов. Бароны делили полученную землю на части и раздавали своим людям, с которых в свою очередь тоже брали вассальную клятву и обязательство прийти к ним на службу. Когда начиналась война, король бросал клич, бароны собирали своих вассалов, те садились на коней, брали отряд и шли отрабатывать полученные поместья.
Я описала ситуацию очень схематично, в разных странах были свои особенности, но суть, думаю, ясна. Феодализм был системой, в которой власть принадлежала «воинам». Каким бы неоднородным ни было «сословие сражающихся», они все равно стояли над всеми остальными, кроме духовенства, – крестьянами, ремесленниками, торговцами и т. д. Но где-то века с XI эта система стала усложняться, и их привилегированное положение сложилось в новую систему, существовавшую внутри феодального строя, которая и получила название «рыцарство».
Рождение рыцарства
Флори[9] пишет, что рыцарство в XI и XII веках – это почетная профессия отборных воинов, которые являются исполнителями воли своих командиров – от непосредственных сеньоров до принцев. То есть рыцари – это в первую очередь отборные хорошо вооруженные конные воины.
С другой стороны, в это же время сложилось и дворянство – как слой наследственных землевладельцев, тех самых людей, что получали землю от короля или баронов, но уже не за личные заслуги, а наследуя от своего отца как поместье, так и вассальную клятву служить тому или иному сеньору. К ним добавились многочисленные потомки аристократии, не имеющие земли, но имеющие несколько поколений знатных предков.
В то же время в силу неоднозначного положения рыцарей, завоевавших власть и почет силой оружия, но часто не имевших благородных «корней», стала формироваться идеология рыцарства. Она придавала блеск и благородство самому понятию «рыцарь» и превращала в общественном сознании профессиональных вояк в некую элиту, благородную не столько в силу происхождения, сколько в силу принадлежности к этому избранному кругу. Более того, само слово «рыцарь» постепенно перестало означать просто воина, а превратилось в титул, получение которого обставляется пышной церемонией.
Возможно, это выглядит несколько запутанно, но взаимоотношения между рыцарством и дворянством были еще запутаннее. С одной стороны, чтобы стать рыцарем, надо было в первую очередь обзавестись соответствующим снаряжением, очень недешевым, то есть в основе всего были деньги. С другой – получилось, что параллельно существуют как бы две воинские элиты, одна из которых получила свой статус благодаря происхождению, а другая – благодаря принятию новых членов в «элитный клуб». Причем вторая стремилась к поглощению первой – довольно быстро посвящение в рыцари стало практически обязательным для любого молодого дворянина, делающего военную карьеру.
Устоявшаяся система, ставившая во главу всего благородство по происхождению, сопротивлялась, поэтому чем большую популярность приобретала идеология рыцарства, тем более закрытым и элитным становилось само рыцарское сословие. В итоге постепенно сложилась новая система, включающая в себя рыцаря – благородного человека, которого сочли достойным быть принятым в ряды элиты и который прошел обряд посвящения, пообещал быть защитником веры, правосудия, церкви, вдов и сирот. Теоретически сам он мог быть любого происхождения, но став рыцарем, становился и дворянином.
Рыцарская культура
Куртуазная рыцарская культура, как я уже сказала, складывалась одновременно с превращением рыцарства из конных воинов в элитную социальную группу – Гийом де Пуатье сформулировал ее основные постулаты еще в начале XII века. И значение этой культуры трудно переоценить, в европейской истории ей нет равноценных аналогов. Именно она сформировала тот облик Средневековья, который мы знаем, и в конечном счете определила путь европейской цивилизации.
Речь прежде всего о социальных отношениях, культуре поведения и зарождении феминистических тенденций – если в древних обществах различия в положении женщин разных стран были невелики, то в Средние века именно в феодально-рыцарской Европе дамы были выведены из области исключительно домашних дел (и заодно из закрытой исключительно женской части дома) и официально включены в социальную жизнь. Частично это можно объяснить влиянием христианства, но не надо забывать, что в христианской же России эти тенденции были принесены и насильственно привиты только Петром I. В Европе же куртуазные отношения плавно перешли в галантные, которые потом видоизменялись с учетом веяний времени и, к счастью, не совсем умерли даже сейчас: такие простые обычаи, как пропускать даму вперед, помогать ей надеть пальто, подавать руку и т. д. – это отголоски куртуазной культуры, требовавшей уважать даму, заботиться о ней и демонстрировать ей свое внимание и восхищение.
Рудольф фон Ротенбург получает венок из рук своей дамы, «Манесский кодекс», Цюрих, ок. 1300 г.
Безусловно, такое стремительное развитие принципиально новой идеи не могло происходить только само по себе, рыцарская культура активно поддерживалась власть имущими, самой верхушкой феодальной аристократии – среди трубадуров было немало знатных персон, включая королей. «Куртуазная поэзия, – пишет Дюби, – помогала укреплять основания феодального государства. Все свидетельства наводят на мысль, что эти поэмы сознательно использовались при воспитании рыцарей. Великие царственные покровители – такие как Гийом, герцог Аквитанский, и, полувеком позже, Генрих Плантагенет, герцог Нормандский, граф Анжуйский и супруг Элеаноры, – чьи богатые дворы задавали тон, вводили новую моду и предлагали покровительство поэтам, в противоположность строгости Капетингов и требованиям Церкви поощряли развитие светской культуры. Однако эти герцоги работали также над воссозданием государства и, в своей заботе о мире, двигали вперед то, что можно было бы назвать гражданской этикой. Нет сомнений, что они поощряли, если не инициировали, ритуал куртуазной любви и много жертвовали на его распространение. Это служило их политике. Практика fine amour явно была предназначена для демонстрации мужских ценностей. Мужчин побуждали возвысить свое мужество и развивать определенные добродетели…» «Куртуазная любовь способствовала установлению порядка введением морали, основанной на двух добродетелях: самоограничении и дружбе. Рыцарь был призван являть «сдержанность», держать себя в руках и ограничивать свои желания, особенно происходящие от инстинктов плоти. Грубое похищение было вне закона; похищение женщин проторило путь ритуалу ухаживания, честному (honnete) способу покорять достойных женщин».
Подтверждение благородства
Поддержка рыцарской культуры феодальными правителями понятна – военная элита была их опорой, и прививание толпе вооруженных мужчин таких ценностей, как верность, честь, благородство и т. д., было, безусловно, на руку любому правителю. А куртуазно-романтические отношения с дамами помогали держать в узде сексуальные порывы этих вооруженных мужчин, тем более что изначально рыцарская культура была направлена именно на молодежь. То есть это была еще и воспитательная система, предназначенная для обуздания мужской сексуальности, умиротворения и воспитания самой опасной и агрессивной части общества.
Создание кодексов чести и системы правил для молодежи какого-то (как правило, господствующего) класса – дело достаточно обычное. Но особенность рыцарской культуры в ее самозарождении и самоидентификации, то есть в том, что она появилась и стала развиваться самостоятельно, инициированная не каким-то одним монархом, не в пределах одного государства, а быстро охватив множество стран. То есть рыцарство выделилось в некую общность, не знающую границ, элитный клуб, в который входили представители разных стран. Они могли дружить, воевать, служить разным государям, заключать сделки и устраивать поединки, могли быть смертельными врагами, но кодекс у них оставался общий.
Этот феномен проистекал из того, о чем я говорила выше – в Средние века считалось, что благородство у человека врожденное, оно либо есть, либо его нет. А рыцари очень часто не имели знатных корней, они мечом выкроили себе имя, деньги, положение, пробились в правящий класс, но предъявить вереницу родовитых предков в качестве доказательства своего благородства не могли.
И тогда они это благородство стали доказывать (прошу прощения, но слово «благородный» в этом абзаце будет в каждом предложении, заменить его нечем). Рыцарский куртуазный кодекс складывался как система поведения достойного человека, отличающая его от черни. Благородство по-прежнему оставалось врожденным, но оно уже как бы не зависело от предков. Рыцарь своим поведением, видом, поступками доказывал, что он достоин своего высокого звания, что он изначально был благороден, поэтому и достиг своего положения. То есть получалось, что он стал благородным человеком не потому, что его посвятили в рыцари, а стал рыцарем потому, что изначально был благородным.
Такая система требовала максимального дистанцирования от простонародья и постоянного подтверждения своего статуса. Рыцарь обязан был следовать кодексу, чтобы подчеркивать свою принадлежность к избранному кругу, причем чем ниже он был по происхождению, тем жестче к нему были требования. Рыцарство достаточно долго было открыто для новых членов из низов, поэтому к тому времени, как они превратились в полузакрытую касту, куртуазная культура успела закрепиться и стать уже не просто обязательным сводом правил, но вошла в плоть и кровь «сословия сражающихся».
Дюби, рассказывая об эволюции рыцарской культуры, тоже подчеркивает укрепление ее позиций у правящего класса. «Общественная польза куртуазной любви оказалась так велика, что границы ее применения вскоре расширились, – пишет он. – Во Франции Капетингов в последней трети XII в. любовные ритуалы заняли место среди приготовлений к браку. После помолвки считалось подобающим, чтобы юная дама получала знаки любовного внимания от жениха, дабы он постепенно завоевал ее сердце, прежде чем овладеет ее телом в брачную ночь: в первой части «Романа о Розе» цветок, который любовник хочет взять, все еще бутон. Что касается женатых, то обычай позволял им выбирать amie (подругу) и служить ей, как jeune служил бы своей возлюбленной. Так все придворное общество начало влюбляться. Куртуазная любовь стала основным развлечением, которое выделяло «достойных» людей в толпе обычных, отличало их от селянства, которое предположительно занималось любовью наподобие зверей. В результате то, что поэты некогда описывали как подвиг, настолько опасный, что для большинства он был недосягаем, теперь стало необходимым навыком воспитанных мужчин и женщин. Решающим стало сохранение человеком сдержанности, что означало укрепление власти воли над телом: вот чему учили правила куртуазной любви мужчин и женщин высшего общества».
Если во времена зарождения рыцарской культуры благородные чувства и галантное поведение были чем-то очень трудным и новоиспеченным рыцарям приходилось этому учиться, преодолевая свое воспитание (или его отсутствие) и сдерживая грубые инстинкты, то уже через сто с небольшим лет это стало естественной нормой, которой представителей правящего класса и тех, кто надеялся попасть в их ряды, учили с детства.
Воспитание рыцаря
Здесь стоит сделать небольшое отступление, чтобы объяснить, как же именно воспитывали будущих рыцарей. К сожалению, широко распространено мнение, что в Средние века люди были повально неграмотными и невоспитанными, а конкретно рыцарю надо было уметь только драться, а читать и писать не обязательно. На деле же после получения какого-то начального образования – дома, в монастыре или в школе-пансионате, которые постепенно появлялись в крупных городах, мальчики начинали готовиться к единственно возможной для дворянина карьере – военной. То есть к тому, чтобы стать рыцарем.
Хотя нет, оговорюсь, был еще один вариант – стать священником. В таком случае ребенка оставляли в монастыре, где он и получал необходимое для будущего клирика образование.
Ну а жизнь будущего рыцаря, как пишет Мишель Пастуро[10], начиналась с долгого и непростого обучения сначала в родительском доме, а затем, с десяти или двенадцати лет, у богатого родственника, крестного или покровителя. В основном этим человеком был сеньор его отца. Цель начального, семейного и личного образования – научить элементарным навыкам верховой езды, охоты и владения оружием. Следующий этап, более длительный и более сложный, уже представлял собой настоящее профессиональное и эзотерическое посвящение. Он проходил в группе. На каждой ступени феодальной пирамиды сеньора окружало нечто вроде «рыцарской школы», где сыновья его вассалов, его протеже и, в некоторых случаях, его менее состоятельные родственники обучались военному мастерству и рыцарским добродетелям. Чем влиятельнее был сеньор, тем больше набиралось у него учеников.
Прислуживая ему за столом, сопровождая на охоте, участвуя в увеселениях, мальчики приобретали опыт светского человека. Кроме того, будучи пажом, ребенок учился хорошим манерам, игре на музыкальных инструментах, пению, танцам, стихосложению. Юный паж должен был усвоить такие ценности, как доблесть, храбрость, стремление к славе, великодушие, бескорыстное поклонение даме. А занимаясь лошадьми своего сеньора, поддерживая в порядке его оружие и, позже, следуя за ним на турнирах и полях сражений, они накапливали знания, необходимые военному человеку.
В какой-то степени обучение будущих рыцарей очень напоминает обучение будущих ремесленников. Те были сначала учениками, бесправными и бесплатными, потом становились подмастерьями – квалифицированными работниками, получающими жалование, и только если у них хватало денег или удачи открыть свое дело, они превращались в мастеров – полноправных и весомых членов общества. Дворянские же дети точно так же сначала были пажами, и прав у них было практически столько же, сколько у учеников ремесленника. Получив необходимые знания и навыки, они получали звание оруженосца и должны были носить его как минимум до достижения 21 года (при отсутствии чрезвычайных обстоятельств), после чего могли быть посвящены в рыцари. Но на самом деле стать рыцарем кому удавалось, кому нет – в те времена это было делом недешевым и хлопотным. Не всем это было по карману. А некоторые и добровольно предпочитали на всю жизнь оставаться в звании оруженосца.
И сразу проясним вопрос с чтением и письмом. В архивах сохранилось немало писем, в том числе и от средневековых рыцарей, адресованных их дамам, сеньорам, вассалам и просто другим рыцарям. Часть из них написаны секретарями, на остальных же есть приписка «писано собственной рукой такого-то».
Оливье де Ла Марш, скорее всего, родился в 1427 или 1428 гг. в родовом гнезде Ла Маршей и 25 марта был крещен в церкви Вилегодена. (21) Около 1434–1435 гг. родители, проживавшие тогда в замке Жуа, отдали своего отпрыска в школу при монастыре города Понтайе. Школа располагалась в одном лье от замка, поэтому чета Ла Маршей озаботилась поиском временного жилья для сына в самом городе. Восьмилетний Оливье был принят в доме Пьера де Сен-Мори, друга и союзника семьи Бутон. Для будущего историографа, капитана бургундской гвардии и блестящего придворного началась пора зубрежки и взросления.
Оливье имел живой склад характера, увлекался историями о храбрых рыцарях и прекрасных дамах и прилежно учил латынь… В 1439 г. умер Филипп де Ла Марш, и Жанна Бутон была вынуждена в целях экономии прервать обучение сына.
Семья переехала обратно в замок Ла Марш в Вилегодене, откуда даже скучное однообразие Понтайе представлялось ярким карнавалом. В общем, юного Ла Марша, грезившего рыцарскими подвигами, ожидала пресная судьба заштатного мелкопоместного дворянина. Однако Жанна Бутон, подозревая в сыне скрытые до времени таланты, постаралась во что бы то ни стало открыть перед ним двери в мир, достойный его происхождения. Удачный случай представился в 1440 г., когда брат Жанны Жак де Коберон женился на богатой и знатной девице Антуанетте де Сален-ла-Тур. Последняя приходилась родственницей известному шалонскому вельможе Гийому де Лурье и с подачи мужа рекомендовала сеньору де Лурье молодого Ла Марша. Оливье был принят в доме Лурье в качестве пажа Анны де Шамбр, жены хозяина. В Шалоне Ла Марш прожил больше года, обучаясь куртуазной и воинской науке и ожидая очередного подарка судьбы.
Событием, определившим всю дальнейшую жизнь нашего героя, стало посещение Шалона Великим герцогом Запада Филиппом Добрым (1442 г.). Во время пребывания многочисленного и пышного бургундского двора в городе, жители которого должны были выбирать между счастливой возможностью лицезреть своего сюзерена и тягостным бременем содержать его прожорливую свиту, Гийом де Лурье представил своего воспитанника Антуану де Круа и Антуану де Тулонжону. Последний, в память об отце молодого Ла Марша, некогда служившем в его роте, рекомендовал обмирающего от счастья юношу самому герцогу Филиппу. И чудо произошло! Могущественный принц в награду за верное служение рода Ла Маршей бургундскому дому велел зачислить Оливье в штат пажей своей конюшни.
Вся последующая жизнь Ла Марша оказалась накрепко связана с великолепным отелем герцогов Бургундских. Сперва Оливье, согласно приказу Филиппа Доброго, несколько лет служил оруженосцем конюшни герцога под началом премьер-оруженосца Гийома де Серси, получая скромное жалование в размере 3 су в день. Однако деньги ничего не значили для молодого человека, с головой погрузившегося в блистательный мир самого пышного двора Европы…
Воспитание леди
Я не буду рассказывать здесь обо всех мифах про «забитых и бесправных» средневековых женщин, об этом можно прочитать в моей книге «Средневековье. Полная история эпохи» (вышедшей под псевдонимом Кэтрин Грей), скажу лишь, что такие мифы – это большое преувеличение. Остановлюсь только вкратце на том, как воспитывали дочерей дворян, богатых фермеров, горожан и торговцев, и чему их учили.
В Средневековье на жизнь смотрели достаточно практично, поэтому в каждой маленькой девочке из приличной семьи видели будущую жену, мать и хозяйку дома. А следовательно, ее с детства и готовили к ведению домашнего хозяйства и выполнению прочих обязанностей, положенных ей по статусу.
Чем выше был этот статус, тем больше подразумевалось обязанностей. Дочь состоятельного купца или ремесленника должна была уметь управлять хозяйством, готовить, шить (и вообще рукодельничать), вести домашнюю бухгалтерию и т. д. Дочь знатного дворянина вдобавок ко всему этому должна была танцевать, музицировать, разбираться в литературе, искусстве, геральдике, генеалогии и политике. Причем последнее – обязательно, потому что период феодализма – это время гражданских войн и постоянного противостояния различных партий. Без знания, кто с кем в каких отношениях, кто кому кем приходится и какая предыстория у каждого конфликта, и шагу нельзя было ступить. Кроме того, знатной даме надо было немного разбираться и в военном деле, ведь в отсутствие мужа именно она управляла поместьем и защищала замок от посягательств.
Ну и, наконец, дочери аристократии и тем более королей вдобавок ко всему перечисленному (готовить и шить они тоже должны были уметь) обучались искусству дипломатии, иностранным языкам, читали античных и современных авторов – потому что им в случае необходимости (отсутствия мужа, а также вдовства и опеки над детьми) требовалось управлять графством, а то и целой страной. И надо сказать, знатным дамам нередко приходилось применять это умение на практике.
Манеры и поведение за столом
Поскольку представители знати, как я написала выше, воспитывались в своем кругу, проходили ученичество как пажи или воспитанницы, потом как оруженосцы и фрейлины, там, при дворе более или менее знатного сеньора они и учились манерам. Но, во-первых, такое воспитание, конечно, получали не все, а во-вторых, даже в Средневековье была довольно активная вертикальная мобильность, которая выражалась в переходе из одного социального слоя в другой.
Для таких приехавших из глуши «деревенщин» или выбившихся в люди вчерашних простолюдинов писались специальные «Книги манер». Самой известной из них является работа Джона Рассела, отрывки из которой я привожу ниже.
История благородного царя Александра (Македонского), около 1448 г., Бургундия
Рассел вообще был большим специалистом по этикету на любом уровне. В оставленных им наставлениях можно почерпнуть информацию о том, в каком порядке рассаживать гостей, начиная с Папы Римского и императора, как к кому обращаться и кто выше по статусу – принцесса, вышедшая замуж за простого рыцаря, или дочь простого рыцаря, вышедшая замуж за принца. Здесь я привожу отрывок всего лишь о том, как вести себя в гостях, но в следующих главах еще вернусь к нему и его советам, касающимся в том числе и гигиены.
Джон Рассел, «Книга Манер» (отрывки). Англия, 1460–1470 гг.
Перевод и стихотворное переложение: Юлии Давидовской и Ксении Галиловой
Признаки благородства
«Долгое время крестьяне были такими неряшливыми, – пишет Проспер Буассонад в книге «От нашествия варваров до эпохи Возрождения. Жизнь и труд в средневековой Европе», – что авторы сатир – fabliaux охотно заявляли, что вонь навозной кучи – любимый запах мужика, и описывали виллана как «вонючее существо, родившееся из ослиного навоза»… Сельские жители Запада в те дни выглядели тяжеловесными и неуклюжими, за что сатирики называли их «уродливыми скотами»…»
Трудно сказать, до какой степени Буассонад прав, приводя подобные примеры. В средневековой литературе сложился очень неприятный образ «мужлана», причем не только в рыцарской, но и в сатирической, которую тоже создавали образованные люди, принадлежащие к господствующему классу и, следовательно, свысока относившиеся к простонародью. Этот образ рисовался самыми черными красками, призванными подчеркнуть отличие мужичья от достойных людей. Скорее ближе к истине будет описание, данное Мортимером английскому простонародью XIV века: «Опять-таки, прежде всего стоит сказать, что некоторые люди действительно воняют. Старые, ослабшие люди, которые уже не могут искупаться в реке или помыться в тазу, полностью зависят от тех, кто за ними ухаживает, а если они живут одни, то могут и вовсе не мыться. Крестьянин-холостяк, у которого из одежды есть всего одна рубашка и туника, обычно считает стирку одежды частью процесса мытья. Учитывая, что мужчины вообще ничего не моют, кроме тарелок, этот процесс происходит довольно нечасто. В начале века крепостные очень редко моются целиком: они больше заботятся о чистоте лица и рук, а также внутренней, или духовной, чистоте[11]. Для них запах немытого тела – символ мужской силы. Весь уход за собой ограничивается тем, что жена периодически стирает рубашку и удаляет из нее вшей».
Я не зря так подробно разбирала тему куртуазной культуры – именно в ней очень тесно связаны вопросы красоты, сексуальности и гигиены. Рыцарь противопоставлялся «мужлану» и в эстетическом плане. Не только красавица должна была радовать рыцарей мягкой кожей, ароматным дыханием и медовыми губами, к истинному рыцарю предъявлялись похожие требования (с поправкой на гендерные различия, разумеется). Поэтому, несмотря на то, что в каждой стране были свои идеалы красоты, в куртуазной культуре утвердился общий эстетический идеал прекрасного благородного воина – с белой кожей, красивым лицом, длинными волнистыми волосами, сильным, прекрасно сложенным телом и приятным голосом. В противовес ему крестьянин обычно выводился смуглым, грязным, вонючим, с грубым голосом.
Здесь надо сделать очень важное уточнение. Все вышесказанное отнюдь не означает, что средневековые рыцари были чистенькими и благоуханными. Но зато означает, что они: а) хотели такими быть, б) общественное мнение требовало от них такими быть, в) и в конечном счете в большинстве своем они были действительно чистыми и благоуханными в сравнении с простолюдинами.
Я отношусь к средневековой гигиене без иллюзий. Невозможно пахнуть розами после целого дня в седле. Даже сейчас, со всеми дезодорантами, хоккеист после матча или солдат после кросса с полной выкладкой ароматны почти так же, как рыцарь после боя в доспехах. Человек потеет – это естественно. Но надо понимать, что рыцарь не шел прямо после боя в общество прекрасных дам. Он мылся и переодевался, чтобы выглядеть как благородный человек, а не как мужлан. Конечно, степень его чистоты была далеко не такой, как у современных людей, просто в силу отсутствия водопровода с горячей водой, но помыть волосы, омыть или обтереть тело, надеть чистое белье, пахнущее ароматными травами, и освежить дыхание – это все было нормой.
Степень чистоты прежде всего зависела от материального положения – богатые вельможи могли, как Карл Смелый, возить с собой личную ванну, а простому рыцарю или оруженосцу оставалось обливаться водой из колодца и почаще менять рубашку. Ну и, конечно, многое, как сейчас, зависело от человека: были как любители чистоты, для которых писались целые трактаты о всевозможных ароматических ваннах, притираниях и смесях для чистки зубов, так и грязнули, которых высмеивали средневековые сатирики, сравнивая с грубым мужичьем. И множество вариантов между этими двумя крайностями.
Глава 3. Красота по-средневековому
Итак, коль женщина стремится быть красивой иль таковой казаться, все в зеркало глядит, кокетничает, суетится, то объявляет Целомудрию войну… А дамы все Венере служат, не видя в том греха: кокетничают, красят лица, чтоб обмануть тех, кто их видит, по улицам гуляют, чтоб показать себя и возбудить у спутников желанье игр любовных. И за собой кокетство тащат всюду – в храм божий и на мостовую. И обольщают легче тех, кого надуть стремятся. Бесспорно, если подвести итог, то женщины позорят имя Бога. Они глупы, беспутны, не ценят красоту, им Богом данную. Любая на голову нацепит цветы, шелка, безделки золотые и городу всему идет хвалиться. Презренные, они идут на униженье, выпячивая напоказ столь жалкие уловки. Так женщина не ценит воли Бога и в глупой дерзости считает, что недодал он ей красы природной. Поэтому старается украсить естество цветами, шляпками и прочей дребеденью. Так поступают и мужчины, когда хотят красивее казаться. В нас нет почтенья к Богу, когда пренебрегаем красотой, нам от рожденья данной.
Эксперимент
Красота – понятие субъективное, с этим, наверное, давно уже никто не спорит. Иногда одному человеку кажется красивым то, от чего у другого волосы встают дыбом. К примеру, яркие насекомые – для кого-то это великолепные чудеса природы, которыми можно любоваться бесконечно, а у кого-то они вызывают ужас и отвращение.
Вроде бы с человеческой красотой все должно быть проще и менее индивидуально, однако в этом вопросе субъективизм работает еще сильнее. Как-то раз я проводила опрос, каких актеров женщины считают красивыми. Поучаствовало около трехсот женщин в возрасте 18–45 лет, все русские или хотя бы русскоязычные, то есть воспитанные в одной культурной среде. Первые результаты вызвали у меня настоящий ступор – называли многих актеров, которые, несмотря на свой безусловный талант, внешне были, как говорится, немного красивее обезьяны.
К счастью, опрос проводился в блоге, где можно было сразу получить обратную связь, поэтому я стала задавать вопросы, и ответы немного прояснили ситуацию – большинство женщин не видели разницы между «красивым» и «привлекательным». Если мужчина нравится, то он красив, и точка.
Второй опрос я делала уже с разбивкой – просила назвать красивых, но несексуальных, и некрасивых, но сексуальных актеров. Это немного помогло – некоторые участницы стали называть в первой группе артистов с классической внешностью – правильными чертами лица, большими глазами, прямым носом и т. д. Со второй группой по-прежнему было сложно, многие честно признавались, что не могут увидеть недостатки во внешности мужчин, которые кажутся им привлекательными и сексуальными.
Что мне дал этот опрос, и какое он имеет отношение к Средневековью? Для меня он стал практическим подтверждением двух важных выводов, о которых я уже не раз читала у исследователей. Во-первых, телесная красота неразрывно связана с привлекательностью, то есть личное субъективное мнение человека о том, кого можно считать красивым, всегда связано с его критериями привлекательности. Во-вторых, что не менее важно, все равно существует некий культурный код, мнение, традиции и взгляды на красоту того общества, в котором человек воспитан, и они, пусть в меньшей степени, тоже влияют на личное мнение.
Позже я проводила еще опрос, который подтвердил мое предположение, что представителей своего пола, то есть не являющихся для них сексуальными объектами (речь идет о гетеросексуальном большинстве, конечно), люди склонны оценивать более «объективно», то есть исходя из принятых в обществе критериев красоты.
Впрочем, это был эксперимент, нужный мне прежде всего для обратной связи, то есть возможности получить от опрашиваемых разъяснения того, как и почему они делали выбор. А результаты в целом точно такие же, какие у опросов, проводимых всевозможными журналами и сайтами. Самыми красивыми людьми года все время признаются сексуальные и популярные артисты и спортсмены, часто и близко не соответствующие общепринятым канонам красоты. Когда же заходит речь о красивых людях прошлого, то из портретов или фотографий обычно выбираются те, которые действительно подходят под современный канон красоты. То есть, когда речь идет просто об изображении, не воспринимаемом как сексуальный объект, критерии выбора сразу меняются.
Старинные портреты
Здесь я хочу остановиться на еще одном любопытном моменте. Разглядывая портреты Анны Болейн, Анны Австрийской, Эммы Гамильтон и других признанных красавиц прошлого, люди зачастую недоумевают, как эти женщины могли считаться красивыми. Это вызывает массу спекуляций подобного рода: а) в те времена все были такими страшненькими, что на их фоне эти дамы выглядели красивыми, б) слава их как красавиц придумана льстецами или вообще позднейшими писателями, в) в те времена были извращенные представления о красоте, доводимые на портретах до абсурда.
Анна Болейн, вторая половина XVI века, копия с утерянного оригинала 1533–1536 гг.
Анна Австрийская, мастерская Рубенса, около 1620 г.
Третий вариант на самом деле имеет под собой определенные основания, хоть и не всегда, и не везде. Для того чтобы это понять, не нужно быть искусствоведом, достаточно посмотреть на те же портреты Анны Болейн и Анны Австрийской, а потом на другие портреты, сделанные примерно в те же времена. Маловероятно, что заостренные лица с мелкими чертами, тонкими губами и бледной кожей, характерные для портретов XVI века, с приходом XVII века резко по всей Европе сменились на круглые, румяные, с пышными розовыми щечками, пухлыми губками и глазами навыкате. Понятно, что дело, с одной стороны, в развитии живописного искусства, которое позволило делать лица более живыми и индивидуальными, а с другой – в смене моды. И если в один период художники подчеркивают одни черты, то в другой – совсем другие. В моде тонкие губы и бледные лица – женщины будут густо мазаться белилами, сжимать губы, и желающий угодить им художник не поленится добавить немного бледности на портрете. В моде пухлые губки и румяные щечки – да здравствуют помада и румяна, а художник всегда постарается придать немного лишнего объема, красок и пририсовать ямочки даже там, где их почти нет. Думаю, в нашу эру фотошопа никто не будет их за это осуждать.
Это не просто предположения, сейчас при исследовании картин очень часто оказывается, что они дорисованы, а иногда и сильно перерисованы. Причем часто тем же художником. То есть нередко после окончания картины заказчик высказывал свое недовольство и пожелания, и художник «фотошопил» все, что тому не нравилось.
Подобная практика была широко распространена, причем не только с портретами заказчика. К примеру, о внешности многих средневековых исторических личностей мы можем сейчас судить в основном по их портретам, написанным не с натуры, а перерисованным с более ранних портретов. И если их сохранилось достаточно много, то часто оказывается, что перерисовывали не слишком точно, а иногда и намеренно с некоторыми изменениями.
Ричард III
Самый известный случай – портреты английского короля Ричарда III, благо его недавно выкопанные кости позволили восстановить реальный облик этого монарха и сравнить с сохранившимися изображениями.
Одна из особенностей портретов Ричарда III в том, что более ранние одновременно и более красивые. На поздних его внешность становится все неприятнее, хотя сходство остается достаточное, чтобы было понятно, с какого раннего портрета они перерисованы. Собственно, красивый мужчина без дефектов фигуры, изображенный на самых ранних портретах, долгое время был одним из главных аргументов тех, кто считал, что средневековые и ренессансные художники очень сильно льстили своим моделям и не рисовали их прыщи, шрамы и уж тем более горбы, да и лица делали максимально привлекательными.
Поделиться книгой: