Помоги проекту - поделись книгой:
И вот после парада ребята решили подкрепиться. В честь праздника на улице были гулянья, и раздавали бутерброды с чаем. За чаепитием крепкомордая и туго сбитая однокурсница Лункиной Лена, вскормленная на коровьем молочке любимая доча четы Ступиных, отдавших свою жизнь Родине и колхозу, со всей пролетарской ненавистью начала задирать Снежану. Да, Снежана была гораздо интересней Ступиной, и безусловно нравилась красавцу Андрею Панченко, единственному юноше на курсе, на которого давно и безнадежно облизывалась Ступина. Да, на европейской части нашей планеты тоже порой разыгрываются африканские страсти! Снежана не стала вступать в перепалку с сельской Афродитой, попрощалась с сокурсниками и достойно пошла домой. Она понимала свое превосходство над Леной, которая была груба до глупости и глупа до грубости, и вдобавок слишком крупна для среднестатистических размеров человека ее возраста. Но инцидент был неприятен, и настроение подпорчено. Да еще это разоблачение… Безо всякого настроения Снежана пришла домой, немного отдохнула, взяла фотоаппарат и, забыв выложить собранные деньги, выдвинулась в сторону церкви, думая о Лене Ступиной и красавце Андрее.
И вот здесь-то и произошла долгожданная встреча Снежаны и цыган!
АЙ—НА—НЭ!
Молодая цыганка Марина с ранних лет была обучена навыкам гипноза, и отбор денежных средств у доверчивых граждан был у нее в крови. Приемы и хитрости запудривания мозгов передавались из поколения в поколение. Исполнительная комсомолка пришла на место заблаговременно, как и Марина, занявшая свое рабочее место. Их глаза встретились, и Марина поняла – час настал!
– Дорогая и красивая, – мягко начала она, – дай погадаю. Я цыганка-сербиянка, всю правду скажу!
– А вы настоящая цыганка? – затаив дыхание, спросила Снежана. – Как та, что гадала Пушкину?
– Самая-самая настоящая! – боясь спугнуть удачу, ответила Марина. – Та, которая Пушкину гадала, была моя пра-пра-пра-бабушка по материнской линии. Ох и сильная была! Ну пошли скорее, зайдем за киоск, чтобы нам никто не помешал.
Внимательно осмотрев горе-комсорга, Марина безошибочно уловила волнение девушки.
– У тебя есть друг, но есть и враг! – сказала дочь свободолюбивого народа дежурную фразу, которая подходила к любому человеку, и зорко присмотрелась к реакции своей жертвы.
– Да, это так. И последнее мне очень неприятно.
– Не говори ничего! Твой враг желает тебе зла, и делает так, чтобы друг от тебя отвернулся. Но мы сейчас все исправим!
И вот довольная и успокоенная Снежана, которую ожидала долгая и счастливая жизнь, держала в руках завернутую в деньги маленькую «фотку врага», которая должна была проявиться на чистом листе бумаги через полчаса, если удержаться и не посмотреть раньше. Затем фотку надо будет сжечь, и ни один враг в жизни больше не доставит Снежане беспокойства! Заговор Марины сделал ее неуязвимой! Но как же хочется посмотреть!!!
Пора было возвращаться к церкви, и тут Снежана с удивлением заметила, что фотоаппарата больше нет. Забыть его девушка не могла, так как только что, подходя к храму, проверила настройки объектива. Снежана была выращена на сказках, чудесах и мифах, но вовсе не была дурой. В этот момент она поняла все, что с ней произошло, и с ужасом открыла сумку, чтобы оценить масштаб катастрофы. Маленькая фотка врага так и не проявилась, а вместо денег завернута она была в обрывки газеты. Не было ничего: ни фотоаппарата, ни денег, ни взносов.
Жизнь открыла перед молодым комсоргом прописные истины, известные всем, но понятные только после встречи с ними лицом к лицу: не любой поэт – Пушкин, не всякая няня – Арина Родионовна, и не любая цыганка – Сибилла.
Провалившая возложенную на нее миссию, опозорившая звание комсомолки и потерявшая веру в цыганскую правду, Снежана медленно шла по улице, куда глаза глядят. А глядели они в нужную сторону! Навстречу ей шел милицейский патруль, а неподалеку от милиционеров, в укромном уголке, она увидела свою обидчицу, которая увлеченно обрабатывала очередную жертву. Комсомолка кинулась к блюстителям правопорядка, и вскоре прапраправнучка великой цыганской прапрапрабабушки была задержана для выяснения обстоятельств.
В милиции
Но вернемся к нашему майору Свисткову, прозябающему в праздничный день на дежурстве в родном участке. Нет, не удалось Дмитрию Александровичу мирно скоротать время. День выдался насыщенный и тревожный. Сначала была мелкая бытовуха – раздебоширившийся индус, который наконец-то получил долгожданное советское гражданство, и только дома, хвалясь перед друзьями краснокожей паспортиной, заметил, что в графе «национальность» красивым почерком паспортистки Гали было выведено «индеец»! Нет! Никогда благородный Абу Синкх не был ни Чингачгуком, ни Великим Змеем, ни Белым Клыком. Ни он, ни род его! Но для паспортистки Гали все это было очень сложно. И действительно, какая разница? Выпив горячительного напитка, опозоренный перед друзьями и семьей Синкх пошел искать правды. Но еще более жестокий удар ждал индуса, когда милиционеры, разобравшись, в чем скорбь этого страстного сына Ганга, покатились со смеху. Взбешенный Синкх потребовал приема у Свисткова, который также изрядно повеселился, но, в отличие от незадачливых коллег, про себя. Кое-как успокоив гостя, Дмитрий Александрович принес извинения от себя и всей советской милиции, и обещал лично проследить, чтобы ошибка была исправлена сразу же после выходных, и временно исполняющий обязанности индейца обнадеженный Абу Синкх поплелся восвоясь.
Старая головная боль прошла, но появилась новая. Дмитрий Александрович был настоящим профессионалом своего дела. Местная преступность хорошо знала и боялась Свисткова, так как обмануть его было практически невозможно, как и подкупить – даже в нечеловеческих условиях такие люди остаются людьми. Он умел видеть то, на что другие просто не обращали внимания, и укрыться от него мог разве что граф Калиостро, проходивший в грядущее сквозь стены. Коллеги и начальство Дмитрия Александровича ценили и уважали, а разумные бандиты старались промышлять в других районах.
Свистков не был злым. Он обладал отличным чувством юмора и не наказывал граждан по мелочам. Дмитрий Александрович делал все, чтобы не портить жизнь людям. Если он видел, что человек попал к нему случайно, по глупости, и значимого вреда обществу причинять не собирается, всегда старался его отпустить. Вот и теперь ему совсем не хотелось оставлять свезенных дебоширов на ночь. Тем более, что завтра на дежурство заступал другой товарищ, намного менее гуманный. Рыдающего горе-водилу троллейбуса, который устроил красочный фейерверк на Таганке, опосля чего попытался забодать более сильного обидчика, чем он сам, благодаря чему на время потерял товарный вид, отпустить было легко. Можно было утверждать, что длительное состояние фрустрации и неосторожное слово пострадавшего ввело Ездюка в состояние аффекта. Да и к тому же единственным пострадавшим в данной ситуации, не считая троллейбусного парка, являлся сам Ездюк. Вот пусть парк с ним и разбирается. Моню-Монику с невиданным Баскервилем, сожравшим бутерброд Дмитрия Александровича, не успев представиться, выпустить было еще легче. Свистков хорошо знал Эммануила Марковича и понимал, что заветная справка о состоянии здоровья делает преследование Мони невозможным. Да, за более серьезный проступок он мог бы отправить Монику на некоторое время на принудительное лечение в спецучреждение (где его тоже хорошо знали и принимали, как дорогого гостя – харизма и дефицитные подарки врачам делали Моню просто неотразимым). Но сейчас-то за что? Написавший объяснительную, как тварь всепогодная – триждынепромокаемая – оказалась на улице без поводка в прикиде рогатого светлячка гигантских размеров, Эммануил Маркович был полностью оправдан, и, с условием снятия с пса амуниции и краски, отпущен домой вместе с Зобаром. Скорбя о сорвавшемся гонораре (блицкриг провалился, остался отчаянный крик души), Моня пошел в служебный душ мыть зверя. С цыганкой дело обстояло сложнее. Мошенничество было налицо. К тому же Марина имела богатый список приводов в милицию за попрошайничество.
– Я безнадежно вас приветствую, Мари. Должен вам сообщить, что хоть вы и не Мухина*, но на этот раз «в пролете». И что мне с вами делать прикажете? – приветствовал Марину Свистков. – Сколько раз я тебе говорил, не на моем участке!
Конечно, Марину надо было наказать. Но кто и что может перевоспитать воспитанного в цыганском духе цыгана?
Клятвы о том, что это было теперь уже в самый последний раз, как и предложение погадать, Свистков проигнорировал. Марину можно было привлечь за воровство, обман трудящихся и за прочую цыганщину. Но ведь не исправит же 17-летнюю цыганку тюрьма! Напротив, обтешет, закалит и прожжет. И сделает из мелкой воришки матерую преступницу. На помощь пришел Моня, который никакими усилиями не мог отмыть обезумевшую собаку. Зобар начал истошно выть, и было принято решение о прекращении мер живодерского характера и доставке зверя с Эммануилом Марковичем до дома на служебном транспорте с запрещением вывода пса на улицу до полной очистки шерсти. В благодарность, видя замешательство Дмитрия Александровича, Моня предложил Свисткову пожалеть романтическую Снежану. Ведь при возбуждении дела по месту учебы обязательно узнают, в какой просак попала комсомольский лидер, что может негативно сказаться на дальнейшей судьбе последней.
Свистков в свою очередь одарил Моню благодарным взглядом. Они хорошо знали и понимали друг друга. Да, конечно. Вот он – повод отпустить цыганку и заняться более серьезным делом. Возвратив Снежане деньги, взносы, фотоаппарат и незапятнанную репутацию, он пригрозил Марине непременной посадкой, если она попадется ему в следующий раз и, получив предсказания долгой богатой жизни, поручил экипажу развезти героев по домам.
Товарищи с моста
И вот теперь Дмитрию Александровичу предстояла та самая головная боль, о которой он думал весь этот затянувшийся вечер. Молодая компания из хороших семей, студенты значимых ВУЗов страны, в день празднования Октябрьской революции втаптывали в грязь красное знамя! Выпили? Да. Но, как говорится, что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. А что на уме у этих ребят, которые в будущем должны представлять свою Родину за рубежом? Государственная измена? Какой-то странный кружок? Тайное общество? На самом деле у Свисткова не должно было быть проблем по этому поводу. Это было дело совсем другого ведомства. Дмитрию Александровичу достаточно было снять трубку, позвонить в КГБ и кратко ввести в курс дела старших товарищей и, получив благодарность за бдительность, ни о чем больше не беспокоиться. Но не таков был Свистков. Измена Родине – преступление страшное, влекущее за собой самые серьезные последствия. Тем более в то время, когда в каждом тексте виделся подтекст, а каждому вздоху приписывался подвздох.
Ребята не были похожи ни на врагов, ни на диверсантов, ни на безбашенную шпану. Но в темной комнате все кошки серые, а издали все люди неплохие. Если все-таки снять трубку, то на карьере молодых людей можно ставить жирную точку. И это в самом лучшем случае. А если это какая-то ошибка? По картотеке ни одного, даже мелкого нарушения за ребятами не числилось, за исключением Леонида Конкина (тот самый Кабысдох, что пытался сделать из знамени батут). Во время посещения выставки диковинных рыбок Леня поскользнулся на корке хлеба, которую непослушные пионеры пытались скормить тем самым рыбкам, что было строго запрещено правилами выставки, и уронили ее на пол. Леня был неуклюж и полноват, и падение его с высоты собственного роста было впечатляюще – пострадал один из аквариумов. Но какое отношение это имеет к шпионажу?
«Надо разобраться», – подумал Свистков и пригласил задержанных к себе. Ребята уже успели протрезветь и перепуганно молчали. Они отлично понимали масштаб происходящего. Дмитрий Александрович подвинул Кабысдоху бумагу и ручку и попросил написать объяснительную. Леня тупо уставился на Свисткова. Он не знал, как пишутся объяснительные.
– Опишите, пожалуйста, ваши действия, что и зачем вы делали, – пришел на помощь Свистков. Леня написал пару строк и протянул Дмитрию Александровичу.
Видавший виды страж порядка прочитал написанное и с удивлением посмотрел на Леню.
«Что делал: сорвал и топтал. Зачем? Потому что захотелось».
Дмитрий Александрович вздохнул и снял трубку телефонного аппарата, а затем положил ее на место.
– Ну вот что. Сейчас я звоню в КГБ, и объяснять свои действия вы будете там. У вас есть последний шанс, сейчас же, без бумаги и магнитофона, начистоту объяснить мне свое идиотское поведение. Это последнее, что вы от меня слышите. Дело очень серьезное, и если вы мне скажете неправду, я сразу это пойму, и разбираться с вами будут в другом месте.
Виктор и Ирина рассказали все, что смогли вспомнить на тот момент. И про обделенную реку, и про праздничную эйфорию, и про Робеспьера. И совершенно искренне заверили, что понятия не имеют о том, зачем Леня скакал на знамени.
– Я жду, молодой человек, но недолго, – обратился Свистков к Кабысдоху.
– Красиво плыли, я тоже хотел украсить реку. Но тут увидел патрульную машину. Я сообразил, что стою на мосту выпивший со знаменем в руках, а внизу вся река во флагах. Понял, что добром это не кончится. Лужа была зеленая. И я понял, что если я быстро втопчу полотно в лужу, то успею его покрасить. И тогда мне ничего не будет, так как флаг уже не красный.
Свистков потерял дар речи и долго смотрел на Кабысдоха с открытым ртом и округлившимися глазами. Он мог предположить все, что угодно, но не это. Оторопь прошла, и от сердца отлегло. Хорошо и светло стало на душе. Придя в себя, Дмитрий Александрович протянул Лене чистый лист бумаги с ручкой и попросил без ошибок написать диктант следующего содержания.
«Объяснительная записка
Я, Леонид Леонидович Конкин, (данные паспорта и прописка), по случаю празднования годовщины Великой Октябрьской революции отправился погулять с друзьями. Не рассчитав свои силы, я выпил больше, чем нужно. Зайдя в таком состоянии на мост через реку Яузу, я увидел знамя нашей Родины, лежащее в луже. Не вынеся подобного неуважения к атрибутике советской власти, я попытался поднять флаг и водрузить его на подобающее место, но так как был сильно пьян, при каждой попытке падал вместе с ним обратно в лужу.
При попытках водрузить знамя на место я уронил в реку еще несколько полотен.
Решив больше не нагибаться, я попытался встать на край древка, чтобы поднять знамя за другой конец, который по моим расчетам должен был приподняться. Я потерпел неудачу, но не прекращал попыток разными способами достать флаг из лужи. За этим занятием меня и застали доблестные сотрудники NN отделения милиции г. Москвы. Число и подпись».
Часть 2
Смена эпохи и новая жизнь
Любезный читатель! Впереди нас ждет много интересного. Но чтобы мы могли продолжить повествование о веселом, нам придется немного поговорить о грустном, и описать особенности наступившей эпохи. Обещаю, впрочем, не злоупотреблять вашим терпением.
Итак, прошло время, и нерушимый Союз был разрушен. Граждане находились в растерянности, как ребенок, потерявший сразу обоих родителей, которые казались ему вечным оплотом благополучия и защиты.
События развивались так стремительно, что у людей, для которых бытие привычно определяло сознание, сознание за этим бытием не успевало.
На смену законам пришли «понятия». Как говорилось, исполнительные органы законы не исполняли, а граждане их не читали. Все кинулись добывать деньги.
Знаменитая Горбачевская перестройка перешла в перестрелку. Народ был брошен на выживание. Зарплаты не выплачивались по полгода. Уничтожались фабрики, заводы, градообразующие предприятия и все, что принято называть производством. На смену отечественной продукции пришел импорт, а между продавцом и покупателем образовалась огромная цепочка посредников. Коммунистическую идеологию сменил принцип «купи-продай». Научные сотрудники оказались не у дел. Академики и доктора наук, чтобы прокормить свои семьи, торговали на рынке редиской, недоучки покупали дипломы академиков, а захватившие власть перекрестные отцы распродавали Великую страну и делили ее ресурсы. Тем, кому удавалось устроиться на более-менее хорошую работу, зарплату платили «в конвертах», а трудовые книжки чаще всего не заводили. Людей, отказывающихся работать на таких условиях, выкидывали на улицу и брали более сговорчивых. Как мы знаем, впоследствии этот геноцид привел к еще более страшным последствиям, когда огромное число людей на старости лет остались без пенсий вследствие реформ пенсионной системы, лишивших куска хлеба тех, кого ранее предшественники современных реформаторов лишили возможности наработать себе стаж. Но вернемся в то время.
Хлеба не хватало, зато зрелищ было в избытке. Дорожало все, кроме жизни и водки. Привычная взаимовыручка, настолько естественная в СССР, перешла в разряд раритета. Друзья становились платными, а родственники бедными.
Сферы влияния в лучших традициях бессмертной мафии делили Семьи. Уголовники вышли в люди, а люди законопослушные вешали на окна решетки и устанавливали железные двери, чтобы спасти себя и своих близких от повсеместного беспредела.
Это было время безудержного фарса и шикарных балов, когда грязевые князья, поменявшие нары и драные галоши на туфли из кожи крокодила, а тюремные робы на непременные малиновые пиджаки, давали интервью и красовались на обложках журналов светской хроники. Тьма вышла в свет. Чтобы «держать марку», нужно было во что бы то ни стало купить иномарку и прочие атрибуты шикарной жизни. И чем дороже, тем лучше!
Это было время «прикладной философии», когда все вопросы решались с помощью приклада. «Рулил» Жульпром, более или менее крупного калибра, в зависимости от занимаемой должности и количества присвоенных ресурсов. Цветками репейника расцвела спекуляция и многочисленные кооперативы. Челноки-коробейники толпами ринулись за границу за дешевыми товарами и, приписав к ценнику значительное количество нулей, заполонили ими рынки страны, не забывая кормить рэкет, который разрешал им торговать.
Уголовная статья за валютные махинации была упразднена. Обман валюты назвали обменом оной, и, кто покрупнее, меняя курсы, а кто помельче, используя их изменения, сколачивали капиталы из воздуха и людских потерь.
Дикий запад пришел на наш ослабленный годами безверия восток. Место экономики занял рынок, который, с учетом национального колорита, моментально превратился в базар. Впрочем, еще была жива нравственная закалка, заложенная предшествующими поколениями. Ведь в России испокон веков даже купцам была присуща совесть. Так что для становления базара полноценного это досадное качество русской души было необходимо исправить, извести на корню, лишить человека человеческого, обесценить ценности и отношения между людьми. Страну наводнили иностранные фильмы и многочисленные ток-шоу, направленные на слом национальной культуры, активно пропагандирующие успешный образ жизни и указывающие человеку, каким он должен быть, чтобы считаться успешным. Людям по-новому объясняли, что такое хорошо, а что такое плохо. Широко рекламировались пьянство, беспринципность, насилие, разврат.
Место нравственности занимало потребительство. Самые низменные качества делали людей внешне состоявшимися. Все было перевернуто с ног на голову. Дворник, очищающий наши улицы и дворы, считался неудачником, а ворюга, пробившийся в депутаты и обобравший миллионы людей – почетным членом общества. Ради создания имиджа состоявшегося человека люди стали уподобляться неграм на галерах. Да, народ душили, и вовсе не духами! Его душили поборами, бесправием и равнодушием. Вместе с этим ему, народу, предлагали преуспеть. Основным же качеством, помогающим человеку состояться, считалось тщеславие. Люди не старались научиться и уметь. Вместо этого им хотелось добиться и стать. Выбиться. Конкурировать. Наступать на пятки. Детей учили дерзить и не уважать старших. Женщин – управлять мужчинами. Мужчин – готовить ужин при свечах и ждать жену с работы. Либо, если ты стал большим и толстым человеком, непременно иметь при себе любовницу – секретаршу с ногами длиннее Эйфелевой башни и мозгами короче человеческой жизни. Но всех, от директора банка до безработного тракториста, объединяло одно – люди потеряли покой, они разучились радоваться солнцу и видеть звезды. Всеми овладел страх: богатые боялись потерять награбленное, бедные – положить зубы на полку. А Голливуд учил все время спешить и суетиться. Смеяться над порядочностью. Создавалась модель человека управляемого, удобного, беспринципного, инкубаторного. О времена, о нравы! Были объявлены модные профессии, и люди, не имевшие необходимых для этих профессий дарований, массово ринулись их получать.
Это было время борьбы с профессионализмом, когда по-настоящему достойный специалист должен был подчиняться любителям. Это было время людей, занятых не своим делом. Это было время, когда народ праздновал день защитника от Отечества. Это было время, которому как нельзя лучше подходил лозунг «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Это было время, когда вместо элитных товаров в дефицит вошли дружба, взаимовыручка и неравнодушие. Это было время, когда пустующее место духовности занимали различного рода ясновидящие и гадалки, а все подземные переходы были завалены заговорами, гороскопами и прочей магической литературой. Повсеместно рушились семьи, зато на каждом углу красовались секс-шопы. Это было время сверкающей бездарности. Это было время, когда, как говорилось, милиция защищала порядок, а до беспорядка ей дела не было. Это было то самое время, в котором оказался подполковник Свистков и все наши герои, к которым мы наконец можем вернуться.
В милиции
Тем временем в милиции не на шутку грустил хорошо знакомый нам подполковник Дмитрий Александрович Свистков, и было отчего. Поменялось время, поменялись и «клиенты» Дмитрия Александровича. Где они, родные мирные пропойцы-тунеядцы? Где цыгане, которые продавали засахаренный мед как шедевр пасечного искусства доверчивым простакам, после чего без зазрения совести сетовали, что честно говорили покупателям – мед липовый? Где совестливые мошенники, столовавшиеся на свадьбах? Да, они представлялись друзьями жениха или невесты, когда участники застолья были уже не в состоянии подтвердить или опровергнуть причастность непрошенных гостей к памятному событию! Но ведь кушать же хотелось! Ведь если гость всепоедающий, значит, очень голодный! А накормить голодного – долг каждого счастливого человека!
Вместо них пришли матерые уголовники с депутатскими мандатами, наркоторговцы, сутенеры, черные риелторы и прочая нечисть. А с ними и начальники начальников Дмитрия Александровича, отстраняющие несговорчивого следователя от дел на стадии их раскрытия.
Свистков закрылся в кабинете и достал коньяк. Теперь болела не только его светлая голова, но и доброе сердце. Бессилие повергло нашего героя в глубокую депрессию, и Свистков призвал на помощь боевые 100 граммов.
Древняя мудрость утверждает, что нет человека, который не смог бы пережить чужого горя. Но для Дмитрия Александровича чужого горя не существовало. Неделю назад к нему на прием пришла женщина и в слезах поведала свою историю.
Бедная Нина
Нина Петровна, урожденная Нелидова, звезд с неба не хватала, и всю жизнь честно отработала на родном заводе, где, как она любила говорить, она являлась вторым человеком после дворника – мыла посуду в столовой. С детства она с родителями жила в шикарной семикомнатной квартире в самом центре Москвы. Естественно, квартира была коммунальной, и семья Нины Петровны занимала в ней две комнаты. Соседями Нелидовых были Струнины и Ждановы. У Струниных был сын Олег, ровесник Нины. Дети дружили, вместе играли, гуляли, росли, окончили школу, и наконец поженились. Молодые были искренне привязаны друг к другу, и, можно сказать, жили счастливо, но со временем семью стали преследовать неудачи: один за другим в мир иной ушли их родители, а затем оставшиеся соседи, Ждановы, у которых не было ни детей, ни родных, разбились на машине. Жданов скончался на месте, а его супруга стала глубоким инвалидом, и Нина Петровна ухаживала за ней, как родная дочь. Благодарная вдова озаботилась тем, чтобы после ее смерти занимаемая ею жилплощадь не ушла в чужие руки.
В те годы частной собственности не было, и Зоя Васильевна Жданова правдами-неправдами прописала к себе дочку Нины Петровны Светочку по уходу за собой. Таким образом, после кончины Зои Васильевны вся семикомнатная квартира на первом этаже в центре Москвы досталась семье Нины Петровны. Казалось, наконец-то избушка судьбы повернулась к лесу задом, а к семье Струниных более приглядной частью тела, и теперь все будет хорошо. Но тяжкие испытания на этом не закончились. Олег Струнин получил на работе премию – семейную путевку на черноморское побережье, и семья вместе с двумя детьми отправилась на заслуженный отдых. Во время шторма сын упал с пирса. Олег Михайлович кинулся на помощь, но волны были очень большими, и море оказалось сильнее.
Теперь Нина Петровна жила для Светочки, которая для несчастной женщины являлась светом в окошке (всем).
После распада СССР большие квартиры на первых этажах ценились на вес золота. Их выкупали, переводили из жилого фонда в нежилой и открывали офисы, агентства, кооперативы, кафе, парикмахерские, магазины и прочие доходные места. На квартиру Нины Петровны покушались неоднократно: ее уговаривали, предлагали деньги, пытались обмануть, но сильная женщина вовремя успела приватизировать жилье на себя и на дочь, а когда на нее началось давление, показала копию завещания, в котором говорилось, что в случае их с дочерью гибели недвижимость переходит в собственность благотворительной организации, и что оригинал этого документа находится в этой самой организации. Нина Петровна являлась человеком простым, но не простеньким, и хорошо понимала, что к чему. Казалось, что от нее отстали.
Но, как выяснилось позднее, отстали не совсем. Или совсем не отстали. В один прекрасный день в квартире Нины Петровны раздался звонок, и хорошо знакомый участковый врач из районной поликлиники напомнил, что Светочка давно не проходила диспансеризацию. После осмотра специалистами девушке поставили страшный диагноз – рак. Причем на очень серьезной стадии. Утешая непомнящую себя Нину Петровну, доктор обнадежил ее и сказал, что в Германии Светлану Олеговну еще могут исцелить, но за весьма солидную сумму. Соответственно, таких денег у женщины не было. Тогда добрый доктор сказал, что в одной районной Управе есть очень сердобольный человек, Сан Саныч Подмерзавцев, у которого большие связи в министерстве здравоохранения, и который может помочь получить квоту на лечение за рубежом. Он очень занят, но врач позаботится, чтобы Нину Петровну записали на прием в ближайшее время. И правда, встреча не заставила себя ждать. Сан Саныч отнесся к проблеме более чем чутко. Только вот в чем беда: социальных больных оказалось настолько много, что очередь Светланы подойдет в аккурат через полтора года. А отечественные врачи расписались в своем бессилии. Однако выход все-таки был найден: Нина Петровна продает свою квартиру и приносит деньги Подмерзавцеву, который, в свою очередь, лично относит взятку в министерство здравоохранения, и мать с дочерью летят в немецкую клинику в ближайшее время. Мало того: Сан Саныч поручит своему другу – русскоязычному немцу, заботу о Нине Петровне и ее дочери. Немец встретит их в аэропорту и отвезет Светочку в клинику, а Нину Петровну в ее новую немецкую квартиру, расположенную неподалеку. Ведь денег с продажи московской недвижимости хватит и на взятку, и на покупку жилья в Германии, что в свою очередь даст право дальнейшего получения гражданства в этой стране.
В другой ситуации Нина Петровна ни за что не попалась бы на подобную удочку. Но на кону была жизнь единственной дочери, времени оставалось в обрез, да и какие подтверждающие документы или расписки можно было получить на взятки? Квартира продалась удивительно быстро, и толстый конверт с шуршащими купюрами оказался у Подмерзавцева. А затем было проживание у подруги и ожидание вестей. Через две недели, так ничего и не дождавшись, Нина Петровна решила напомнить Сан Санычу о себе. И тут ее ждали две новости, одна плохая, другая хорошая. Хорошая заключалась в том, что Светочка абсолютно здорова, о чем и было написано в медкарте онкологом. Другие доктора проблем со здоровьем также не обнаружили, а участковый врач понятия не имел, о чем идет речь, и, соответственно, к Сан Санычу ее никто не направлял. Записи на прием, разумеется, тоже не было. Плохая же состояла в том, что Нина Петровна с дочерью остались без денег и без квартиры. На прием к Подмерзавцеву было не пробиться, а когда вдова подкараулила его у Управы, Сан Саныч заявил, что никогда ее не видел, и что она сумасшедшая.
Казалось, шансов на спасение нет: ни документов, ни свидетелей у Нины Петровны не было, а у злодеев было все – деньги, связи, власть и круговая порука.
Но, как говорят китайцы, ночь наиболее темна перед самым рассветом. А китайцы знают, что говорят! Именно в этот момент колесо фортуны слабо качнулось бедром в сторону Нины Петровны. Дело в том, что та Управа, в которой зарабатывал и злодействовал Сан Саныч Подмерзавцев, находилась на территории, по которой работал и чудодействовал подполковник Свистков.
Расследование
Дело Нины Петровны было безнадежно, и оснований для его возбуждения не было никаких, но Дмитрий Александрович за него взялся. Его многолетний опыт и профессиональный нюх подсказывали, что гражданка Струнина не врет, и по заявлению была назначена проверка. Свистков не был знаком с другими персонажами данной махинации, но Подмерзавцев был ему хорошо известен. Как гласит розыскная мудрость, у всякого светлого будущего есть темное прошлое. В СССР еще юный и не заматеревший Сан Саныч сидел за разбой, а в перестроечное время прославился по району, в Управе которого ныне занимал солидное кресло, как подлогоплательщик и фальшивомонетчик. Да простит нас Чернышевский, что мы позволим себе позаимствовать и слегка перефразировать его шедевр, ведь он как нельзя лучше подходит под описание происходившего с те годы. Былое – и в Думу. Да, Сан Саныч не был исключением. По всей вертикали власти сидели бывшие сидельцы, и весьма неплохо поддерживали друг друга. Но и у таких людей, как Дмитрий Александрович, были надежные товарищи и коллеги, остававшиеся людьми. И как раз такой человек служил начальником криминальной милиции по району, в котором жила Нина Петровна. А так как у людей в белых халатах тоже есть черные пятна на совести (а уж если пятна эти присыпаны белым порошком, то совсем ай-ай-ай), тот самый участковый доктор довольно быстро оправился от амнезии. Оказалось, что темные пятна скрывались и под халатом главврача поликлиники, и под нажимом мерзавца Подмерзавцева врачи были вынуждены подчиниться грубой силе и пойти на подлог. А когда признания напуганных эскулапов легли на бумагу, безнадежное уголовное дело было не только возбуждено, но и практически раскрыто.
Далее последовало цирковое представление. К Дмитрию Александровичу пришел известный адвокат, не раз мелькавший на страницах средств массовой дезинформации, и периодически появлявшийся на телеэкране. Раздувая щеки для пущей важности, адвокат заявил, что подлые врачи и алчная вдова оболгали кристально честного человека, у которого вымогали деньги, но получили отказ. Терпеливо выслушав выступление светила юриспруденции, и про себя поставив ему высший балл по шкале занудности (монолог занял 14 минут, хотя мог бы спокойно уложиться в три, нисколько не утратив смысла), Свистков достал из сейфа заявления нескольких человек, тем или иным образом пострадавших от неправомерных действий Подмерзавцева, а также показания трех диджеев о снабжении дискотек наркотическими средствами. Эти показания указывали на участие Сан Саныча в крышевании наркоторговцев и врачей, снабжающих наркоманов дурью. Свистков не терял время даром и был полностью готов к явлению армии правозащитников. Убрав документы обратно в сейф, Дмитрий Александрович заверил сдувшегося и поникшего адвоката в том, что кристально честный Подмерзавцев скоро пересядет в другое кресло, гораздо менее удобное, так как он уже весь город заляпал своими отпечатками, и является ходячей совокупностью статей, которого тем самым разрекламированным стиральным порошком не отмоешь, и три тома уголовного дела ему обеспечены. Адвокат ушел, а на следующий день началось то скверное, что и повергло честную душу подполковника в глубокую депрессию.
Поделиться книгой: