Изысканное убийство

Сесили было девятнадцать лет. Симпатичная, слегка непокорная, она все же была истинным членом семейства Пайк. За хорошей школой для девочек последовала хорошая школа благородных девиц в Швейцарии, и теперь казалось, что Сесили проводит все свое время, наряжаясь в шмотки «Йегер» или разъезжая по сельской местности верхом на верной лошади. Она влилась в толпу тех, кто пытался завести знакомство с принцессой Анной, и убийство, на первый взгляд, было не совсем тем, чем интересовалась Сесили. Папочка снял для нее небольшие старомодные апартаменты в Лондоне, и она являлась членом того клана гипертрадиционных девушек Челси, известного как «Слоун-Рейнджеры» и названного так в честь расположенной поблизости площади Слоун-сквер. Она вся была обвешана шелковыми шарфами и жемчугом и встречалась с музыкантом по имени Билл.  

И, наконец, — старый ворчун Роджер. Как и Чарльз он всю жизнь был младшим братом. Он прослужил в британской армии около семнадцати лет, а затем, когда Уолтер взаправду нажил кучу денег, демобилизовался, чтобы получить свою долю новообретенного семейного богатства. Он ушел от своей жены, неказистой женщины с лицом таким же примечательным, как бутерброд с арахисовым маслом. Не приходилось сомневаться, что у Роджера был по-настоящему злобный нрав и что ему всегда казалось, будто Уолтер нависает над ним подобно горе Маттерхорн. Зависть? Гнев? Тайные долги? Роджер водил самую дешевую машину в семье и обитал в уродливом полуотдельном доме недалеко от Херстпирпойнта.  

Я снова и снова просматривал свой список потенциальных подозреваемых. Возможно, смерть Уолтера не имеет к ним никакого отношения. Возможно, в игру вступила какая-нибудь конкурирующая риэлтерская фирма, заказавшая убийство Уолтера Пайка. Однако это было маловероятно. По той простой причине, что в Англии дела подобным образом не решаются. Тебя исключают из клуба или пускают слух, что ты частенько наведываешься к женщине с дурной репутацией. Но не убивают.  

Если Уолтер Пайк был убит, — а этому не находилось никаких доказательств, — тогда это совершил кто-то из членов семьи. Такова была моя теория.      

В тот же день, поздним вечером, когда над морем и тускло-серой конструкцией пирса «Пэлас» сгустился дождливый сумрак, я заглянул в полицейский участок Брайтона и переговорил с инспектором, который занимался аварией Уолтера Пайка. Тот был невысоким, толстеньким, вежливым и тупым. Он всучил мне чашку английского полицейского чая светло-коричневого, ужасно горячего и обжигавшего стенки желудка.  

Мы расположилась в его крошечном кабинете, и он стал кропотливо перебирать свои записи.  

— Вот, нашел, — сказал инспектор. — Пайк, Уолтер. Дорожная авария. Вскрытие и отчет о происшествии. Больше ничего.  

— Вы осмотрели машину? — поинтересовался я.  

— В смысле? — спросил инспектор.  

Нельзя забывать, что английская полиция до крайности скрупулезна.  

— Есть ли в авто неисправности? Вы проверяли? Как там рулевой механизм, подвеска и все такое?  

Инспектор зарылся в заметки еще на пять минут. Затем покачал головой.  

— Нет. Машина в полном порядке. Механизм в идеальном состоянии. Хотя у нас имеется ориентировка на радио.  

— На радио?  

— Именно. По всей видимости, где-то в промежутке между аварией и нашим прибытием на место происшествия некое неизвестное лицо (ну или группа лиц) забралось в машину и украло радиоприемник. Попахивает безумием, как по мне.  

— Я тоже обратил на это внимание, — произнес я. — Заметил, когда осматривал салон машины.  

Инспектор медленно прочитал рапорт, его оттопыренная нижняя губа выступала вперед, словно полка.  

— Больше ничего примечательного, — отметил он. — Только пропажа радио. Его подковырнули отверткой. Поиски отпечатков пальцев и следов ног не привели ни к чему существенному.  

Я закурил. Не поднимая взгляд, инспектор через стол толкнул ко мне пепельницу. Я начинал думать, что попусту трачу время.      

Я заплатил двадцать пять пенсов, чтобы пройтись по «Зеркальному залу» на пирсе «Пэлас». Я видел, как мои ноги растягиваются, словно резиновые, а лицо становится длинным, точно скрипка. Потом я подошел к перилам пирса и, облокотившись, уставился на холодные воды Английского канала, пенными валами набегавшие на пляж. Морские курорты Англии обладают странной ледяной торжественностью, которая никогда не дает расслабиться до конца.  

Я подумал: предположим, это все-таки было убийство. С чего мне волноваться? Никто больше не разделяет мою точку зрения. Все думают, что Уолтер Пайк скончался по естественным причинам, и, возможно, так на самом деле и произошло. Однако во всем этом деле присутствовало нечто раздражающее, и я не хотел провести остаток жизни, гадая: в самом деле это был несчастный случай или нет.  

Над водой пронзительно вопила чайка, охотясь за черствым печеньем, которое без устали швыряла с пирса женщина в фиолетовом шарфе.  

Хорошо… Я не знаю, кто мог прикончить Уолтера Пайка (даже если его кто-то и убил). Однако, возможно, будет лучше, если я взгляну на аварию под другим углом. Предположим, я попытаюсь выяснить, как он умер. В конце концов, казалось странным, что машина просто так, безо всякой видимой причины, слетела с дороги.  

Я неспешно прогулялся до конца пирса. Темнота сгущалась, и сквозь сумрак просвечивала белая пена волн. Какой-то мужчина звал свою собаку одним из тех беззвучных свистков. Собака носилась и скакала по всему пирсу.  

Полиция проверила машину, и в ней не нашлось никаких неисправностей или признаков постороннего вмешательства. Кроме одного — радио. Оно исчезло. А ведь мне было известно, что, когда я в тот же день, чуть ранее, покидал Уолтера Пайка, радио еще никуда не делось. Кто-то украл его, или же оно, вылетев из машины по капризу какого-нибудь причудливого сотрясения, затерялось в кустах. Однако причудливые сотрясения обычно не используют отвертки, чтобы выкорчевывать радиоприемники из приборных панелей «Даймлера», так что все указывало на воровство.  

Но что за человек станет красть радио из машины, в которой полно крови и лежит труп. Чтобы решиться на такое, нужно хотеть радиоприемник просто до зарезу. Радио не могли спереть до аварии: старина Пайк отправился в дорогу сразу после того, как расстался со мной, а время происшествия указывало на то, что в пути он нигде не останавливался.  

Таким образом, возникает серьезный вопрос: кто украл радио и зачем?      

Тем вечером я ужинал с семейством Пайк у Эмили дома. Семейный адвокат выдал мне чек на крупную сумму, так что на выходных я собирался улететь обратно в Нью-Йорк. Приглашение на ужин — самый что ни на есть английский способ сказать «спасибо» и «скатертью дорожка». Если британцам кто-то не нравится, им доставляет мазохистское удовольствие позвать этого человека на застолье, а затем страдать от скуки и неловкости, чтобы впоследствии можно было сказать, каким тот был неряхой и как превосходно они держались в его обществе.  

Горничная впустила меня внутрь. Я повесил на вешалку свою потертую нейлоновую куртку, поправил, как сумел, воротник мятой рубашки и направился в гостиную. Меня встретил Хьюго и, взяв под руку, спросил, не хочу ли я чего-нибудь выпить. У них не нашлось ни капли «Джека Дэниэлса», поэтому я остановил выбор на водке.  

Все были в сборе. Чарльз, Роджер, Сесили, Хьюго, Эмили. Присутствовал даже парень Сесили, Билл, — молодой, угрюмый рок-музыкант с длинными черными волосами и похожим на клюв носом. Он старался выглядеть крутым и независимым, но получал удовольствие от каждой минуты, проведенной на вечеринке богачей. Хоть он и был мрачен, он, когда ему предложили мартини «Реми» с содовой, не сказал «нет» и с такой жадностью набросился на кешью, словно не ел ничего недели три. Чарльз явился со своей суровой рыжеволосой женушкой Нормой, которая была занята тем, что обменивалась ехидными сплетнями с Эмили. Хьюго, судя по всему, снова где-то потерял свою супругу Элси. Заливая в себя огромные порции джина с тоником, он бормотал что-то о слишком тяжелой работе.  

— Итак, — сказал Роджер, подошедший и хлопнувший меня по плечу (в этом хлопке чувствовалось больше враждебности, чем воодушевления), — вот ты возвращаешься в родную страну. Да?  

— Верно, сэр.  

— Что ж… Полагаю, ты чувствуешь себя здесь, как рыба, вытащенная из воды, верно?  

— Думаю, да. Временами. Однако все были очень обходительны со мной.  

Сесили, сидевшая на диванчике, подняла на меня взгляд. На ней было струящееся зеленое платье из шифона, и она выглядела красивее, чем когда-либо.  

— Обходительны, мистер Хьюблейн? Но не добры?  

Я пожал плечами.  

— Кажется, вы, британцы, довольно сдержанны. Мне трудно пробиться сквозь эту безупречную оболочку.  

Сесили туманно улыбнулась.  

— Даже если у вас это получится, мистер Хьюблейн, надеюсь, вы обнаружите там лишь безупречное содержимое.

Я закурил.  

— О, я в этом уверен. Думаю, в Англии творятся весьма паршивые делишки, только вы не шибко это замечаете. Даже прирезав кого-нибудь, все говорят: «Простите — очень жаль».  

Роджер налился красным.

— Слыхал я, что Нью-Йорк трудно назвать райским садом, — сказал он кисло. — Грабежи там превратились в своего рода бизнес.  

Я покачал головой.  

— А я и не говорю, что это не так. Но речь идет не о Нью-Йорке. А об Англии.  

В комнату, опираясь на трость, вошла Эмили.  

— Звучит весьма цинично, мистер Хьюблейн. Неужели Англия настолько вас огорчила?  

Я отхлебнул водки.  

— Дело не в стране, миссис Пайк. А в том, что может здесь случиться.  

— Например? — спросил Билл, друг-музыкант Сесили, демонстративно ковыряясь в носу.  

Я посмотрел ему в глаза.  

— Например, убийство Уолтера Пайка.  

Чарльз встрепенулся и сел прямо.  

— Послушайте-ка, мистер Хьюблейн, — произнес он, — это весьма неприлично с вашей стороны. У нас в семье траур!

— Однако это правда, — настаивал я. — Уолтер Пайк был убит кем-то из присутствующих здесь, и я знаю как.  

Эмили пылала яростью.  

— Это вам не школьная постановка, мистер Хьюблейн. Если у вас имеются какие-то неприглядные обвинения, вам лучше объясниться. А если вы не можете или не хотите делать того, тогда я должна просить вас немедленно покинуть мой дом.  

Я поднял руку.  

— Просто выслушайте меня. Вы должны признать: Уолтер Пайк опасался, что кто-то отнимет у него жизнь. Ведь иначе он не нанял бы меня для охраны. Думаю, ему угрожали или что-то в этом роде. А может, он просто подозревал, что кое-кто из окружавших его людей не слишком дружелюбно к нему относится. Как бы то ни было, он пригласил меня. И пригласил не без причины.  

Роджер фыркнул.  

— Это не доказывает ровным счетом ничего. Полагаю, лучше перейти сразу к сути.  

Я кивнул.  

— Охотно… Смерть Уолтера Пайка — это почти что идеальное убийство. Однако во всем деле обнаружился один нелепый прокол, который и выдал убийцу.  

Пайки, хлопая глазами, посматривали друг на друга, словно слепцы, которым внезапно вернули зрение и отлущили бабла в придачу.  

— Из разбитой машины пропало радио. В промежутке между аварией и приездом полиции кто-то вскрыл авто и забрал приемник. Это означает, что вору либо очень повезло оказаться прямо на месте событий, либо он знал, где именно машина слетит с дороги.  

— Это же нелепо, — произнес Хьюго. — Как мог кто-то знать о таком?  

— Они могли знать, если сами все и спланировали, — ответил я. — До меня дошло: ничто в останках авто не расскажет мне о том, что случилось с Уолтером Пайком; об этом расскажет то, чего там не было. Радио пропало, а это значит, что оно могло иметь какое-то отношение к смерти Уолтера Пайка.  

Сесили нахмурилась.  

— Но как радио может быть связано с гибелью папы?  

— Поначалу я и сам не знал, — сказал я. — Но сегодня утром, когда я вышел проветриться, на глаза мне попался человек, гулявший со своей собакой. У него был один из тех бесшумных собачьих свистков тех самых, которые не слышны для людей, но слышны для собак. Это заставило меня вспомнить об оперных певцах, которые способны раскалывать бокал, когда поют с определенной тональностью. И тогда я припомнил еще кое-что, прочитанное несколько лет назад. Я наведался в библиотеку Брайтона и пролистал пару книг. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы разыскать нужные сведения.  

Около пяти лет назад один французский доктор изобрел свисток, свист которого мог достигать невероятно высоких частот. Когда он дул в этот свисток, тот создавал в воздухе колебания, вызывавшие боль и неприятные ощущения у всех, кто их слышал. Видите ли, каждое живое существо обладает собственной частотой, и когда колебания достигают определенной частоты, вся структура этого существа тоже начинает вибрировать. При некоторых частотах можно ощутить головную боль и тошноту. При более высоких завибрируют глаза и головной мозг. А при одной конкретной частоте внутренние органы начинают тереться друг о друга, и может наступить смерть. Научный факт. Я прочитал об этом в книге. Все черным по белому.  

Эмили нетерпеливо заерзала на своем месте.  

— Я не совсем понимаю к чему вы клоните, мистер Хьюблейн.  

— Все очень просто, сказал я. Кто-то переделал приемник в машине вашего брата; кто-то, знавший, что старик любит слушать радио во время поездок. Когда Уолтер достиг того самого места на Холмах, этот некто послал на переделанное радио мощный сигнал. Тот породил вибрацию, которая хорошенько встряхнула все внутренние органы Уолтера Пайка — и убила его. Я убежден, что он был мертв еще до того, как машина сошла с дороги. Радио вырвали из приборной панели, устранив тем самым единственную улику. На этом все.  

Роджер неприятно засмеялся.  

— Это сущая нелепица и вымысел, мистер Хьюблейн. И даже если бы это было правдой, кто среди нас мог хотеть избавиться от него? Большей чуши я еще не слыхал.  

— Я тоже так подумал, — отозвался я. — У вас довольно дружная английская семья, и хотя, как мне кажется, вы время от времени действуете друг другу на нервы, не думаю, что вы когда-либо поступите вероломно с одним из родственников. Кто бы это не сделал — он посторонний. В любом случае, таково мое мнение.  

— Посторонний? — спросил Чарльз. — Какой еще посторонний? Вы о чем?  

— Одно время, мистер Пайк, я думал на вашу супругу. Я сожалею об этом, миссис Пайк. Однако я хотел восстановить справедливость, поэтому пришлось рассмотреть и такую возможность. Но, полагаю, я вроде как исключил ее, потому что у того, кто совершил это, имелись и технические навыки, и мотив, а у миссис Пайк, судя по всему, нет ни того, ни другого.

— Ну, большое вам спасибо, — произнесла Норма с сарказмом.  

— Пожалуйста, — сказал я. — Просто потерпите. Ведь это очень важно. Единственный, у кого здесь хватит познаний в технике, чтобы совершить нечто подобное, — это Билл. Он музыкант и знает все о частотах и электронике. К тому же, как мне кажется, у него туго с деньгами, а иметь богатую подружку — сильный соблазн. Он убил Уолтера Пайка, понимая, что Сесили достанется доля семейного состояния и что это в его же интересах. Думаю, Сесили тоже знала об убийстве и снабжала Билла необходимыми сведениями. Вам также следует знать, что я намерен рассказать все это полиции.  

Повисло неловкое, тяжелое молчание. Полагаю, в мечтах мне представлялось, как Билл, признав свою вину, делает шаг вперед и протягивает запястья для наручников. Однако от Пайков я добился совершенно не той реакции, которую ожидал. На меня обрушилось всеобщая неприязнь.  

— Сдается мне, — прошипел Роджер, — ты порешь совершеннейший вздор. Ни разу в жизни я еще не был так возмущен. Тебя пригласили сегодня сюда, оказав большую любезность, а ты отплатил тем, что оскорбил близкого друга Сесили, саму Сесили и наше гостеприимство. Предлагаю тебе немедленно удалиться.  

Эмили поднялась.  

— Боюсь, вам придется уйти, мистер Хьюблейн.  

Я чувствовал смущение и неловкость. Все вышло из-под контроля.  

— Вы не понимаете, — произнес я, указывая на Билла. — Этот молодой человек убил Уолтера Пайка. Убил при помощи электроники. Я могу доказать. Все внутренние органы Уолтера были смещены, тогда как на той извилистой дороге он не мог ехать со скоростью, способной причинить телу такие повреждения.  

Хьюго, нетвердо стоявший на ногах, вцепился мне в руку. Должно быть, он еще до моего прихода выдул стаканов шесть джина с тоником.  

— Мистер Хьюблейн, — произнес он, — нас не интересуют ни ваши безумные теории, ни что либо еще, что вам взбредет в голову ляпнуть. Здесь рады любому американцу, но думаю, в конечном счете вы должны помнить, что боролись за отделение от Великобритании и что любые дальнейшие высказывания об английской жизни, которые, возможно, вам захочется сделать, не будут восприняты с любезностью. Должен просить вас уйти.  

Билл, сидевший на диванчике рядом с Сесили, ухмыльнулся и помахал мне рукой.  

Я был потрясен. Когда ты приезжаешь из Нью-Йорка, ты не сознаешь, что для Англии двести лет американской истории это будто вчерашний день. В конце концов, Королева была прямым потомком Георга III, и англичане до сих пор психуют, когда мы отпускаем грубые замечания об их королевской семье прошлой или нынешней. Мне кажется, если бы вы пренебрежительно отозвались об Этельреде Неразумном, вас бы попросили покинуть комнату.  

— Хорошо, — сказал я. — Но я отправляюсь прямиком в полицию. Я посажу этого парня под замок, где ему и место.

Пайки молча взирали на меня, будто могли вышвырнуть меня из дому стеной неприязни.  

До дверей меня провожала Эмили. Я натянул свою нейлоновую куртку и собрался выйти в ночь. Снаружи было тепло и ароматно. Впрочем, издалека на меня уже веяло благоуханием нью-йоркских подмышек.  

Когда я выходил, старая леди взяла меня за руку и улыбнулась. Это было довольно неожиданно.  

— Вы очень проницательны, сказала она, — хоть и американец. Но не впутывайтесь в еще большие неприятности. Не сообщайте в полицию. Оно того не стоит. Вы же знаете, что у вас нет никаких доказательств, а то радио, я уверена, уже сгинуло без следа. Будьте хорошим парнем, и пусть мертвые псы остаются мертвыми.