Видеоблог вампира

– А что вы делали сегодня в подвале?

– Ходил за ковриками, – немедля ответил я.

– Ковриками?

– Да. Для упражнений лежа на полу. Чтоб кости не мять.

Полицейский в очередной раз окинул взором гостиную и спустя пару секунд прошел в арку на кухню.

– А где коврик? – спросил он.

– Я позанимался, отнес его вниз, потом вернулся на кухню и начал отжиматься.

Какую же я несу чушь.

– Заниматься каждый день и держать коврики в подвале не очень-то удобно, – произнес полицейский и снова подошел к лестнице.

Я пожал плечами, молча глядя на него.

– Спуститесь, пожалуйста, – попросил офицер, – я пройду следом.

– Это обыск? – спросил я.

– Нет, а вы что-то скрываете?

– Ничего я не скрываю.

Бодрым шагом я подошел к ступеням.

– Пошли, – сказал я и шагнул вниз.

Спуск показался вечностью. Я прокрутил в голове все возможные варианты исхода, но ничего так и не придумал. Офицеру было на вид лет сорок, мог бы еще жить и жить.

* * *

Пятилетний Федька стоял в пекарне возле неразожженной печи и слушал, как отец о чем-то спорил с пекарем. Зимний ветер гулял по помещению, залетая в открытые окна. Из-за засорившегося дымохода пекарю пришлось приостановить работу. Печная комната практически проветрилась, но Федя все еще чуял запах гари.

– Последний раз говорю, – грозно произнес пекарь, – или двадцатка, или найду других.

– Ладно, ладно, – ответил отец, – будь по-вашему.

– Вот и славненько, – сказал пекарь, – давай обвязывай его.

Отец обмотал веревку, сброшенную с крыши через дымоход, вокруг Федькиной груди.

– Понял, что делать? – спросил пекарь у малыша.

– Папа сказал лезть вверх и скрести сажу вот этим, – Федя указал пальцем на металлический поскребок, лежащий на полу возле печи.

– Да. Скреби со всех сторон, – сказал пекарь. – Поднялся повыше, ногами расперся как следует и шкрябаешь. Потом поворачиваешься вбок и снова шкрябаешь, и так по кругу. Пошкрябал – лезешь выше, но не сильно, а так, чутка, и снова шкрябаешь. Кузька тебя будет тянуть.

– Ты не бойся, – сказал отец, – тебя наверху будет держать дядя за веревку, ты не упадешь.

Федька подошел к печи и заглянул туда, задрав голову. Черный тоннель печной трубы уходил далеко вверх, оканчиваясь маленьким светлым проблеском. Мальчик, одетый в несколько свитеров и легкую куртку, трясся от холода и страха.

– А если я застряну? – спросил Федя.

– Не застрянешь, ты вон какой худой, – успокаивал его пекарь, – до тебя сюда пацан лазал, раскормленнее вдвое был. Не боись, протиснешься.

Федя высунулся из печи и подошел к отцу.

– Пап, может, не надо?

– Ты вечером кушать хочешь? – спросил отец.

– Хочу.

– И я хочу. И мама хочет. Просто прочисть эту трубу, и мы получим денег на хороший ужин.

– Ну ладно, – протяжно сказал мальчик, – попробую.

Медленно, будто на казнь, паренек зашагал к печке. Отец подсадил его, чтоб тот смог залезть внутрь. В печи его окутал ужас замкнутого пространства. Тут же ребенок измазал руки в саже, накопившейся на стенках. Федя вдруг представил, что его тут закроют и разведут огонь. Вдруг его обманули, как в сказке, и хитростью заманили в печь, чтоб изжарить живьем?! Кое-как Федька развернулся лицом к выходу. Он сидел на корточках, сгорбленный и уже весь вымазанный копотью.

– Кузьма! – крикнул пекарь в печь, заставив сморщиться мальчика от громкого голоса и сильного эхо.

– Да! – таким же эхом разлетелся по трубе голос мужчины, страховавшего Федю.

– Подтягивай веревку, он внутри!

Федя почувствовал, как сжалась его грудная клетка.

– Вы ведь не закроете печь? – спросил он и заплакал.

– Закроем, закроем и огоньку посильнее добавим, – сказал пекарь и засмеялся.

– Не надо! – мальчик попытался выползти, но веревка тянула его назад.

– Нет, конечно, он шутит, – сказал отец.

– Давай лезь уже, – произнес пекарь и протянул парню поскребок.

– А как?

– Как, как… встань для начала.

Федя медленно поднялся, стараясь не коснуться лицом грязных стен трубы. Со всех сторон его окружала чернота.

– Шкрябай, – сказал пекарь.

С каждым движением поскребка пространство вокруг Федьки все больше заполнялось пылью и копотью. Он чувствовал, как вдыхает эту гадость, и плакал от страха, обиды и отвращения.

«Почему я должен тут стоять?» – думал он, размазывая слезы грязной рукой по такому же грязному лицу.

В трубе было настолько тесно, что ему приходилось держать руки прижатыми к груди и с небольшой амплитудой шоркать поскребком.

– Вот, только ногой не сбей. – Пекарь поставил масляную лампу в печь, и Федька смог кое-как разглядеть поверхность, которую он скоблил.

Через десять минут пекарь сказал, чтоб Федька лез выше, и крикнул Кузьме тянуть веревку.

– Как мне лезть? – спросил мальчик.

– Ты в дверном проеме, упираясь руками и ногами, вверх лазал когда-нибудь? – спросил пекарь.

– Лазал, лазал, – услышал Федя голос отца, – давай, Федь, так же, как ты дома, руками и ногами упрись в стены и лезь.

– Не, не так. Кузя тебя подтянет, а потом, как остановишься, упирайся ногами.

– А поскребок? – спросил мальчик.

– В штаны сунь, если руки понадобятся.

– Ладно, – всхлипнув, произнес Федька.

Кузьма медленно подтащил веревку, подняв мальчика на метр от дна печи. Паренек вытащил поскребок и принялся скоблить, вдыхая нечистоты трубы. В сумраке мальчик еле-еле видел свою руку. Веревка впилась ему под мышки. Федя немного поджал ноги и уперся коленями в стену перед собой, а подошвами ботинок в стену позади. Когда нужно было повернуться, он кричал Кузьме, чтоб тот не отпустил его. Тогда Федя выпрямлял ноги и в подвешенном состоянии, слегка оттолкнувшись от стены, разворачивался и снова приступал к чистке.

Кузьма еще несколько раз подтащил мальчика. На высоте около трех метров Федя почувствовал, что во что-то уперся плечами, но мужчина протащил его еще чуть выше. В паре метров над собой он уже отчетливо видел небритое лицо помощника пекаря, держащего в руках веревку.

– Подожди! Ай! Больно, не тяни! – завопил мальчик. – Я застрял! Застрял!

– Чего ты там вопишь? – спросил Кузьма.

– Перестань тянуть! Больно! – продолжал кричать Федька.

– Тише ты, тише, – мужчина ослабил хватку.

Федя повис в трубе, скованный со всех сторон наросшей на стенах копотью и сажей.

– Помогите! – У ребенка началась настоящая паника. Он дергался и тряс ногами, пытаясь чуть съехать.

– Да не тяну я, не тяну, успокойся, балда, вот веревка просто лежит в руках, – сказал Кузя.

Внезапно Федька выскользнул и полетел вниз. Острая боль вонзилась в его ногу. В ушах звенело, голова кружилась, а отец с пекарем что-то кричали. Федьку выволокли из печи на пол пекарни, и он увидел свою правую ногу, согнутую в коленке против естественного хода в суставе. Боль отступила, когда мальчик потерял сознание.

Глава 2

Я снял продырявленную от пуль рубашку и, глядя на труп в полицейской форме, с оторванным ухом и смятой головой, почувствовал, что погружаюсь все глубже и глубже в бездну. Первое время, тогда, сто лет назад, когда меня обратили в вампира, я с трудом мог укусить человека и выпить крови. Мне было жаль людей, и я начал искать смертельно больных. Было не просто, но благодаря этому я смог договориться со своей совестью и привести свою жизнь в гармонию.

Бросив рубашку в яму, я, стоя лишь в трусах и носках, с тремя дырками от пуль в груди, схватил тело офицера за ноги и оттащил от лестницы ближе к могиле.

Жизнь, кстати, тогда в гармонию я привел, но вот сложности с поиском смертельно больных жертв заставили меня снова обратиться к совести. В тот день я предложил ей искать старых людей, тех, кому за восемьдесят. Совесть, немного подумав, дала ответ.

– Я не против, – сказала тогда она, – но как ты поймешь, кому семьдесят пять, а кому, к примеру, восемьдесят два?

– Верно, – ответил я ей, – никак. Может, я буду просто на глаз определять глубоких стариков?

– Мне очень не нравится эта идея, но… – совесть замешкалась, – но, я так полагаю, у нас нет другого выбора?

– Нет. Иначе мы умрем с голоду. Это не наша вина… таковы жизненные обстоятельства, – сказал я.

– Все очень печально, но, видимо, это наименьшее из зол, которые ты можешь сотворить.

Несколько раз полицейский спустил курок, а потом побежал по ступеням. Я впервые почувствовал на себе выстрелы. Действительно, останавливающий эффект у оружия был хороший. Наверное, это должно быть очень больно, не знаю, я ничего не почувствовал, кроме сильных толчков. Каждое попадание пули отбрасывало меня на шаг назад и замедляло. Очевидно, он понял, что оружие меня не берет, и, испугавшись, попытался удрать. А может, еще и потому, что увидел мои клыки и искаженное яростью лицо. Нагнал я его поздно, и он успел подняться в гостиную. Теперь придется мыть пол и стену. И найти ухо, которое у него отлетело после моего удара. Не было времени душить, да еще и такого кабана.

Я поднялся наверх. Кровавый след тянулся от центра гостиной до подвала. А если б придушил, не пришлось бы убираться. Сложно соображать в таких ситуациях, тем более я впервые столкнулся с противником, вооруженным огнестрелом. Эх… только что до меня дошло, глядя на все тот же кровавый след, что надо было сначала надеть на его разбитую голову пакет, перемотать скотчем, а потом тащить вниз. Нет же, я сразу потащил, вот идиот.

Теперь они точно придут с обыском и поймают меня.

Я прошел на кухню. Просунув палец в пулевое отверстие чуть ниже ребер, я нащупал пулю. Потом взял вилку и небрежно запихнул ее в рану, пытаясь выковырять инородное тело.

В полиции же знают, куда направился их сотрудник. Но, с другой стороны, он опрашивал всех жильцов в районе. Тут сотня домов, мало ли, где он мог пропасть?

Пуля упала на пол и закатилась под стол. Следующее отверстие располагалось четко по центру грудной клетки. Каждый из выстрелов убил бы меня, если б я мог умереть. Вилка нырнула в рану, и уже через пару секунд вторая пуля лежала под столом возле первой. Разобравшись с последней лишней дырой в теле, я собрал эти маленькие металлические улики и отнес их вниз. Все, что могло меня выдать, будет похоронено под этим полом, а раны зарастут через пару часов.

В подвале творился жуткий бардак: разобранные доски небрежно валялись на полу, грязные кровавые ботинки стояли возле жертвы, завернутой в шторы, а тело полицейского лежало перпендикулярно к первому трупу. С голов обеих жертв растеклась багровая лужа. Где-то лежали куски земли, видать, я неосторожно копал. Вишенкой на торте была яма в центре комнаты с полуразложившимся телом. А я стоял там в трусах и не знал, с чего начать уборку. Кстати, в полицейском много крови, ее по идее можно слить, но сейчас не было времени. Надо убрать гостиную первым делом, потом солью провизию – запасы будут. В таком бегемоте еды на несколько недель. Все остальное покидаю в яму да закопаю. Заколочу доски, помою пол, сегодня же куплю линолеум и застелю им тут все. Плинтуса тоже можно набить. Не полезет же полиция под пол без явных причин.

Запах испражнений ударил в нос. Похоже, полицейский, согласно всем законам (а полиция должна жить по законам), тоже нагадил в штаны. Вонь просочилась только сейчас.

Очередной звонок в дверь заставил меня вздрогнуть и возненавидеть мир. Можно я сегодня просто перестану существовать для всех?!

Я поднялся в гостиную, казалось, сотый раз за сегодня и тихо подкрался к окну. Незаметно приоткрыл шторы, буквально на сантиметр, и увидел на пороге Катю с Щеткой.

– Федя? – спросила девушка, когда я открыл ей дверь.

– Привет, путя моя. – Я обнял Катю под лай собаки, которая скакала на задних лапах, пытаясь допрыгнуть до моего лица, чтобы облизать.

Девушка зашла в дом, а я присел и начал чесать Щетку за ухом.

– Хорошая соба-а-ака, – протяжно произнес я, – хоро-о-шая девочка.

Щетка – помесь лабрадора и дворняги – сходила с ума от радости видеть меня. Возможно, у нас с ней было какое-то звериное взаимопонимание.

– Ты чего голый-то? – спросила Катя.

– Жарко, – ответил я и встал.

– Я пирожков тебе испекла. – Катя протянула мне пакет.

– Вот спасибушки, – сказал я.