Помоги проекту - поделись книгой:
– Стало быть, недалече везли. Далеко одна-единственная кляча нипочем бы не вытянула целую карету, подохла бы скотинка на наших дорогах, – рассуждал сам с собой Ушаков.
– У дороги ясно видны следы сапог, большие и поменьше. Зато крови или, скажем, следов борьбы почти совсем нет, что говорит о том, что? – он озорно поглядел на Шешковского, продолжит ли тот начатую мысль.
– Что убийство произошло в другом месте! – отрапортовал Степан.
Карета резко повернула, послышалась брань кучера, выглянув из окна, Шешковский увидел, что они только что чуть не наехали на переползающего дорогу пьяного.
– И обезглавливание тоже, – одобрительно кивнул Апраксин. – С ночи, говорят, в тех местах туманище повис плотный, так что если кто-то карету и мог заприметить, вряд ли чего разглядел. Я, признаться, даже подумал, что душегубы эти сначала хотели трупы куда подальше отвезти, а потом воспользовались туманом и…
– Хотя не исключено, что специально почти на видное место подложили, чтобы быстрее нашли. – Ушаков лениво разглядывал свои ногти. – Никаких следов второго тела и головы?
– Никак нет. Солдаты весь пруд осмотрели, да и не для того живопыры эти головы отрезали, чтобы потом вместе с телами их хоронить.
– Найти бы место преступления… – Карета подъехала к зданию, занимаемому Преображенским приказом, Ушаков поблагодарил пасынка, и выбравшийся первым Шешковский подал старику руку.
Теперь молодой человек понял, отчего Андрей Иванович так настаивал на привлечении к расследованию пасынка. За неимением собственного сына он обучил Апраксина, наверное, всему, что знал сам. После чего, вместо того чтобы взять юношу к себе на службу, сделал все возможное, чтобы тот обеспечил себе блестящую карьеру военного и дипломата. В разговорах о пасынке Ушаков обычно только и делал, что упрекал последнего в неповоротливости и лени, тогда как на самом деле весь вид Степана Федоровича, его любовь к роскошным нарядам, мотовство и страсть к хорошей кухне давно уже были чем-то вроде притчи во языцех. Все привыкли к сластолюбцу и лентяю Апраксину, любимчику Миниха, а затем лучшему другу великого канцлера; привыкли, считая чем-то само собой разумеющимся, что родственник Ушакова получает одно отличие за другим, продвигаясь по служебной лестнице благодаря не собственным талантам, а исключительно знакомству и протекции. Тогда как на самом деле все это время Апраксин нарабатывал себе личину, в которой никто не мог заподозрить ни ума, ни таланта, ни способности хоть к какой-то эффективной деятельности. И вот этот самый лентяй и любитель женщин Степан Федорович Апраксин успел собрать информацию о Шувалове (хорошо бы еще знать, какую), посетил, пусть и безрезультатно, Анну Васильевну, примчался к пожарному пруду и блестяще провел осмотр местности, сделав правильные выводы. Тоже упрек Шешковскому, захотел бы – успел, пока местные там все следы не вытоптали.
Ушаков всегда мечтал о наследнике. В то время как супруга сумела подарить ему одну только дочь. Тем не менее пасынок, ребенок любимой женщины, неожиданно сделался для Андрея Ивановича истинным сыном.
В Преображенском Андрея Ивановича и его протеже ждал роскошный ужин, после которого они, не отдыхая, должны были спешно отбыть в Петербург.
Глава 13. Шелковая роза
– УСЕРДНО СЛЕДИ ЗА перепиской Фредерики и особенно ее матушки, чтоб днем и ночью, и не только письма, чтобы каждое слово, чтобы я про каждый их чих знала. Головой отвечаешь. – Елизавета отвернулась от Александра Шувалова, лысый, с непроизвольно дергающейся щекой, он был ей глубоко неприятен. Александр Иванович поспешил ускользнуть, незаметно юркнув между бархатных штор, точно дворцовая моль, раз, и нету. – Устала я, Алешенька. Ну, как тебе наша невеста? Думаешь, не зря мы ее выписали? Не ошиблись?
– Ребенок и есть ребенок. Что о ней скажешь, впрочем, граф Лесток ее осмотрел и не нашел ни хворей, ни изъянов. Даст Бог…
Елизавета с нежностью окинула взглядом своего фаворита, вопреки приказу одеваться в соответствие с убранством дворца, то есть сегодня двор блистал во всех оттенках алого, на Разумовском был нежно-фиолетовый кафтан из бархата, короткие черные штаны до колен, сиреневые чулки с шелковистым отливом и датский парик с длинными буклями, присыпанный дорогущей серебристой пудрой.
– Ох, зря я тогда про эту поганку Лешего вопрошала, наперво надо было про наших детей узнать. – Государыня прильнула к любимому, нежно устроив рыжую головку на его груди. – Не прощу ей этого! Когда собираешься к колдуну?
– Да хоть завтра, – Разумовский нежно погладил Елизавету по голове и, вытащив из ее прически несколько шпилек, высвободил поток густых рыжих волос.
– Езжай, Алешенька. Отдохни как следует и езжай. Спросишь про ребенка, про нас с тобой, ну и, коли силы останутся, про Фредерику эту, будь она неладна. Сами связались со шпионками, самим и расхлебывать. Думала я отослать лазутчиц к их разлюбезному Фридриху, но да раз уж Лесток ее здоровью такие оды слагает, глупо отказываться. Как считаешь? Я так понимаю, что коли у нас с тобой ничего не получится, а Фредерика такая здоровая и сильная, так, может, она нам деток и нарожает, да хоть одного мальчика. А мы бы его с тобой тогда как родного воспитали. Я тут знаешь о чем подумала, ведь по правилам наследника престола нужно сызмальства воспитывать как будущего государя, чтобы на советах учился сидеть, чтобы держал себя как положено русскому царю, думала племянника выучить, да такого балбеса не учить, дрессировать впору.
Вот чем, как ты считаешь, он невесту свою давеча потчевал? Думаешь, театром да своей распрекрасной скрипкой? Прямо из тронного зала повел показывать потешный взвод. Та, понятное дело, пошла и даже благодарность изволила выразить, умная, видать, стерва. Я ее за это как раз хвалю, такая из кожи вон вылезет, своего добьется. Но он-то каков?! А разговоры, знаешь какие разговоры он с ней разговаривает? Мне давеча Александр Иванович отчет показывал. Либо об императоре Фридрихе, либо о том, как хорошо будет, когда он императором сделается и какие порядки заведет. Это, стало быть, когда я помру! Фредерика, правда, ему тут же пенять начала, мол, можно ли такое о родной тетушке говорить… Я, конечно, понимаю, что с ее стороны это элементарная осторожность, сдалась я ей как евнуху гарем, но если немка, точно гончая, опасность почуяла, отчего же этот, с позволения сказать, наследник престола ничегошеньки не чует? Ведь последний кухонный мальчишка ведает, во дворце всюду глаза да уши. Одному только цесаревичу, видать, законы не писаны, балаболит безудержно.
– Ну, молодо-зелено. Образуется, может быть, – Алексей Григорьевич выглядел обескураженным, – ты, главное, не кручинься из-за ерунды, сама знаешь, что с дурака взять?
– Так он и с дружками своими не осторожничает, и со слугами. Да что там, помнится, когда только-только о невесте заговорила с ним, он мне, в глаза глядючи, выдал, как он все замечательно устроит, когда над ним стоять и указывать, что делать, перестанут. И псарню-то он увеличит, и всех повсеместно заставит говорить исключительно на немецком. Я тогда, помнится, так опешила, что даже выругать его позабыла.
– Да уж, неприятно все это.
– Не то слово.
– Ничего, главное теперь, чтобы у них поскорее кто-нибудь народился, а уж потом можно хоть по монастырям разогнать, хоть в крепость. Поживем, поглядим.
– ШЕЛКОВАЯ РОЗА, ГОВОРИТЕ?
Ушаков, казалось, думал о чем-то своем, так что Бецкому пришлось повторить свой рассказ. Из-за отсутствия Разумовского, который снова отбыл по срочному тайному поручению, Ивану Ивановичу пришлось лично отправляться в Тайную канцелярию.
– Ну-кась, Синявский, а где нонче барышни Лопухины и сколько им сейчас лет? Говорите, той, что розами швырялась, было приблизительно четырнадцать? Особые приметы есть? Узнать сможете?
– Так где ж им быть Лопухиным-то, – Антон только и мог, что руками развести, – после того, как их с родителями сослали в Сибирь, девчонки были распределены по разным деревням. Никаких сведений относительно самовольных отлучек из оных не поступало. По последним донесениям, в подозрительные контакты не вступали. Живут тихо, гостей не принимают. А возраст? – Он порылся в бумагах. – Анастасии сейчас восемнадцать, так как в прошлом она, будучи фрейлиной, чуть было не стала фавориткой цесаревича, за ней и пригляд особый. Анне четырнадцать, Прасковье девять, Катерине шесть.
– По возрасту подходит Анна, отправьте запрос, и если только ссыльной на месте не обнаружится…
– Но Алексей Григорьевич считает, что бросившая розу с запиской девушка похищена и нуждается в помощи. Ах, как жалко, что я не послушался тогда Марии Семеновны и не приказал задержать карету!
– Алексей Григорьевич выдвинул версию, которая выглядит вполне правдоподобно, если учесть наличие записки на ленте. – Было видно, что Ушаков тщательно подбирал слова. – Тем не менее, возможно, вы не ведаете, но не так давно с шелковой розой при дворе ассоциировался совсем другой случай, и мы не имеем права не учитывать возможности назревания очередного заговора против Ее Императорского Величества. И мой прямой долг…
Андрей Иванович нагнулся к самому лицу Бецкого и, поняв по выражению лица, что тот не улавливает, о чем речь, приказал Синявскому выйти вон.
– Полагаю, что вы пропустили пикантную историю, из-за которой Наталья Лопухина получила прозвище Шелковая роза?
– Скорее всего, я находился за границей. – Бецкой невольно отстранился: сама мысль, что легендарный палач подобрался так близко, что можно разглядеть каждую морщинку на его старческом лице, каждую пору, была невыносима.
– Я рассказываю вам эту историю исключительно из-за доброго расположения к вам и вашему покойному батюшке, – Ушаков сделал паузу, а потом с невероятной для его возраста элегантностью занял кресло напротив гостя. – Когда Разумовский возьмется вас расспрашивать о нашей встрече, будет верхом невежества, если вы вдруг начнете интересоваться у него или упаси бог у… – Он поднял глаза к потолку. – Об этой проклятой розе.
Слушая Андрея Ивановича, Бецкой невольно поймал себя на том, что сам тянется к Ушакову, вслушиваясь в его тихую, шелестящую речь, невольно замирая и сдерживая дыхание, когда тот делал паузы.
– Некоторое время назад Наталья Федоровна Лопухина была одной из самых красивых придворных дам и пользовалась расположением не только членов императорской семьи, но и покровительствовала некоторым молодым людям. Лопухина старше Елизаветы Петровны на целых десять лет. Вначале она была статс-дамой при Анне Петровне, а потом в той же должности продолжала служить Елизавете Петровне. Как-то раз, а именно в 1735 году, Лопухина сделала то, чего не прощает одна женщина другой, а именно – заколола себе в прическу шелковую розу, точно такую же, как у Елизаветы Петровны, и отправилась в таком виде на маскарад. Понятное дело, что не в одной лавке они их покупали. Но факт – розы были совершенно идентичны. Уж я проверял, можете верить.
– А откуда Лопухина узнала, что Елизавета Петровна будет украшена розой? – Перебил рассказчика Бецкой.
– Так Лопухина же была ее статс-дамой, – пожал плечами Ушаков. – Фрейлины одевают и причесывают государыню, и ничего удивительного, что они знают в подробностях, как будет выглядеть царица. Мне тогда не дали провести полноценного расследования, но за день до этого самого маскарада кто-то похитил жемчужное ожерелье Елизаветы Петровны, так что в то время я находился при дворе и, в основном, разыскивал пропажу.
Тем не менее я выяснил, что Лопухина приказала зарисовать эту самую розу. Что же до материала, то пока шилось платье и изготавливалась роза для Ее Высочества, тогда цесаревны, у Натальи Федоровны была возможность входить и выходить в комнату к швеям, должно быть, тогда же она и украла ленту. Повторюсь, роза была один в один, а пошивочной материал и всякая мелочевка обычно доставляется в большем количестве, нежели это требуется.
В разгар бала государыня приметила розу, остановила музыку и принудила нахалку встать на колени, после чего велела подать ножницы и срезала розу вместе с длинной прядью волос, что называется, под корень. После чего совершенно справедливо закатила Наталье две хорошенькие пощечины, чем инцидент, собственно, и был исчерпан.
Злые языки, правда, утверждали, будто Наталья Федоровна покушалась не только на розу императрицы, но и на… нечто более ценное… но, повторюсь, все это чистой воды домыслы. После этого маскарада побитую статс-даму прозвали Шелковой розой. Вот, собственно, почему я предполагаю, что, находясь в ссылке, Наталья Федоровна или кто-то из ее бывших сподвижников могут намекнуть на участь ныне осужденной за участие в заговоре Лопухиной, прислав ее символ – шелковую розу.
Бецкой понимающе кивнул.
– Вообще, семейство Лопухиных давно на подозрении у Тайной канцелярии. Один Лопухин проходил по делу царевича Алексея. Потом в 1719 году отличился супруг Натальи Федоровны – Степан Васильевич[57], этому зубоскалу, видите ли, восхотелось поржать в церкви, во время богослужения по случаю смерти царевича Петра Петровича[58]. За что вся семья была приговорена к ссылке в Кольский острог. А в двадцать четвертом по делу Виллима Монса мать Натальи порют кнутом и отправляют в Тобольск. И все, доложу я вам, более чем справедливо.
Собственно, в ссылке все эти милые люди пробыли до 1727 года, после чего сенатским указом были возвращены в Петербург. Степан Васильевич сделался кригс-комиссаром и генерал-поручиком в Адмиралтейств-коллегии, Лопухины получили имение в Суздальском уезде. Казалось бы – живи и радуйся. Нет! Полгода назад, летом, они организовали заговор против Елизаветы Петровны!
При упоминании о заговоре, давно уже носящем прозвание «Ботта – Лопухиных», Бецкого передернуло. Так как пока длился этот, как всем было понятно, высосанный из пальца процесс, был посажен под домашний арест брат канцлера Михаил Бестужев[59]. А также женатый на одной из фигуранток дела князь Никита Юрьевич Трубецкой[60], занимавший должность генерал-прокурора. Родственники отговорили Ивана Ивановича возвращаться в Россию до тех пор, пока над родом Трубецких, к которому он имел касательство, занесен меч правосудия.
Заговор раскрутили по доносу, причем если Тайная канцелярия выбила показания пытками, огромную роль в сборе доказательной базы принадлежала не имевшему никакого отношения к судейству Лестоку, который тщился под это дело скинуть канцлера Бестужева.
– Все обвиняемые были допрошены, пытаны, – продолжал, не обращая внимания на состояние гостя, Ушаков, – и что бы вы думали? На первом же допросе Наталья Федоровна выдала свою ближайшую подругу, кстати, невестку великого канцлера графиню Анну Бестужеву[61], а та баронессу Софию Лилиенфельд[62] и ее мужа[63]. Пошло-поехало, – он махнул рукой, – а мы, грешные, потом вынуждены клещами правду вытягивать, огнем да мечом агнцев от козлищ отделять. В общем, все кончилось тем, что суд приговорил вырвать языки и колесовать, но Елизавета Петровна, она же никого не казнит, посему колесование было заменено на битье кнутом. В общем, чету Лопухиных и Анну Бестужеву выпороли кнутом, после чего урезали языки и сослали в Сибирь, ну а все имущество, как водится, конфисковали. Сослали, но как – родителей отдельно, детей отдельно.
– А теперь эта роза… – М-да, стало быть, девочку не нужно спасать? – Бецкой был на грани обморока. Старое дело, неизвестно с какой целью вдруг вытащенное из небытия самым жестоким человеком империи, теперь раскрывалось перед ним подобно жадной бездне, готовой проглотить всех тех, кого не сумела достать в прошлый раз. Ведь если из глупых разговоров светских кумушек был сплетен заговор против великого канцлера, страшно подумать, что можно будет вытянуть из недавнего приключения на большой дороге?! Карета без гербов, шелковая роза – признанный символ Натальи Лопухиной! И главное, ведь даже тогда, глядя, как девочка выбрасывает из окна бутоньерку, он не мог поручиться в том, не ему ли на самом деле предназначался опасный подарок? А кто он – бастард Ивана Юрьевича Трубецкого[64], а еще полгода назад Трубецкие по уши завязли в этом заговоре. И совсем недавно он, не чувствуя беды, даже флиртовал с фрейлиной императрицы Машенькой Долгорукой, близкой подругой Лопухиной, а после сделал дорогой подарок ныне беглой фрейлине Самохиной. Этого с лихвой хватает для того, чтобы Ушаков арестовал его и посадил в крепость, но если еще и выяснится, что сидящая в карете девочка – Анна Лопухина…
– Найдем девчонку, непременно найдем, – точно прочитав мысли Бецкого, хищно улыбнулся Андрей Иванович.
– Ну так я могу идти? – Иван Иванович сделал попытку подняться, но Ушаков тут же усадил его обратно.
– Девочку мы, без сомнения, отыщем, хоть примет и немного, но да уже то, что ваши люди точно указывают время этой встречи, и то, что карета двигалась в сторону Петербурга, упрощает дело. Вряд ли это Анна Лопухина, но всякую возникающую версию я обязан проверять со всей тщательностью. Жаль, что не задержали и не сразу обратились, время потеряно. Впрочем, я вас о другом спросить хочу. Вы ведь, как мне докладывают, большой друг герцогини Иоганны, матушки принцессы-невесты?
– Герцогиня Ангальт-Цербстская знакома мне, и только. Полагаю, у вас на всех есть исчерпывающая информация, так вот прочтите, там должно быть записано, что в период с 1722 по 1726 годы я находился в Париже, где состоял секретарем при русском после. Ничего удивительного, что я был представлен Ее Высочеству и пользовался ее милостями.
– Пользовались, значит? – Ушаков казался довольным. – Говорите по чести, Бецкой, или вас принудят. Степан!
В следующее мгновение из-за незаметной ширмы за спиной гостя возникли два молодых человека – Степан Шешковский и Антон Синявский. Встав за спинкой кресла Бецкого, Степан набросил ему на шею железный хомутик, и тут же Синявский навалился на жертву, мешая скинуть петлю. Богато украшенный розовой пудрой паричок свалился с головы Бецкого, на долю секунды оставив в воздухе пыльное облачко.
– Вот и ты под судом, признавайся, паршивец, хорошо тебе было с герцогиней? Да не вздумай изворачиваться, за тобой давно следят, и слуга твой мне обо всем докладывал. Доказательств изобильно. Так что факт прелюбодеяния давно доказан.
Бецкой попытался вывернуться, пнув Синявского по коленке, но следователь тут же со всей силой ответил, ударив Ивана Ивановича под дых.
– Думаешь, геройство тебе зачтется? Не желаешь признаваться в старом грехе? Твое дело. Тогда признайся в новом: фрейлина Мария Яковлевна Долгорукая, подружка Лопухиной, с тобой для чего встречалась? Письмо от безъязыкой передавала? Это уже посерьезнее давней интрижки с немкой.
– Ничего она мне не передавала, так, фантами обменивались. Пустите меня, задушите ведь! – хрипел Бецкой.
– Что же, поверим тебе, раз дело такое. Ты не помнишь, Степочка, а не Машка ли Долгорукая забирала платья перед тем самым карнавалом? Как считаешь, если Лопухина знала, что не поспеет к открытию карнавала, и просила подружку забрать платья, должна была она сказать ей, о каких именно нарядах идет речь?
– А как по-другому?! – ответил за приятеля Синявский.
– Не знаю, про Долгорукую ничего не знаю. Пощадите, – извивался, точно червяк на рыболовном крючке, Бецкой.
– Про Долгорукую не знаешь, а про Иоганну? Ну, паршивец, отвечай, крутил амуры с герцогиней?
– Ну, было. Пустите. Дело-то давнее. Герцогиня – женщина видная, страстная, а муж ее ни рыба ни мясо, что не крутить-то?
– Собственно, мне интересно одно, Фредерика твоя дочь?
– Да как же это возможно, когда по срокам совершенно не подходит?! – выдавил из себя Бецкой.
– Скажешь, что позже вы уже с ней не встречались? – Ушаков торжествовал.
– Встречались, но только… да откуда мне знать? Пощадите! Кто бы мне сказал?! Да если бы даже и моя, неужели герцогиня доверила бы мне такую информацию? Большинство мужчин надежны до первого кабака, а там язык развяжется и…
– Точно ли не знаешь? А вот Бестужев удивляется, как это, приехав в Россию с самыми общими фразами приветствия, она в неделю столько выучила, что уже практически говорит. С ошибками, конечно, но ведь понять можно. Не иначе как русская кровь в ней сказывается.
– Не знаю, не ведаю! Господом Богом клянусь! Андрей Ивано… – Бецкой задохнулся и вдруг, перестав сопротивляться, обмяк в руках своих палачей.
– Обрызгайте его водой, что ли, – сменил гнев на милость Ушаков. – Да не все ведро, что ты, Антошка, рехнулся? На дворе зима, не ровен час, занедужит ценный свидетель, потом хлопот не оберешься. Ну вот, так-то лучше. Ну что, не придушили вас мои стервятники? Им палец в рот не клади – по локоть откусят.
Бецкой медленно приходил в себя.
– А вы, Иван Иванович, на меня не серчайте, в нашем деле все доподлинно проверять приходится. Так что не взыщите, а лучше запомните эти две рожи. Потому как Степан Иванович работает сейчас на Разумовского, пусть и по другому делу, но, возможно, будет совмещать. И Антон Антонович ищет пропавшую фрейлину. Впрочем, возможно, что уже и нашел, а значит, также кину его на вашу, – Ушаков смерил Бецкого долгим взглядом, – на вашу «шелковую розу» кину. Так что вы уж признайте их в следующую встречу и любую помощь, какая только будет потребна им, оказывайте. И еще одно.
Бецкого пробирал холод, ноги тряслись, во рту пересохло.
– Помните, где вы с каретой Разумовского повстречались? – Ушаков напялил на голову гостю парик и треуголку. – Недалеко от того места дом стоит одинокий, местного знахаря и, говорят, волшебника. – По тому, как вздохнул Бецкой, Ушаков догадался, что тот был осведомлен, куда со своим фаворитом ездила государыня. – Так вот, вы же у нас лицо в некоторой степени заинтересованное, – Ушаков ободряюще подмигнул своей жертве, – встретитесь с герцогиней и подскажите ей это местечко. Ясное ведь дело, для чего дочка ее Елизавете Петровне понадобилась, чтобы деток здоровых рожала, чтобы род не прервался. Не будет наследника – начнется смута. Пойдет народ шуметь, так любой генерал, что к трону ближе, занять его попытается. Пусть герцогиня погадает о наследнике. Родит Фредерика нам будущего царя или нет. Потому как ежели нет, здесь ее в лучшем случае ждет монастырь. К чему герцогине или, скажем, отцу Фредерики, как его, Христиану Августу, язык сломаешь, право, дочь терять? Пусть все взвесят, просчитают. А ежели Иоганна о деньгах заговорит, колдун-то берет немало, скажешь, что сам заплатишь, потому как для нее ничего не жалко… ну, или что-нибудь в том же духе. Да не пужайся так, вот они, денежки-то, здесь на один вопрос как раз и хватит. – Он положил перед Бецким увесистый кошель. – Проводишь, но чтобы рядом сидел, все видел, слышал, а после мне доложил. Твоя Фредерика или Христиана Августа мне, признаться, без разницы, за державу обидно, коли бесплодной окажется.
Закончив разговор с Ушаковым, Бецкой покинул крепость. Поспешивший проводить гостя до кареты, запряженной восемью неаполитанскими конями, которую Разумовский, в виде особого отличия, предоставил своему посланнику, Антон Синявский распахнул перед ним дверь, напомнив, что сегодня во дворце Алексея Григорьевича бал, где будет герцогиня и куда обязан прибыть Иван Иванович. – В голубом или зеленом, под цвет дворца, – ласково напомнил следователь, с удовольствием вдыхая морозный воздух. Солнечный, почти что весенний день обещался быть замечательным.
Глава 14. Давнее дело
– ИОГАННА ВСТРЕЧАЛАСЬ С кем-нибудь? – на этот раз Елизавета Петровна принимала Шувалова перед балом, одна из фрейлин украшала ее прическу жемчугом.
– С прусским посланником Мардефельдом имела два разговора, один нам удалось записать, второй, увы, во время прогулки, – Шувалов развел руками.
– Вкратце перескажи, не хочу перед танцами глаза трудить.
– Барон передал герцогине три тысячи талеров, напомнив, что она обязана сообщать обо всем, что видит и слышит при дворе, и та просила передать Его Величеству, – Шувалов пошуршал бумагой, ища нужный абзац, – «передайте Его Величеству, что я его преданная слуга».
– Прекрасно! А ведь я говорила, продаст нас немка за тридцать сребреников, продаст, гадина!
– Прикажете арестовать?
– Следите, глаз с подколодной твари не спускайте. И с Мардефельда этого. Но только с осторожностью. Это даже хорошо, что мы теперь про их дела знаем. На таких живцов, поди, и другие прусские соглядники из нор своих выползут.
– Бецкой Иван Иванович по личной просьбе Андрея Ивановича нынче возобновил сношения с герцогиней.
– Вот это нам на руку. Вот это Ушаков правильно сделал. Хвалю! Как Фредерика?
– Чрезвычайно усердна в занятиях, учит русский с Василием Ададуровым[65], разучивает танцы с балетмейстером Ланде[66], с отцом Симеоном[67] постигает основы православного вероучения, готовится к святому крещению.
– Где Алексей Григорьевич? – Елизавета повернулась к зеркалу правым боком, затем левым, прическа смотрелась идеально.
– Насколько мне известно, у Ушакова, – без запинки отрапортовал Шувалов. – По поводу выпавшего из кареты цветка. Сначала Бецкого, который эту самую бутоньерку обнаружил, прислал для дачи показаний, а теперь и сам благоволил навестить.
– Сам? Любопытно, ну, Бецкой – это понятно, он похищенную девочку видел, Мария Семеновна наблюдательна да умна – тоже могла бы чего припомнить, но он-то всего лишь нашел цветок в карете. Хотя, возможно, что-то новое обнаружилось, чего я пока не знаю. – Елизавета казалась заинтригованной.
– Желаете, чтобы я разузнал? – Шувалов склонился в изящном поклоне. – Если я все правильно понял, Андрей Иванович его к себе запиской вызвал.
– Не вмешивайтесь, Александр Иванович, чай, Ушаков нам не чужой. И если Алексея Григорьевича отважился побеспокоить, должно быть, дело приобрело по-настоящему серьезный оборот.
– Я слышал только два слова: «шелковая роза», так Ушаков и дело, по которому к нему приезжал Бецкой, назвал.
– Шелковая роза?! – императрица побледнела, невольно прикрывая ладонью рот. Шувалов был доволен произведенным эффектом.
– ПОМНЮ ЛИ Я ТОТ самый маскарад, на котором Елизавета Петровна слегка прибила Лопухину? Помню, конечно. – Разумовский неуютно поежился в кресле для посетителей. – Почему мы не могли встретиться в моих покоях в Летнем?
Поделиться книгой: