Подлинное искупление

Щеки Иуды сделались пунцовыми. Я уронил руку, не в силах ее удержать. Иуда смотрел, как она безжизненно упала мне на бедро. Его лицо снова побледнело, и он наклонился вперед. Он пристально посмотрел на меня, и я почувствовал, как в комнате сгустилось напряжение. Казалось, воздух так накалился, что им стало невозможно дышать.

Какое-то время он молчал, не отводя внимательного взгляда от моих глаз. Наконец, у него на губах появилась широкая, жестокая улыбка.

— Знаешь, брат, в детстве, я был убежден, что ты — величайший человек в мире. Даже выше дяди Давида.

Быстро выдохнув, я услышал слабый, хриплый свист — наглядное доказательство вреда, нанесённого мне побоями. У меня саднило и жгло горло, но гораздо сильнее заболело сердце, когда я почувствовал в голосе Иуды ностальгию. Потому что я это помнил. Помнил, как он смотрел на меня в детстве, когда мы лежали под летним солнцем на идеально постриженном газоне у нашего дома. Мы говорили о том, как однажды я вознесусь, и рядом будет мой брат. Всегда рядом, как это и было задумано Богом. Я с силой зажмурил глаза. Мы тогда были невинными детьми, глядящими на мир сквозь розовые очки. Мы и понятия не имели, что за путь нам предстоит, об опасных дорогах, по которым пойдем.

Это было удивительно. Я почувствовал, как меня охватывает воодушевление, которое мы оба тогда испытывали. Вспомнил свой страх перед моим призванием: стать Пророком.

Но я всегда знал, что справлюсь, потому что со мной был он.

Спустя всего несколько месяцев после моего вознесения, наша незыблемая связь была нарушена. Раздавлена его алчностью. Вытравлена его гордостью… уничтожена его жаждой мести.

Стиснув челюсти и всем телом напрягшись от ненависти, Иуда продолжил:

— Но, когда мы стали старше, ты только и делал, что меня разочаровывал. Мы оба изучали Священное Писание, но мне всё давалось легче, чем тебе. Нас воспитывали совершенно одинаково, но наказывали всегда только тебя. Ты делал ошибку за ошибкой, запинаясь в проповедях и путаясь в священных отрывках, словно слепой дурак.

Иуда склонил голову набок и скользнул своим прищуренным взглядом по моим покрытым татуировками рукам. По татуировкам Палачей. Я знал, что они его бесили. Его бесило, что это меня выбрали для выполнения задания, которое наш дядя считал таким важным.

Его бесило, что он — не я.

На его лице появилось незнакомое выражение. Впервые я не мог догадаться, о чем он думает.

— Потом дядя послал тебя к людям дьявола, — вздохнул Иуда.

Он провел рукой по лицу, совсем так же, как я. Покачал головой… так же, как я. Видимо, он изучил моё поведение и манеры.

У меня в голове вертелся вопрос: с какого времени он планировал этот захват власти? Достаточно долго, чтобы изучить все мои движения. Задолго до того, как я дал ему повод. У меня похолодела кровь. Мой брат, мой близнец… похоже, всё это время он во мне сомневался.

— Знаешь, когда тебя удалили от дома и поместили к тем людям, я почувствовал облегчение, — сказал он. — Мои дни проходили в уединении. Я учился и учился, и с каждым днем все больше укреплялся в вере, все лучше разбирался в нашем мировоззрении, и с каждым днём крепла моя вера, и росли знания о нашем движении. Я развил свою способность управлять нашим народом.

Иуда поднялся на ноги. Чтобы посмотреть ему в лицо, мне пришлось запрокинуть голову. Я стоял на коленях, глядя на возвышающегося надо мной Иуду. Я увидел, как от этого в его глазах вспыхнул настоящий триумф власти. Истинный Пророк стоит на коленях у ног отверженного брата.

Он ухмыльнулся, у него на лице появилось самодовольное выражение. Он присел и заглянул мне в глаза.

— Я никак не мог понять, почему дядя послал тебя, своего "избранного наследника", в лапы сатаны, — опустив руку, брат провёл ею по вытатуированному у меня на предплечье изображению Аида. — Но теперь я знаю.

Иуда кивнул, словно убеждал себя в правоте родившейся у него в голове теории.

— Он тебя испытывал. Он хотел посмотреть, сможешь ли ты противостоять искушению зла, — Иуда оставил в покое мою руку и небрежно пожал плечами. — Выходит, ты не смог.

— Я смог, — бросил я в ответ. — Я прожил среди них целых пять лет. Я собрал информацию, сделал нас сильнее. Без этой информации мы бы провалили миссию!

Я поморщился от пульсирующей боли в горле. Превозмогая ее, я добавил:

— Ты бы там умер, не пожив и нескольких недель. Ты слишком слаб. Я оставался сильным. Делал для нашей общей цели всё, что от меня требовалось.

Я стиснул зубы.

— Из-за них я убивал. Я забирал жизни, невинные жизни. Ты бы просто сдался!

Выражение лица Иуды не изменилось, но по тому, как сузились его глаза, я понял, что мои слова попали в цель.

— Ты не оставался сильным, брат, — насмешливым голосом проговорил он, едва сдерживая гнев. — Ты потерпел крах. У тебя в руках была окаянная, а ты ее отпустил, потому что решил, что любишь ее.

Он склонил голову набок.

— На самом деле, ты попал под ее чары, как и все остальные. Как и все слабые мужчины, которые попадались на это раньше. Из-за твоей слабости в нашу общину проникли те люди и убили нашего Спасителя.

Внутри меня забурлила ненависть к Иуде. Он и понятия не имел, о чем, черт возьми, говорит!

Иуда наклонился вперед.

— И даже потом, когда я преподнёс тебе всех трёх, как подарок на блюдечке с голубой каёмочкой, ты все равно не смог их удержать. Вместо этого ты их отпустил. Ты снова был ослеплен их красотой, влекомый грехом и похотью. А это, брат, совсем не в характере Пророка.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но он меня опередил.

— По дороге домой мне стало ясно, почему тебя послали к Палачам.

Он дразнил меня, заставляя ждать его выводов, стоя на коленях.

— Потому что наш дядя знал, что ты не справишься. Знал, что ты поддашься злу, — глаза Иуды сверкнули праведным гневом, и он кивнул. — Он убрал тебя, чтобы я мог пребывать в уединении. Он понял, что ты меня отвлекаешь.

Его губы растянулись в медленной ухмылке; в моих венах застыла кровь.

— На самом деле, это мне суждено было стать Пророком. Все это должно было стать моим. Теперь я это вижу.

Мои руки сжались в кулаки. Потеряв последние крупицы самообладания, я сказал:

— Ты проповедуешь только ненависть! Я слышу тебя из своей камеры. Ты объявил пастве о Вознесении. Возвестил о конце дней. Ты вызвал массовую истерию!

— Потому что так оно и есть, брат. Время пришло, — спокойно ответил он.

Я в отчаянии покачал головой.

— Это было бы явлено Богом. Ты бы получил прямое послание от нашего Господа. Ты не можешь просто взять и объявить об этом по собственному усмотрению! Не можешь подвергать опасности жизни ни в чем не повинных людей из-за своего желания пустить кровь Палачам!

Улыбка Иуды стала шире, и у меня сжалось сердце.

— Я его получил, — с гордостью произнёс он. — Как только ты отрёкся от своей веры, освободив с той мельницы окаянных сестер, я почувствовал произошедшую во мне перемену. Я почувствовал, как бремя руководства полностью перешло с твоих плеч на мои. И с тех пор Господь являл мне откровение за откровением, совсем как все эти годы нашему дяде.

Иуда медленно кивнул.

— И мне было сказано подготовить наш народ к Вознесению. Час настал, брат. Пришло время, к которому мы с тобой готовились всю нашу жизнь.

Я потрясённо распахнул глаза и вгляделся в лицо Иуды. Я пытался увидеть там обман, доказательство того, что он лжет.

Но в его лице я увидел лишь правду и убежденность. Не в силах в это поверить, я покачал головой. Он не мог… нет, это было невозможно…

Мне на плечо легла ладонь Иуды.

— Брат, — тихо произнёс он.

В одно мгновение выражение его глаз изменилось с жестокого на доброе, со злобного на любящее… эти глаза снова принадлежали не Пророку, а моему брату.

Мне хотелось сказать, скинуть его руку и сказать ему, что мне известно, что он лжет. Но это было не так. Потому что я его знал. Я знал, когда мой брат-близнец лгал… Я не понимал… Не мог сосредоточиться… казалось, он говорил правду… у меня слишком болела голова, интуиция меня подводила…

— Брат, — снова попытался Иуда.

На этот раз я устало поднял на него глаза.

— Сегодня сороковой день твоего наказания. Ты искупил свою слабость и заблуждение.

Я покачал головой.

— Нет, прошло тридцать пять.

Я не знал, зачем спорю о том, сколько прошло дней, ведь это совсем не важно. Но мне было просто необходимо хоть что-то настоящее. У меня больше не осталось ничего настоящего. Ничего.

У меня на стене стояло тридцать пять засечек.

Не сорок.

Тридцать пять.

— Какое-то время ты провёл без сознания, брат. После некоторых наказаний ты надолго отключался. В самом начале, когда память о твоей измене была ещё свежа, и наказания были суровее. С тех пор прошло сорок дней и сорок ночей, как того и требуют наши священные книги. Пока ты отбывал своё наказание, я тебя избегал. Ты должен был искупить свои грехи точно так же, как в детстве. Вдалеке от тех, кого любишь. Сегодня я здесь, чтобы узреть твое раскаяние и вернуть тебя в наши ряды, — его лицо смягчилось. — В мои объятья и веру.

— Раскаянье? — растерянно спросил я.

Казалось, всё мое тело онемело: кожа, плоть и кости. Но от его слов у меня в голове снова запульсировала боль.

— Да, — мягко сказал Иуда. — В своих грехах. В том, что утратил веру в Орден… в меня.

У меня внутри все сжалось от того, с каким состраданием он на меня смотрел. Как при взгляде на меня смягчились его черты. Он смотрел на меня, как на брата.

Иуда потянулся вниз и обхватил мою ладонь. Я взглянул на наши сцепленные руки — мои грязные и израненные, и его чистые, и гладкие. Он слегка сжал мои пальцы, и я едва удержался от крика. Я поднял на него взгляд. Его карие глаза блестели.

— Иуда, — прохрипел я, почувствовав, как боевой дух покидает мое сердце.

— Покайся, брат, пожалуйста. Пожалуйста… ты…, — он откашлялся. — Ты должен быть рядом со мной.

Иуда тихо засмеялся.

— Как всегда… как нам было предназначено судьбой. Братья, связанные Богом, кровью и верой.

Я устал. Я так устал. Его рука лежала в моей руке, и мне под кожу просачивалось тепло его любви. Мне больше не хотелось быть одному. Меня тошнило от одиночества.

— Я больше не хочу быть один, — прошептал я.

Иуда прислонился лбом к моему лбу.

— Тогда и не будь, брат. Возвращайся к нам. Освободись от власти сатаны и вернись к нам. Здесь у нас с тобой есть дом. Дом, который ждет твоего возвращения. Покайся, брат… просто произнеси эти два спасительных слова.

Я почувствовал, как улетучивается моя прежняя решимость, и мои губы дрогнули. Мне захотелось снова обрести семью. Захотелось, чтобы меня любили. Захотелось стать прежним.

Иуда затаил дыхание, когда я открыл рот… но ничего не произнёс. Вместо этого у меня в голове замелькали образы. Вспышки воспоминаний того, что я увидел здесь, в Новом Сионе. Иудино видео с соблазнительно танцующими детьми. Иуда пригласил меня, чтобы я посмотрел и выбрал кого-нибудь из них себе в супруги. Обряды Пробуждения, в которых, как я знал, участвовал и он сам. Совокупления с маленькими девочками. Секс, акты поощряемых развращений. Я, словно воочию, видел перед собой израненное лицо окаянной Далилы, ее испуганные, объятые ужасом глаза.

— Брат, послушай меня, — продолжил Иуда, все крепче и крепче сжимая мне руку. — Мы просто всё неправильно поняли. Это я — Пророк, а ты — Десница Пророка. Вот почему ты с трудом с этим справлялся. Потому что нам изначально предназначались другие роли.

Иуда присел напротив меня, оказавшись со мной на одном уровне. На такой высоте он снова показался мне равным. Но я знал, что это невозможно. Слишком много всего произошло, слишком многое подорвало мою веру, чтобы теперь вернуть всё на круги своя.

Как прежде уже ничего не будет. В этом я уже убедился.

— Нет, — подавленно прошептал я, прежде чем вообще понял, что говорю.

Я поднял глаза и увидел, что Иуда напряжённо на меня смотрит.

— Нет, — уже увереннее повторил я, почувствовав захлестнувший меня прилив адреналина, от которого в мой разум вернулась ясность, а в тело — жизнь.

— Нет что…? — нахмурившись, спросил Иуда.

— Нет всё. Я не буду каяться.

Иуда попытался вырвать у меня из ладони свою руку, но я крепко его держал.

— И покаяться за что? За то, что я нас спас? Удерживать здесь окаянных сестёр означало снова привести Палачей в нашу общину. Все окаянные сестры уже обручены, замужем или рожают детей. Они уже не настолько духовно чисты, чтобы стать невестами Пророка, даже если бы мы их и вернули, — я сделал столь необходимый мне вдох и продолжил. — И я не буду стоять и спокойно смотреть, как взрослые мужчины насилуют детей, Иуда. Я все еще верю во все это, в наше дело. Но я положу конец практике обряда Пробуждения. Это… варварство. Это просто неправильно!

— Нет, — стиснув зубы, процедил Иуда. — Это путь Пророка, явленный ему Господом!

Он поднялся на ноги, вырвав из моей ладони свою руку.

Мне стоило больших трудов произнести следующие слова. Я знал, какой они произведут эффект… Но все равно решил это сказать.

— Я не верю, что этот путь явил Бог. Как вообще Бог может с этим мириться?

Иуда распахнул глаза.

— Теперь ты решил…, — проговорил Иуда и, отшатнувшись, сел на каменные ступени.

Он прищурился и взглянул на меня, словно на незнакомца. Его лицо помрачнело.

— Теперь, в самое важное и судьбоносное для всех нас время, ты решил усомниться в Священном Писании? Когда ты больше всего мне нужен?

Я молча смотрел на него. От волнения у Иуды дёрнулась губа.

— Скажи мне, — сказал Иуда и помолчал, намеренно растягивая паузу. — Если бы тебе удалось заставить окаянную Саломею остаться в коммуне, ты бы тоже всё это чувствовал?

Мне показалось, будто мой брат-близнец ударил меня в живот. Он знал, что я испытывал к Мэй. Теперь он воспользовался этим против меня. Иуда наклонился вперед, опершись локтями на колени.