Зарницы над полигоном

— Есть! — ответил Маркелов и вышел.

…Капитан Фролов осунулся, потемнел лицом, он беспрестанно курил, ходил из кабины в кабину, понимал, что тут надо бы кому-то помочь, но ничего поделать не мог. На нем лежало клеймо «убитого» человека, и по всем правилам боя он должен все видеть, слышать, знать, но не вмешиваться.

«Глупо, глупо, — думал он. — Столько готовиться, и вдруг — погибнуть. И почему я, черт возьми? Мог бы Маркелова вывести, того же Анисина, Обручева! Нет, меня. Он просто решил насолить… И все тут…». А потом Фролов стал думать о том, какие могут быть последствия. И одна картина рисовалась ему хуже другой. И во всем, что бы ни делали люди, видел только ошибки, они его раздражали, и вот-вот, казалось, у него лопнут нервы, он на все махнет рукой и ринется сам в работу.

Сидеть на одном месте Фролов уже не мог, он встал и вышел из кабины. День был тихий, солнечный, по степи волнами катились к горизонту сугробы снега, и степь казалась живой, словно море. Там же, где прошли тягачи, лежали глыбы снега. Фролов направился к стартовикам. Лица солдат раскраснелись. Холод им был нипочем. Ракета, словно на карусели, то и дело описывала над полуприцепом дугу. Все это солдаты делали быстро, ловко, со стороны казалось, что происходило заряжание и разряжание пусковой установки само собой, будто бы по волшебству.

Постояв с минуту, Фролов вернулся в кабину. Подполковник Назаров, не отрываясь от экрана, спросил:

— А вы догадываетесь, почему вас из строя вывели?

— Блажь в голову Михайлову пришла.

— Вы уверены? Боюсь, что не так. Их задача не вас, не меня, а расчеты проверить. Заранее все продумано. Не переживайте.

9.

Регламентные работы подходили к концу, и подполковник Назаров с нетерпением посматривал на часы: не опоздать бы сообщить на КП о готовности дивизиона к бою. Двое проверяющих, закончив свои дела, пошли в палатку. Мимо них пробежал капитан Маркелов. Он еще по дороге составил текст боевого листка и в палатке, отведенной под Ленинскую комнату, сбросив ремень, шапку, из планшетки выхватил красный карандаш и торопливо начал писать. «В условиях, приближенных к боевым, рядовой Зюзин и лейтенант Анисин сумели подготовить боевую технику». Тут он остановился. Нет, не такие, казалось ему, нужны были слова. Хотелось о Викторе сказать тепло и так, чтобы все поняли, в каком трудном положении оказался человек.

А между тем в эти минуты произошло то, чего никто не предвидел. Вначале лейтенант Анисин подумал, что он забыл включить тумблер, щелкнул им, стрелка на приборе упала и чуть вздрогнула. Виктор повернул до отказа потенциометр, но это не помогло. Он изменил режим питания блока, однако едва ожившая стрелка прибора не хотела подниматься по шкале к красной риске. Она, точно усталый путник, теряла силы, а Анисин, глядя на нее, изменился в лице и почувствовал, что по рукам и ногам поднимается холод и перехватывает дыхание.

«Спокойно, Анисин, — приказал он себе и, протянув руку, как делают хирурги во время операции, коротко бросил Зюзину: — Лампу. Не ту. Усилитель».

В мягких, словно ладошка, наушниках послышался хриплый и тревожный голос Обручева.

— Анисин, дай выход. У меня нет выхода.

— Даю, ну чего ты, даю!

— Пятый, в чем дело? — вмешался в разговор Назаров.

— Нет выходного, товарищ подполковник, — ответил Анисин.

— Вскрой блок и проверь лампы.

— Понял.

Анисин выдвинул блок, проверил на работоспособность лампы, прочистил еще раз контакты, но стрелка прибора вновь отклонилась всего лишь на несколько делений. Цепь, значит, была. Схема работала. Но вот в ней бегущие потоком электроны будто натыкались на что-то, скапливались и искали другой выход, однако, обреченные на строгое исполнение только одного, предписанного им природой закона прямолинейного движения, не могли найти его. Где-то путь перед ними сужался, и потому прорывались только «счастливчики», о которых слабо и неуверенно извещала стрелка прибора. И Анисин, глядя на нее, прикидывал то, что, вероятнее всего, могло быть этому причиной.

Он не предполагал даже, что простейшая на вид неисправность была следствием чьей-то грубой ошибки. Ибо все шло вопреки здравой логике, утвержденным инструкциям и уже проверенным на практике аналогичным случаям. Стоявший за спиной Зюзин смотрел растерянно на лейтенанта, готов был в любую минуту помочь ему, ждал указаний и зачем-то держал в руке совсем ненужную лампу. Перевернув блок, Анисин осмотрел схему, но ничто не вызывало сомнений: каждая деталь и уложенная в жгуты проводка были новыми. Снимать же параметры с каскадов он пока не решался. Это был крайний случай, да и не позволяло время. А оно подходило к концу, но Виктор верил в себя и не терял надежды устранить неисправность. Однако что случилось дальше, он не сразу понял. Кто-то влетел в кабину и оттолкнул его от пульта. Оглянувшись, Анисин увидел капитана Фролова. Он зло и сердито смотрел на него сверху.

— Вы что делаете, мальчишка! — хрипло произнес он. — Дивизион из-за вас снимут. Что смотрите на меня. Где, что произошло, говорите!

«Ну, все, дождался я своего!» — с ужасом подумал Анисин. И перед лицом этого человека он почувствовал себя ничтожным, беспомощным и раздавленным. Все вмиг куда-то удалилось. Фролова окутал и скрыл с глаз хлынувший в двери морозный воздух, а сам Виктор, как это было с ним однажды, в детстве, словно оказался на дне глубокого песчаного оврага. Он полз вверх, карабкался, а песок осыпался, и он по нему сползал вниз, точно на санках.

Дверь кабины вдруг открылась. Вошел майор Михайлов, сказал тихо, но твердо:

— Капитан Фролов, прошу покинуть кабину. Вы «убиты»!

Фролов недовольно взглянул на него, втянул в себя всей грудью воздух, устало сгорбившись, покорно вышел.

— Лейтенант Анисин, продолжайте работать. Возьмите ларингофон, — сказал Михайлов.

Виктор исполнил его команду, но на блок все еще боялся глянуть и только для вида щелкнул одним, затем другим тумблером.

— Анисин, слушайте меня, соберитесь с мыслями. Не спешите, — услышал он спокойный и знакомый голос командира. Говорил он тихо и так, что с каждым его словом Виктору становилось легче. Он начал соображать. — Снимите параметры, Анисин. Вспомните, может, встречали подобное. Если нет, загляните в инструкцию. Действуйте порядком исключения. Вы же знаете, знаете эту методику. И не волнуйтесь. Поняли, Анисин?!

Лейтенант взглянул на майора Михайлова, тот одобрительно кивнул головой и встал с ним рядом. Иногда он помогал Анисину подключать приборы, считывал показания, а затем и сам принялся искать неисправность.

— Это уже интересно, — рассуждал он вслух. — И знаете чем, Анисин? Своей нелогичностью. Неисправность может быть здесь и здесь… А в чем же дело?

— Товарищ майор, здесь… Что-то здесь.

— Ну, ну и что? Рассуждайте, думайте. Хотя, я вижу, все тут будто бы исправно.

— Внешне, товарищ майор. Смотрите, здесь должно стоять сопротивление на тридцать ом, а это, видите, в десять раз больше!

10.

Выйдя из кабины, капитан Фролов решительно не знал, что теперь ему делать. В таком глупом положении он оказался впервые, был на всех зол и бессилен. К тому же во всем случившемся он находил страшную несправедливость: кто-то совершает ошибки, показывает свою беспомощность, а он должен расплачиваться.

«И правильно, — усмехнулся он. — Не сумел настоять на своем, нечего искать виновников».

Но этим он сам себя не успокоил. И не хотел возвращаться в кабину. Там делать ему нечего. Проверяющие не посмотрят на неопытность лейтенанта Анисина и никого не допустят к стрельбам. При этой мысли Фролов даже остановился, закрыл глаза и будто лишился сил идти дальше. Так он простоял с минуту, заем медленно и устало вошел в пустую палатку. Кто-то в ней растопил печь, бросил рядом дровишек и ушел. Фролов пододвинул табуретку, сел и принялся растирать покрасневшие на холоде руки.

«Хорошо, я виноват, проявил беспринципность. Но что скажет в свое оправдание Назаров? Решил провезти психологический эксперимент. Вот и провел. Как же, он смелый! Почему бы и не быть смелым, когда нет позади мостов? Видите ли, моральная ответственность, честь дивизиона. А вот теперь что? На прошлые заслуги никто не посмотрит… И шишки раздавать будут каждому. Нет, во что играем, во что играем? А этот Михайлов. Властью решил воспользоваться: «Товарищ капитан, вы «убиты»! На «вы» перешел. Ах, дело-то и не в этом! Столько готовиться и срезаться из-за одного».

Николай Яковлевич сидел, не замечая времени и того, что происходило рядом. В палатку раза два заглядывал кто-то из солдат, доносился скрип снега, громкие команды. Не заметил он и подполковника Назарова, который вошел в палатку и принялся перчаткой растирать щеку. Но когда увидел его, спросил:

— Как, допустили к стрельбам?

— Допустили.

— Пока не поздно, прошу вас, товарищ подполковник, отстраните Анисина. Найдите повод…

— А вы почему, Фролов, ушли?

— «Убитым» там делать нечего. А потом, как можно быть там и видеть, что ты в чьих-то руках просто игрушка! Не так, что ли? Теперь вы молчите. Спасибо, еще раз меня научили, но уж еще раз я свою спину не подставлю. Риск? Вот вам и риск. Вы, Александр Кириллович, как я и говорил, вскоре все это забудете, да и ни к чему оно вам, а нам здесь расхлебывать да расхлебывать придется. Лет пять вспоминать будут…

Назаров терпеливо ждал и не перебивал подчиненного. Иногда он только качал сокрушенно головой и позволял себе улыбнуться. Но это было только иногда, на самом же деле он еле сдерживал себя, чтобы не оборвать столь обидные и несправедливые суждения Фролова.

— Теперь я вижу, вы, Николай Яковлевич, не просто ошибались до сих пор, а вы придерживались своей линии. И это страшно. Я уже говорил вам — во всем есть риск. Вы не хотите рисковать, боитесь рисковать, а я буду. И не потому, что смелый. Потому что я против таких, как вы, — заговорил Александр Кириллович. — Жаль, что говорю я это только вам, а хотелось бы сказать на собрании коммунистов, и я имел в виду такую мысль после сегодняшнего случая. Но вы опередили, как говорится, события, теперь, что ж, все уж до конца и выслушайте. А дело в том, Николай Яковлевич, что такие, как вы, опасны тем, что живут среди людей, а людей будто бы и не видят. Они поверх голов смотрят и на две половины их делят: хорошие и плохие. А рассуждают приблизительно так: хорошо солдат служит, все знает, все выполняет, значит, мой. Похуже — с ним повозиться да поработать надо, — нет, не мой. Я такому лучше отличную биографию сочиню, только возьмите у меня. Или, скажем, солдат ушел в самоволку. Каждый об этом доложит? Как бы не так. И все это ради того, чтоб самому жилось спокойнее да поменьше было неприятностей. А я, Фролов, не по этой мерке живу. С войны взял за правило — верить в человека. Партия верит в народ, народ в партию. И победили. А наша задача — верить в каждого. Потому что в каждом есть свое «я», своя искорка, которая может разгореться или погаснуть. Погаснет, тяжко тому человеку будет. Так я рассуждаю, Фролов. А теперь насчет Анисина. Вот, видите, сопротивление? Я его Анисину перед всем строем вручу. Пусть на память сохранит, — подержал в руке, затем передал Фролову зелененький столбик сопротивления. — И знаете почему? Анисин сегодня превзошел себя. На этой станции, оказывается, после капитального ремонта никто не работал, а когда проверяли, недосмотрели, что номиналы сопротивлений перепутаны. Да и кто мог подумать! Нет, тут нужно особое чутье. Анисин будет ракетчиком. А вот вы, Фролов, своим поведением могли бы и сорвать человека. Кричать мы мастера, а на помощь прийти не каждый сможет. Но об этом поговорим на партсобрании… Идемте ужинать, стрельбы и в ночь могут назначить…

Утром за тридцать минут до подъема дивизион подняли по тревоге. Лейтенант Анисин в числе первых влетел в кабину. Фыркнул и заработал дизель. Солдаты стартовой батареи установили ракету и притаились в укрытии. Антенны шарили по черному небу. Экраны вспыхивали от помех. Со стороны казалось, что они вот-вот станут белыми. Операторы и старший лейтенант Обручев искали цель. Но ее пока никто не видел. А, может, ее и не было. Но могла она вынырнуть в любой миг и тут же скрыться в помехах, точно иголка в стогу сена.

— Есть цель!

— Азимут… — давали отсчеты операторы.

Обручев не спускал глаз с экрана. И вдруг срыв: цель будто провалилась. Назаров понял, что тут не обошлось без маневра, и если не перехватит ее Обручев, она уйдет безнаказанно. Догадка его была только частью прогноза, все остальное завершил Обручев. Где-то на самом срезе экрана он уловил едва заметную точку. Она уходила все ниже и ниже. И Обручев выдохнул:

— Пуск!

За кабиной раздался грохот. Лизнув пламенем морозный воздух, ракета вскоре превратилась в точку, а там, где она встретилась с целью, вспыхнуло зарницей темное небо.

В СЕДЬМУЮ ДАВЫДОВКУ

Полковник Николай Васильевич Давыдов вошел в комнату и стал у порога: перед ним, словно близнецы, стояли чемоданы.

Из кухни вышла жена, Вера Петровна.

— Что, сдал часть? — спросила она и добавила: — Может, на новом месте спокойнее будет.

Николай Васильевич сел на диван, думая: «Рисуется, безразличной показаться хочет», — но тут же встал и заходил из угла в угол.

…Он вспомнил, как в свое время принимал это хозяйство. Вспомнил, как тогда не хотелось, расставаться с дивизионом и людьми, с уже обжитыми местами и теми успехами, во имя которых он не жалел себя. В дивизионе он имел авторитет, уважение и чувствовал себя человеком на своем месте. Последнее, между прочим, для него значило многое, если не самое главное.

Два осенних месяца ушло на наведение внешнего порядка, солдаты отводили болотную воду, делали укрытия для машин и несли боевое дежурство. То была жаркая пора в жизни Николая Васильевича. Он не замечал дней. Утренние зори наступали медленно, вечерние приходили быстро.

А теперь вспоминал это прошлое. В комнате ему не сиделось. Он вышел на крыльцо. И будто впервые увидел чистую короткую улицу. В палисадниках вытянулись до самых крыш тополя, а к верандам тянулись узкие, с отбеленными обочинами асфальтовые дорожки. По здешним дождливым местам они были необходимостью.

Асфальт в те дни достать было трудно. Но он достал. И тогда к нему пришли женщины с благодарностью, а он расчувствовался, пообещал построить к лету детскую площадку, овощной ларек и выделить для поездки в город автобус. Потом спохватился, что наобещал слишком много, но слово пришлось сдержать. Жены офицеров стали приглашать его на заседания женсовета. Он, в свою очередь, посоветовал им создать самодеятельность к октябрьским праздникам.

Вера Петровна работала в соседнем селе учительницей. Она решила, что солдаты должны взять над школой шефство.

— Надо подумать, — заикнулся было Николай Васильевич, но жена пригрозила пойти в партком, и он согласился.

…У магазина, прыгая через кювет, играли в ожидании мамаш ребятишки. Выскочивший из штаба дежурный, капитан, командир одного из подразделений на ходу одернул гимнастерку, весь вытянулся, пошел навстречу строевым шагом.

— Товарищ полковник, — щелкнул он каблуками и вскинул к козырьку фуражки большую красную ладонь…

— Все в порядке? — перебил его вопросом полковник, глядя на детвору и не трогаясь с места.

— Так точно, — ответил капитан и, перехватив взгляд командира, продолжал возмущенно: — Гонял целый день детвору, товарищ полковник. Балуются…

— Детвора, так и гонять нечего, — недовольно ответил Николай Васильевич. И подумал об этом офицере: «Перед начальником в струнку тянется, а в казарме гоголем ходит, бывает, на крик срывается».

Капитан привык к подчеркнуто суховатому отношению командира части и его требовательности, но так и не мог понять, за что в немилости? Строг, требователен, подразделение на хорошем счету. Командир же не его, а Сорокина, где можно, выделяет.

Дежурный проводил командира к машине, открыл предупредительно дверцу, отдал честь, всем своим видом выражая уважение, даже почтительность.

Шофер Урузбаев с полным комплектом солдатских знаков на груди, привыкший за годы службы к командирскому маршруту, без лишних вопросов мягко повел машину мимо казарм, столовой, складов, свернул налево к котельной и лишь потом выехал за проходную. Николай Васильевич вдруг подумал, что это был последний, завершающий круг почета, молчаливое прощание с тем, что составляло его жизнь, ежедневную хозяйскую заботу, что лежало на его плечах большой ответственностью и требовало от него полной бескорыстной отдачи. За эти годы он, признаться, просто устал, порой, казалось, сдавали нервы. Уж больно плотна была жизнь: выезды на полигон, учения, проверки, осенью ко всем заботам добавлялись хозяйственные, наступала пора расставания с доброй четвертью опытных и подготовленных солдат, приходила молодежь, с нею новые хлопоты, новые заботы.

Годы, казалось, были похожи друг на друга, менялись лишь люди, события, само время. Всегда только главным делом оставалась боевая готовность. Все, что ни делалось, было для нее и ради нее. И думалось всегда о ней. Она была высшим мерилом всей деятельности Николая Васильевича. Каждое утро он вставал с одной мыслью: «Как там на позиции?». И первый телефонный звонок раздавался на столе оперативного дежурного.

Теперь Николай Васильевич мог бы вздохнуть облегченно. На самом деле так не получалось. Был дом, стены, к которым так привык. И вот поднимайся, уезжай. И на душе, как бы ни старался, лежала грусть, и во всем слышалась печальная песня.

Справа тянулся тронутый осенью лес, слева пашня, среди нее стога сена. А город жил рядом. Николай Васильевич вспомнил, как ему вручали знамя машиностроители, и он, пожимая натруженные рабочие руки, чувствовал их силу, твердость. В глазах поднявшегося тогда зала видел восторг, радость, тепло.

— На первый или второй поедем? — Урузбаев вывел его из раздумья.

— На второй катите.

Николая Васильевича тянуло к майору Сорокину, с которым он проработал рука об руку все эти годы. Помнится, пять лет назад они вот так же мчались по этому асфальту, а когда свернули на проселочную дорогу, под колесами шипела галька, веером разлеталась вода, грязные капли осыпали ветровое стекло. До самого городка тянулся густой лес, и только у проходной он расступился: показались маленькие домики, палатки, деревянная казарма.

Николай Васильевич свернул за угол казармы, увидел Сорокина, командира подразделения. Он и сейчас стоит перед глазами. В высоких резиновых сапогах с подтянутыми под ремень полами шинели. Ходит он прямо по болоту, командует и сам вместе с солдатами подсовывает бревна под трактор, кабина которого оседает все ниже.

— Вот, — развел руками Сорокин. — Пни корчевали…

Не раз выезжал майор Сорокин с подразделением на полигон и, как правило, привозил отличные оценки. Здесь всегда можно было столкнуться с чем-то новым. Вот и сейчас, приняв рапорт и идя рядом с Сорокиным, Николай Васильевич мысленно отмечал: площадку для мойки и чистки техники закончили, пешеходные дорожки заасфальтировали. Идет жизнь…

— Полосу препятствий обновили?

— Так точно. Посмотрите?

— Верю. Земли у вас много пустует.

— Разделаем, товарищ полковник. Весной.

«Ну да, весной, — подумал Николай Васильевич, — когда меня здесь уже не будет. А что если взять с собой Сорокина? Приехать и его вызвать. Вместе работать будем».

— Новый командир был, товарищ полковник. Учебный класс ему понравился.

— И все?

Майор отвел глаза в сторону.

— Договаривайте.

— Перегородку, говорит, в кладовой сломать нужно.

— Ломать — не строить, — вдруг вскипел полковник. — Все мастера ломать.

И хотя ничего еще не произошло, он почему-то не мог успокоиться. Ему казалось, что все пойдет прахом, хотя он тут же «осаживал» себя. Назначенный командир молод, человек с огоньком, Слава о нем хорошая. «Нет, Сорокина не возьму, — подумал он. — Потом, может, со временем. Без такого помощника не обойтись новому человеку».

— Федотыч, а ты характер свой, смотри, не вздумай показывать, — сказал Николай Васильевич, переходя на «ты». — Не любишь, когда против шерсти гладят.

— Кто же любит? На всех добреньким не будешь.

— Вот-вот, об этом и говорю. Тебе лишь дай… Нам, Федотыч, еще бы годика два поработать. Хвалили нас, правда. Знамена давали, но мы, как говорится, только площадку для старта подготовили. Работать и работать. Не так уж хороши у нас учебные классы, сейчас бы я их не так делал. А впрочем, что теперь сетовать: людей учили, готовили не хуже других. Был энтузиазм, и была отдача…

Николай Васильевич остановился. За насыпью слышались чьи-то голоса. Глядя в небо, вращались антенны станции наведения, перемещались острые носы ракет. Шла обычная боевая учеба. Майор Сорокин не нарушал молчания, он знал привычку своего командира — внезапно обрывать мысли. Недосказанное Николай Васильевич предлагал на суд собеседника.

…А потом было прощание со всей частью. Николай Васильевич, обращаясь ко всем, наказывал беречь и умножать лучшие традиции, честно служить Родине. И он верил, что так и будет. Какие здесь служат прекрасные люди! Домой он возвратился в приподнятом настроении. Вера Петровна ходила по комнате, как-то странно размахивала руками и будто бы ничего не видела и не слышала.

— Вера, что с тобой? — спросил Николай Васильевич.

— А? Ты пришел? Пройдет. Не исключено, что я устала. Понимаешь, как-то все вдруг… Руки деть некуда. Были книги, тетради, а теперь пусто. Ребятишки цветы принесли. Я чуть не разревелась. Машина пришла, пора грузиться.