Высота

Радек закрыл глаза. «Надо спать, живо спать, пока ты снова не начал размышлять обо всем случившемся».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Йозеф Матоуш уже третий раз проходил мимо дверей почты. Он испытывал душевное напряжение, как бывает, когда человеку предстоит принять неприятное решение. Никто из тех, кто знал его, не сказал бы в ту минуту, что чем-то встревоженный, небрежно одетый мужчина, нервно закуривающий одну сигарету за другой, — это их хороший знакомый, сдержанный и решительный парень, которого нелегко вывести из равновесия.

Капитан еще раз миновал двери почты. Потом огляделся, посмотрел на часы, бросил окурок под ноги. Часы на башне пробили семь. Он знал, что если не пойдет звонить сейчас, то не пойдет уже никогда. Он затоптал окурок и, подойдя к дверям, решительно толкнул их. Зал был пуст. Пахло клеем, дымом и дешевыми духами. Все окошки были заставлены дощечками с надписью: «Закрыто». Только у окошка переговорного пункта сладко зевала юная сотрудница, одетая в толстый свитер. Рядом с телефонным аппаратом лежал ее завтрак. В руке она держала книжку и, когда капитан приблизился, бросила на него из-за загородки недовольный взгляд.

— Соедините, пожалуйста, тридцать семь-пятьдесят семь, — попросил Матоуш.

Девица кивнула, отложила книжку и небрежно подняла трубку.

— Первая кабина, — сказала она, с трудом превозмогая зевоту.

Он затворил за собой дверь душной будки, и в ту же секунду черный обшарпанный аппарат подал голос. Матоуш почувствовал, как на лбу у него выступает пот. Он снял трубку.

Издалека доносился когда-то столь знакомый ему звук сигнала вызова. Матоуш представил себе черный аппарат на светлой тумбочке в прихожей. «Кто подойдет к телефону?» — с волнением думал он, вытирая с лица пот. Ему не хотелось открывать дверь кабины. Телефонистка и так будет подслушивать, а посторонних его разговор не касается.

— Не отвечает, — сказала телефонистка.

— Еще минутку, — попросил он, и тут же в аппарате раздался щелчок. Капитан прижал трубку к уху.

— Вашик Матоуш слушает, — послышался детский голос.

Капитан стиснул трубку потной рукой и глотнул воздух.

— Здравствуй, Вашик, это папа, — проговорил он.

Наступила тишина — мальчик, видимо, не знал, что отвечать. Потом сказал как-то беспомощно:

— Здравствуй.

— Как поживаешь? — Капитан старался завязать разговор, и сделать это ему было труднее, чем выполнить самый сложный маневр в воздухе.

— Хорошо, — шепнул мальчик и тотчас добавил: — Ну, пока.

— Постой-постой! — закричал капитан. — Мне нужно у тебя еще кое-что спросить… Может, ты приедешь как-нибудь ко мне?

— Не знаю, — заколебался мальчик. — Мамочка меня, наверное, не отпустит, и папа тоже.

Матоушу показалось, что он ослышался. Какое-то время он не мог осознать, что сказал сын. Какой папа? Кто? Ведь папа — это он, Матоуш. В нем закипел гнев.

— Мама дома? — резко спросил он.

— Нет, они с папой в кино пошли.

— Ах так, в кино… — повторил он раздраженно. — А что ты делаешь, Вашичек?

— Играю с самолетом.

— А бабушки нет с тобой?

— Нет, бабушка болеет. У нее колени болят, а дедушка на работе.

— А я… я бы тебе настоящий самолет показал, если бы ты ко мне приехал.

— И посадил бы меня в кабину, как тогда? — волнуясь, спросил мальчик.

— Если разрешат, то непременно. Ты скажи маме, что я звонил. Нет, лучше ничего не говори, я позвоню в другой раз.

— Папа сердится, когда ты звонишь и говоришь с мамой. Он сказал, что ты не должен звонить и мне с тобой не надо разговаривать, — сообщил мальчик с невинной откровенностью.

Капитан не сдержался:

— Он мне будет указывать, должен я звонить или нет!

— Они сказали, что положат трубку, когда ты позвонишь.

— Кто «они»? — спросил он, уже зная ответ.

— Мама и папа, — уточнил мальчик.

— Понимаю, — вздохнул отец. — Ты, Вашичек, хорошо себя веди, раз ты один в квартире. И никому не отпирай дверь, только бабушке и дедушке. И спать ложись пораньше. Можешь не гасить свет, мама скоро придет. Ведь ты уже большой мальчик, скоро тебе будет семь. А как дела в школе?

— Хорошо, — радостно зазвучал в трубке детский голос. — Сплошные звездочки!

— Ты молодец, Вашичек, мне это нравится.

Наступила тишина, которой капитан так боялся. В любой миг мальчик мог произнести свое «пока». Отец знал сына: мальчик не любил, когда его отвлекали от игры. Пока Матоуш жил в семье, он уважал это право сына. Они даже ругались с Властой из-за этого.

— Ну пока, папа! — быстро проговорил мальчик и положил трубку.

Йозеф посмотрел на замолчавший аппарат, медленно положил трубку на рычаг, отер со лба капли пота и вышел из кабины. Последнее слово сына обрадовало Матоуша. Мальчик все-таки назвал его папой!

Потом он подошел к окошку. Ему показалось, что девица в окошке взглянула на него с интересом. Наверное, в самом деле подслушивала. Из кабины он не мог ее видеть.

— Пятьдесят геллеров, пожалуйста, — сказала она, и в голосе ее прозвучала тень жалости и понимания. Когда Матоуш пошел к выходу, она даже наклонилась к окошку, чтобы разглядеть его получше.

Он вышел на улицу. Холодный ветер погнал его вдоль старой, покрытой плесенью и мхом стены здания. Было около половины восьмого. Он решил сразу же вернуться в часть и написать Власте резкое письмо. Ему не понравилось то, что он услышал и что происходит. Они расстались недружелюбно, как обычно расстаются люди после развода, но должна ведь Власта понять, что у него такие же права на сына, как и у нее. Что это его сын на вечные времена! Он взглянул на светящийся циферблат часов и вдруг вспомнил, что в нескольких кварталах от этого места его ждет Андреа. Он обещал, что придет… но ведь можно отговориться, сославшись на работу. Сегодня ему не хотелось с ней встречаться. В нем кипел гнев, и Матоуш жаждал излить его на бумаге. Капитан зашагал к остановке автобуса, идущего к военному городку.

Едва он успел ухватиться за поручень битком набитого автобуса, как чей-то голос рядом с ним произнес:

— Йозеф, привет! Откуда ты?

Матоуш повернул голову и в слабом желтоватом свете плафона различил широкое лицо Резека.

— Да так… ходил по разным делам, — ответил он уклончиво. — А ты?

— С собрания, затянулось маленько.

— Понятно.

Встреча с замполитом напомнила Матоушу о Слезаке. Через несколько дней Радек возвращается из госпиталя — его ждет комиссия… Надо готовить материалы. И еще кое-что, очень важное… С этим надо зайти к Руде.

— Так когда ты выскажешь свое предложение? — спросил Резек, угадав, о чем он думает.

— А чего ради? — нарочно небрежно бросил Матоуш.

— Но ты же сам добивался этого, — удивился Резек. — Так когда же?

В эту минуту автобус круто повернул. Некоторые пассажиры, едва удержавшись на ногах, принялись ругать водителя.

— На следующей неделе, — сказал Матоуш, — если этот парень нас не угробит.

Автобус, заскрипев тормозами, остановился. Матоуш кивнул Резеку:

— Всего хорошего, Руда. Я лучше пешком пойду.

Он вышел прямо у дома, в котором жила Андреа. Поглядел на ее освещенные окна и медленно побрел дальше. Когда автобус проехал мимо него, Матоуш остановился, раздумывая… Через минуту он позвонил у знакомой двери. Он вошел в тепло и полумрак передней и сам удивился тому, что может улыбнуться маленькой светловолосой женщине.

Андреа молча ввела его в комнату, открыла металлический ящичек с сигаретами:

— Кури, я сейчас вернусь, — и пошла на кухню сварить кофе.

Усевшись затем напротив него, она сказала:

— Я рада, что ты пришел, Йозеф.

Он улыбнулся и кивнул:

— Представь себе, я сегодня к тебе даже и не собирался.

Она не возмутилась. Эта ее черта ему нравилась больше всего. Она всегда относилась с уважением ко всему, что он делал. Если он не приходил, значит, у него были для этого какие-то основания. Она не спрашивала. Сначала, когда Матоуш еще мало знал ее, он истолковывал это как равнодушие, но потом понял, что это врожденный такт. Андреа ждала, когда он сам все скажет. И знала, что рано или поздно он это сделает.

— Что сегодня по телевидению? — спросил он..

Она встала, включила телевизор и опять села в кресло. Потом очень медленно и неназойливо протянула руку к руке Матоуша. Он пожал ее запястье и опять улыбнулся. На экране шли титры фильма.

— Сейчас мне не до фильма, — сказал он и приглушил звук. Потом залпом допил кофе. Он заметил, что Андреа даже онемела, боясь, что сейчас он поднимется и уйдет. Но он знал, что она и словечка не скажет, чтобы его удержать.

— Я опять говорил с Вашиком, — повернулся он к ней.

— Я это поняла, — кивнула Андреа. Она уже привыкла к таким внезапным переходам. Сейчас Матоуш будет изливать свое раздражение.

— Он должен называть этого негодяя так же, как меня! И разумеется, он опять был дома один. Мадам отправилась в кино. Вашик сказал… что мамочка с «папой» пошли в кино. И мне, мол, не надо звонить, а то он, видите ли, сердится. Это невероятно! — яростно крикнул он. — Она заставляет мальчишку называть его папой!

Андреа молчала. Но когда гнев Матоуша прошел, она сказала успокаивающим тоном:

— Постарайся понять ее.

Он сердито ответил:

— Прошу тебя, даже не пытайся объяснять это.

— Успокойся, — шепнула она мягко. — Если между вами все кончилось, Власта хочет начать с самого начала. Она хочет создать семью. Почему же Вашик должен называть того, кто с ними живет, дядей или Франтой?

— Ты всегда всему найдешь объяснение! — отрезал он. — С женской точки зрения, разумеется. Ты бы тоже так поступила?

Этот вопрос задел ее. Они знали друг друга почти два года, но никогда не говорили о женитьбе. Оба были достаточно разочарованы первым браком. Лишь однажды Андреа попыталась намекнуть, что хотела жить иначе, мечтала иметь детей, однако Матоуш такой разговор мягко, но решительно пресек.

— Ну скажи, — настаивал он, — если бы у тебя были дети и я на тебе женился, ты бы хотела, чтобы они называли меня папой?

— Мне трудно сказать, — она покачала головой, — ведь мы… никогда не думали об этом.

— Да, не думали, — повторил он машинально.

Она чувствовала, что его переполняет скорее боль, нежели гнев. Он не может смириться с тем, что его сын, которого он так любит, кого-то другого называет папой.

— Интересно, сколько еще таких пап будет у Бантика? — горько проронил он.

— Ну, вряд ли она такая, — возразила Андреа. — Ты ведь знаешь, с кем жил все эти годы.

— Знаю? — повторил он насмешливо. — Да много ли один человек может знать о другом? Много ли он знает о себе самом? Все это глупость. Не будь работы, лучше бы вообще не родиться.

— Но, может быть, и ты когда-нибудь начнешь с самого начала, — возразила она.

Андреа сказала это нарочно. Сколько раз приходила она к выводу, что ее положение следовало бы изменить. Но она не могла себе представить никого другого на месте Матоуша, Она любила этого сдержанного, мужественного человека. В его присутствии она забывала о своей несчастливой жизни.

— Я? О чем ты? — спросил он недоуменно. — Ты говоришь несерьезно.

— А может быть, и серьезно. Жизнь часто преподносит нам сюрпризы.

— Мне они уже не нужны.

Она опустила голову. Да, видимо, он действительно не желает никаких изменений. Предпочитает остаться озлобленным, оскорбленным до глубины души, хочет до конца дней своих носить маску уравновешенного, крепкого парня, несчастного в личной жизни и счастливого только в работе. Сама же Андреа все время надеялась на перемену. Она могла изменить ситуацию самым простым способом — родить ребенка. Но она боялась, что Йозеф расценит это как принуждение, как вмешательство в его жизнь. А она так хотела ребенка, что пошла бы и на разрыв с Матоушем. Ведь его ребенок остался бы у нее. А со временем, быть может, вернулся бы и он сам…

— Что ты можешь знать о своем будущем? — прервала она наконец молчание.

Он махнул рукой:

— Оставим это, Андреа. Это ни к чему не приведет. Я думаю, что, если бы мы с тобой вдруг разошлись, я бы уже ни с кем не мог вступить в более или менее прочную связь.

— Но ты же не можешь всегда жить так, — сказала она решительно, имея в виду и себя.

— Почему бы и нет? Другие тоже так живут.

— Я знаю только одно: каждый, кто состоял в браке, опять к нему возвращается.

— Но не сразу, — возражал он. — Сначала надо насладиться свободой.