Набат

Но мысли прервал щенок: все лает, не может успокоиться, требует к себе Анфису. А она дрожит под одеялом, не поймет, с чего бы вдруг.

Ввалился в хату сын, пошарил по стене рукой, щелкнул выключателем.

— Здорово, маманя!

Снял ушанку и слегка уважительно поклонился матери. Не спеша по-хозяйски разделся, крупный, сильный, бурям его не расшатать. У Анфисы мышцы налились горячим свинцом, глядя на сына, силу свою почувствовала и подумала: «Крепко на земле стоит человек! А если бы еще ее кровь в нем была, Самохваловой».

— Дай я тебя поздравлю, герой ты мой!

Расцеловал ее сын, и у Анфисы к горлу подкатил ком, скорей перевела дыхание, проглотила. Чего это сегодня ударилась в слезу, вот еще новости. Не впервые проявляются у сына такие чувства к ней, но, случалось, она их не всегда замечала. Теперь же сердце переполнилось гордостью за него да и за себя тоже. То, что не удалось сделать ей, успеет сын. Хотелось Анфисе еще дом кирпичный, пятистенок поставить, а то хата Самохваловых саманная, правда, и она еще век выстоит. А если кирпичный поднять, вечно будет напоминать людям о крестьянском роде Самохваловых. Так нет же, Санька в общем доме на самый верхний этаж мечтает попасть. Ишь, на мир желает глядеть с высоты, не боится, что голова закружится.

Еще пожал ей руку Джамбот, и опять мать почувствовала, какая сила в нем, оттого новый прилив тепла волной окатил ее, стало жарко.

На пороге, наконец, появилась и Санька, видно, стояла в сенях, дала мужу побыть с матерью.

— Здравствуй, маманя.

Анфиса ответила сдержанно, удивляясь снохе: никогда не называла ее так-то. С чего бы это?

Разгоряченная Санька с места в карьер:

— На такси привез меня наш-то, червонец отвалил, вот дурень!

Ничего не сказала мать. Джамбот не маленький, сам знает, что лучше, бог с ними, с деньгами, домой вернулись без приключений.

Стянула с головы пуховый платок Санька — кудри во все стороны — и скорей на свою половину хаты.

— Хабур-чебур вон!.. — донесся ее взволнованный голос. — Вот здесь, значит, поставлю одну кровать. Свою! Рядом — твою. И не мечтала…

Невдомек Анфисе, о чем тараторит сноха, и от того, что в неведении была, по коже озноб прошел. Да что это она сегодня, чуть что — начинает дрожать, зуб на зуб не попадает. Не от предчувствия ли какой-то беды все это?

Закрепилась мысль, что предчувствие это. Не иначе, а то откуда бралась дрожь, если телом здорова. Но почему прежде в ней не было способности предчувствовать, а именно теперь появилась, распроклятая?

— Стол в сарай, а раздвижной в самый центр поставим, — продолжала строить планы Санька.

«Ну, теперь-то ясно».

Анфиса уж рот открыла, чтобы крикнуть снохе: «Ты командуй у матери с отцом», да удержалась, вспомнила историю с водителем. Тьфу… Скажи под горячую руку, — Санька вон какая закрученная — на всю жизнь виноватой останешься. Взглянула на сына с укором: «А ты чего молчишь, или дашь бабе хату вывернуть наизнанку?»

Сложив руки на груди, Джамбот улыбался уголками губ, а брови вздыбились. Это выражение лица мать хорошо знала: сердится значит, еще мгновение — и вспылит.

Успокоилась Анфиса: не позволит Джамбот жене самоуправствовать в доме. Про кровати талдонит Санька, знать, купила новые? Все на Фатиму поглядывает, мол, вот кто живет! Так за соседкой разве угонишься? Она в магазине столько лет, в районе и в области завела дружков. А что ей, красивая, ростом и фигурой бог не обидел, на десятерых хватит. Зато имеет, что душе угодно. Эх, Санька, Санька, шла бы ты к своим свиньям, уж бабы прибегали с фермы, ругаются…

— Пианино уберем, а на его место — сервант. В комиссионке приметила сервиз… Японский! Вот!

Ударил в ладоши Джамбот:

— Умница! Пианино по боку, а на эти деньги…

Он подмигнул матери, но та ответить ему не успела. К ним выскочила Санька, скинула пальто, бросила на стол.

Покосилась на нее Анфиса: дура, кто же на стол кладет одежду. А та, подбоченившись, подступилась к мужу. Вздохнула Анфиса: петух, а не баба; самый момент сейчас дать ей по губам, враз бы утихомирилась. Взял бы уж Джамбот на свою душу грех такой.

— Как по боку?!

— Продадим, — пояснил сын. — Деньги?.. Пустим на цветной телевизор.

Шея у Саньки вытянулась вперед, того и гляди вцепится баба в Джамбота. Встревожилась Анфиса, приподнялась в постели на локтях: вдруг подмога сыну потребуется. Уж умолять стала его про себя: «Да молчи ты, соглашайся, позора не оберемся до конца света».

— Вот тебе! — сложила Санька вместе три пальца.

— Ты ни разу и не притронулась к нему, а тыща рублей тютю… У Луки цветной экран, ты сама…

Жена не дала договорить.

— А, может, мне это пианино не нравится, теперь рижский желаю!

Не выдержала Анфиса:

— Да хоть аглицкий приобрети.

Сын согласился:

— Купи, только когда играть-то станешь на своем рижском?

Провела Санька руками по кудрям, убрала, а то глаза заслонили, посмотрела на мужа вприщур:

— У-у, бестолковый… Людей догонять надо!

Произнесла она это презрительно, крутнулась на месте, но Джамбот поймал ее за плечи и притянул к себе.

— Ладно, кончай алалакать, устали от тебя. Знаем, талант в тебе пропал!

— Уйди, — дернула она плечами, заплакала. — Дура я, дура, на музыкантшу посылали учиться… В тебя влюбилась.

— Велено тебе умолкнуть или нет? — повысил голос Джамбот.

Анфиса попыталась перевести разговор в шутку:

— Или белены объелась?

Сын рассмеялся:

— И верно!

Санька не высвободилась из его объятий, примирительно сказала:

— А тебя бзык ужалил!

Поняла Анфиса: ссора миновала. Сын прав, к чему разводить скандалы, разве что смешить станичников, дала тебе судьба Саньку — живи.

— Город лизнула кончиком языка и с ума сходит баба, — еще примирительней продолжал Джамбот. — Да нам ли с тобой тягаться с городскими? Ты в сортир бегаешь хоть в какой мороз, а у них кожа нежная, розы и те крепче против них. С ними не равняйся, они к городу привычные, а тебя туда брось — помрешь, как рыба на сковородке.

Кивнула Анфиса одобрительно: правильные слова говоришь, сын, еще не научилась ходить, а уже норовит скакать..

— И сортир построишь теплый, — с уверенностью заявила жена. — Дурень ты мой, пока я туды да обратно, весь мой бабий жар на морозе остается.

— Ладно, не вой, гудора известная, дадут квартиру — будешь наводить лоск, а здесь покудова мы у матери квартиранты.

Сын подмигнул матери, а та не успела ответить: в хату ввалился заведующий фермой.

— Здорово дневали!

— Здорово, Алексей, — подал ему руку Джамбот.

Обеспокоилась Анфиса: не услышал бы гость семейный их переполох, завтра вся станица заговорит. Тьфу… Передовики, а ругаются. В самой области гостили, у всех людей на виду находились, десятку просадили на такси, кто другой позволит себе такую роскошь. Положение приобрели. Вроде бы пробу им золотую дали, а они…

— Явилась, Санька, ясное мое солнышко!

Но та не дала разойтись гостю:

— Откуда ты взялся на сон грядущий?

— Чего? — поразился Алексей, яростно поскреб почему-то толстую щеку, развернулся всем телом к Джамботу, похоже у него спрашивал: «Твоя баба никак сдурела?»

— Нет у меня настроения с тобой разговаривать.

Хохотнув, Джамбот с интересом посмотрел на гостя, как, мол, ты чувствуешь себя. А тот в полной растерянности туда-сюда вертит головой.

— Молчунья, а Молчунья, — наконец произнес он.

— Чего тебе?

— Это твоя сноха?

— А ты хорошенько разгляди ее, может, не она…

— И я о том, не она.

Плюхнулся гость на стул без приглашения, пришел в себя, вспомнил, зачем пожаловал сюда, и обратился к Самохвалову.

— Ну ты войди, Джамбот, в мое положение, по-братски прошу тебя… Свинарок у меня в обрез: одна в отпуску, другая рожает. А эта укатила в область, свиньи-то не понимают, что Санька отлучилась с разрешения, вопят. С утра! Пойди к ним, они тебя с ногами сожрут, им наплевать, кто передовик, а кто без трудодней живет. Фу, упарился!

Расстегнул на груди полушубок, и сразу живот выкатился, словно котел вверх дном, стянул с головы ушанку, хлопнул о колено: в роль вошел наконец.

— Чего молчишь, Сань? Собирайся на боевой пост, бабы ждут не дождутся, желают услыхать от тебя новостей.

А Санька хоть бы что, продолжает у стены в разбитом зеркале рассматривать себя.

— Кому говорят, айда!

— Бегу, аж пыль столбом, — наконец отозвалась.

— Не дури, — урезонил заведующий. — Так-то недолго, по моему разумению, с очереди на квартиру тю-тю…

Санька вскинула голову, и он умолк.

— Передовик я, понял! Имею право на отдых.

Взмолился Алексей, протянул руки к Джамботу:

— Слушай, да отвали ты ей порцию, а? Отдых! Да когда ты видала в нашем колхозе отдых? Это что же получается, а? Тебе отдых, а свиньям каюк? Ты что? Колхоз же — не завод, чтобы смену отработал и бежать куда душа желает!

Но Джамбот выразительно махнул рукой, мол, ты на нее жми.

— А почему у соседей… — настаивала на своем Санька.

Но тут же осеклась: увидела, как Джамбот поднял с пола тяжелую сумку, и подскочила к нему:

— Не смей! Слышь? Кто я здесь? «Принеси — отнеси?».

Но муж сумку не отдал.

— Никто. И баста! — сделал паузу и после, улыбаясь: — Смотри, и в самом деле сработаешь. Зачем ты так?

Она уловила в его голосе скрытую угрозу и прикусила язык. Джамбот извлек бутылку, но прежде чем поставить, провел ладонью по широкому дубовому столу, сказал:

— Хозяйка ты, а кто же еще! Да только права хозяйки не у тебя в руках. Ясно?

Обрадовался гость:

— Ого, «Столичная»!

Подсел к столу так, что животом уперся в него, глянул на Саньку:

— Побежишь… — напомнил о том, зачем пришел.

Джамбот разлил водку в граненые стаканы. Мать по звуку уловила: в третьем только донышко укрыло. Кому? Санька любит посидеть с бабами, а чтобы выпить да еще при Джамботе — не посмеет. Мать не одобряла сына, когда тот являлся навеселе, поэтому не сопротивлялась его женитьбе на Саньке, не посмотрела, что парни шутили: «Всем хороша Санька, да только казаку не по зубам!». Вот и думала, раз девка с норовом, значит, отучит сына от водки, но и у него опять же характер — кремень.

Оторвал Джамбот стакан от стола и велел жене, правда, не очень настойчиво:

— Ставь на стол вкус.

По она и не подумала подняться: по прежнему смотрела прямо перед собой, и свекровь угадала: поджала губы, значит, заупрямилась и не сделает так, как желает Джамбот.

— Ну!

И в самом деле Санька даже не взглянула на мужа, но и промолчать у нее не было сил: