Зарницы над полигоном

Зарницы над полигоном

ЗАРНИЦЫ НАД ПОЛИГОНОМ

1.

Жилой городок дивизиона взобрался на крутой берег речушки. И как бы ни петляла по лозняку лыжня, подполковник Назаров отовсюду видел то замершую над станцией наведения антенну, то шиферные крыши домиков и почти всегда вершины двух сосен. Глядя на них, Александр Кириллович частенько вспоминал пору своего детства. Иногда ему мерещились среди ветвей то куница, то белка. И тогда в нем просыпался охотник: перед глазами вставала тайга, слышался хруст веток и глуховатый голос деда:

— Стреляй же, разбойник!

Александр, затаив дыхание и еле удерживая тяжелое ружье в руках, старательно сажал зверька на мушку и бил без промаха. Дед не без гордости говорил всем, что у его внука твердая рука и меткий глаз. Осенью Александр ушел в тайгу на первую зимовку. И в колхозе о нем заговорили, как об опытном охотнике. И когда грянула война, он в числе первых был зачислен в состав стрелкового батальона. Однако сходить в атаку не пришлось: дорогой самолеты разбомбили состав, и Назаров получил ранение. Об этом стыдился рассказывать в госпитале и все рвался на фронт. Но получив назначение, он совсем огорчился. Только в пехоте, казалось ему, можно было ходить в атаку и сводить счеты с фашистами.

Бои на Львовщине, в Карпатах сделали из него опытного солдата. Он получил орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Но вскоре был тяжело контужен. Долго в ушах стояла тишина, и только во сне он слышал пальбу пушек, рев танков и вой падающих снарядов. Он просыпался в холодном поту, и сразу все обрывалось. Видел, как ходили люди, подкатывали к госпиталю машины, о чем-то разговаривали между собой нянюшки, но все это Назаров воспринимал словно кадры немого фильма. Слух к нему возвращался постепенно. А когда Александр выздоровел, то занял свое место у орудия. Это было к началу Берлинской операции. Двенадцать тысяч выстрелов из одной пушки сделал гвардии старший сержант Назаров за годы войны, а последний выстрел он произвел по Берлину. С Запада в тот же год перебросили Назарова на Восток. И хотя довелось служить еще год, здесь он уже чувствовал себя как дома. А затем Назаров две зимы белковал в тайге, собирался на третью, да тут вызвал военком, усадил на стул и начал расспрашивать о жизни.

— Если говорить откровенно, не могу привыкнуть к тишине, — сознался Александр. — Выйду иной раз: кругом тихо, стрелять даже не хочется. Так и брожу по тайге.

Подполковник слушал фронтовика, понимал его и вполне разделял такие чувства.

— Что и говорить, Александр Кириллович, каждый по тишине соскучился, и все же, — тут он встал из-за стола, сдернул очки, задумался. — И все же, не везде зачехлили пушки. Газеты читаете, радио слушаете, так что обстановку представляете.

— Хорошо представляю, — ответил Назаров.

— Тогда долго и говорить не о чем. Мы — коммунисты и будем откровенны, армии нужны грамотные и опытные офицерские кадры. У вас есть время, подумайте.

Назаров встал, попрощался с подполковником и вышел. Вдали синела тайга, кое-где на деревьях появились желтые листья. Назаров зашел на вокзал, взял билет, но передумал ехать. До самого вечера он бродил по поселку, зачем-то приценивался к ружью в магазине, договорился взять щенка породистой лайки, побывал в заготконторе, но что бы ни делал он, все его мысли возвращались к разговору с военкомом.

«Если говорят надо, значит, надо, — рассуждал он. — Откажусь я, другой, третий, что же из этого будет?».

Уже поздно вечером он добрался домой, а утром явился к военкому во всей форме.

— Вот вам предписание, проездные, поедете в артиллерийское училище, — сказал подполковник.

Но судьба сложилась так, что Назарову уже в звании старшего лейтенанта вновь пришлось садиться за учебники, только теперь он изучал ракетную технику. С тех пор он связал с нею всю свою службу. Первые годы его перебрасывали с места на место, но потом, на удивление многим офицерам, он жил оседло.

Каждая яблонька и не попавшая под топор березка выросли на глазах Александра Кирилловича. Как-то, обходя дивизион и хозяйски прикидывая запланированные и еще не выполненные к зиме работы, он остановился у гаража, окинул взглядом легкую под шифером постройку и вспомнил стоявшие на этом месте палатки. В ту осень он еле добрался сюда на вездеходе. Люди сутками не выходили из кабин и вовремя подняли над дивизионом флаг боевого дежурства. Потом были стрельбы. Не раз дивизион получал призы, дипломы и кубки, в Ленинской комнате хранится осколок сбитой в первом бою мишени. Все это доставалось трудом. Да еще каким! Александр Кириллович не раз просыпался ночью от боли в сердце, долго скрывал от врачей, а когда встретился с ними, они прописали лекарства и прежде всего сказали:

— Вам нужен покой.

Возвращаясь домой, Назаров только улыбался и повторял: «Скажут ведь, покой». А потом понял, что врачи были правы: весной попал в госпиталь, летом провел впервые отпуск в санатории и чувствовал, что годы берут свое.

«Что же, Александр Кириллович, ты послужил, — как-то подумал Назаров. — Совесть твоя чиста: что имел, то отдал армии, людям. А уйти вовремя тоже уметь надо. Чего доброго, начнут жалеть, фронтовик, мол, перед другими ругать неудобно. Нет уж, пора. Год послужу, а там и рапорт подам».

…Не разгибая спины и размашисто работая палками, он шел широким накатистым шагом. Лыжня спускалась в овраги, петляла вдоль ручья и замыкалась у Дикого озера. Назаров посмотрел на часы. До развода оставалось минут тридцать.

«Как раз успею», — подумал он и скатился в низину с пригорка. Лыжня пересекала поляну. И тут он увидел, как с другой ее стороны, навстречу выскочил солдат. Он был в шапке и тужурке. Назаров остановился. Вскоре к нему подъехал рядовой Уразов. Он раскраснелся, вспотел, Дышал тяжело. Видно, торопился.

— Разрешите обратиться? — спросил он басовитым голосом.

— Я вас слушаю, Уразов. В чем дело?

— Капитан Фролов передал: пришла телефонограмма.

— Содержание не знаете? — спросил Назаров.

— Никак нет. Срочная, говорит.

«Значит, полигон, — подумал Александр Кириллович. — Ну, что ж, чем раньше, тем лучше». А вслух произнес:

— Держитесь за мной, Уразов.

Назаров у веранды снял лыжи, быстро переоделся и пришел в казарму. Но, кроме дневального, никого здесь не было. Ракетчики готовили технику. Подполковник включился в работу. Он давал распоряжения и наблюдал, как идут дела у стартовиков, операторов, заглядывал к шоферам, на продовольственный склад к прапорщику Морину. По опыту он знал, что перед отъездом нельзя забывать ни о каких мелочах. В дороге и на полигоне все пригодится и все потребуется. А просчитаешься, не возьмешь какую-нибудь шайбу, прокладку или еще что-то, потом искать ее будет некогда. А бегать к соседям стыдно. Не привык он к этому. И уже заранее имел целый список, в котором, кроме инструмента, запасных аккумуляторных лампочек, значились и свечи, и таблетки сухого спирта. Такие же требования он предъявлял и ко всем офицерам, прапорщикам.

Около станции он остановил лейтенанта Анисина, спросил:

— Переноску взяли?

Анисин был среднего роста, чернобровый, волосы у него слегка курчавились и выбивались на висках. В дивизион он прибыл прямо из училища, отгулял отпуск и с огоньком взялся за дело. Молодой лейтенант понравился солдатам своим отношением к спорту. Он вместе с ними играл в баскетбол, смастерил стол для тенниса, взялся тренировать секцию лыжников. Анисин был готов взяться за все, и он брался, но руки до всего у него не доходили, тогда секретарь партийной организации капитан Маркелов говорил:

— Анисин, активистов подключите, иначе ничего не получится.

Подполковник Назаров уважительно относился к лейтенанту, поддерживал и ценил в нем то, что Анисин сам рвался к делу, искал себе работу, все делал с радостью и увлечением. На этот раз Александр Кириллович не заметил в его глазах прежнего блеска. В них, скорее всего, было огорчение. И по голосу командир понял, что с офицером что-то произошло.

— Лейтенант Анисин, что с вами? — спросил Назаров.

Анисин отвел глаза в сторону. Потупился.

— И все же, в чем дело? Я вас спрашиваю.

— Капитан Фролов не желает, чтобы я ехал на полигон, — ответил Анисин низким голосом. Теперь и он не хотел быть в положении человека, который всем своим видом вызывает сочувствие.

— Почему не хочет брать?

— Не знаю, товарищ подполковник. Он решил включить в расчет старшего лейтенанта Силина.

Подполковник Назаров подумал: «Не доверяет он, что ли, Анисину? А может, опять решил показать свою принципиальность?»

— Вот что, лейтенант Анисин, вы собирайтесь. Нужно оставить, скажем, — и, развернувшись, пошел к стартовикам.

2.

Отгорело вечернее зарево, погасли испепеленные края облаков и наступила темнота. Светлячками по всей позиции вспыхивали ручные фонарики, хлопали двери кабин, призрачными тенями передвигались тягачи с ракетами. Назаров, вернувшись от стартовиков, поднялся в кабину, где находился капитан-инженер Фролов.

Он сидел на вращающемся операторском стульчике и, разложив перед собой сумку с инструментом, проверял ее содержимое по описи. О его пунктуальности знали в дивизионе. Каждой отвертке должно быть свое место, говорил он, и любил сам возиться с трансформаторами, конденсаторами и сопротивлениями. К радиодеталям у него была слабость. Он накопил их столько, что члены радиокружка собирали приемники, усилители, различные приставки, а рационализаторы первым делом бежали к нему за советом и помощью.

Фролов не скупился на идеи. Он, порою, под хорошее настроение, раздавал их направо и налево. Сам подходил и говорил:

— Да что тут делать! Сюда нужно поставить усилитель, сюда реле, — и делу конец.

Но другой раз, бывало, по пустякам взрывался и всех тогда считал неучами. Люди тоже относились к нему по-разному: уважали как инженера и обходили его стороной, если касалось чего-то личного. Это видел подполковник Назаров, делал капитану замечания, но и другим выговаривал:

— У вас есть начальник, капитан Фролов, обратитесь сначала к нему, как положено по уставу. Не решит он вопрос, приходите…

И еще Назаров не мог примириться с тем, что Фролов делил людей на плохих и хороших.

— Как можно, Николай Яковлевич, — говорил Назаров. — Да у каждого человека плохое уживается с хорошим. Задача наша, командиров, замечать хорошее, помогать другим избавляться от ошибок. Мы же воспитатели…

Капитан Фролов с ним соглашался, так, мол, говорится и в учебнике по педагогике, но в самой жизни бывает порой иначе.

— Мы привыкли, товарищ подполковник, быть няньками. Нос платком иным специалистам вытираем, а того не допускаем, что каждый за себя думать должен. Да и своего ума другому не вложишь, коль не постаралась сделать это природа.

— Значит, отрицаете процесс воспитания?

— Нет, почему… Я просто высказываю свое мнение.

— …Сидите, сидите, Фролов, — остановил рукой подполковник вставшего со стула инженера. — Капитан Маркелов сюда не заходил?

— Здесь я, — отозвался капитан из-за спины подполковника, и, схватившись за дверную ручку, со ступеньки лесенки шагнул в кабину. Глаза у него горели, на лоб выбилась из-под шапки да так и прилипла черная прядь волос.

— Переведите дух, секретарь, — сказал Назаров. — Садитесь. Поговорить надо. Я так думаю: отзывать из отпуска замполита пока не будем. Как вы исполняли его обязанности, капитан Маркелов, так и исполняйте. Теперь нужно прикинуть расчеты.

Комплектовать их заново никто не думал, стартовики уже научились понимать друг друга, новички на последних проверках показывали стабильные результаты по нормативам. Когда же вопрос коснулся операторов и техников, мнения разошлись. Капитан Фролов уже подготовил список и подал его командиру. Александр Кириллович прочитал каждую фамилию.

— Не то, капитан Фролов. Эдак мы стрельбы выполним, а готовность дивизиона подорвем.

— Я вас не понял, товарищ подполковник.

— Вы упор делаете на сержантов и опытных специалистов. А как быть с новичками? Преемственности, Николай Яковлевич, не вижу…

— Товарищ подполковник, в этом году, как известно, требования к боевым стрельбам значительно повышены, — встал Фролов. Широкие белесые брови нахмурились, у губ появились складки, резко обозначился широкий подбородок. — А это налагает на нас дополнительную ответственность. К тому же надо учитывать и то, что учебный год только начался. Не все номера расчетов подготовлены одинаково.

Александр Кириллович выслушал его, сказал:

— И все же странно. Вы говорите так, будто бы мы о полигоне только услышали. Обсуждали этот вопрос на партийном собрании, готовились… Так или нет, секретарь?

— Так точно, товарищ подполковник, — ответил капитан Маркелов.

Назаров еще раз заглянул в список. Фамилии лейтенанта Анисина в нем не было.

— А что с Анисиным, Николай Яковлевич? — спросил он.

Капитан Фролов ждал этого вопроса и был готов отстоять свое мнение. Он хорошо запомнил случай с лейтенантом Кирпиковым. Было это в прошлом году, когда Фролов служил в другой части. Тогда Кирпиков, выпускник училища, сам пришел к Фролову и упросил замолвить перед командиром словечко, а он-то, мол, доверие оправдает, не подведет. И Фролов ходил к командиру, а потом, на полигоне, ругал себя последними словами. Уверенный в себе Кирпиков так растерялся, что его сняли со стрельб, Фролов получил взыскание и не раз выслушивал упреки в свой адрес.

— То, что вы сказали о расстановке специалистов в расчетах, я согласен, — произнес Фролов. — Тут я действительно не подумал о преемственности… Но что касается лейтенанта Анисина, то я категорически против…

— Почему, Николай Яковлевич? Человек, можно сказать, спит и во сне полигоном бредит! — не выдержал капитан Маркелов.

— Это еще не основание. Он может ехать дублером, запасным, да кем угодно, но я лично не хочу брать его под свою ответственность.

— Не понимаю! Он несет боевое дежурство, на последней проверке показал неплохие теоретические знания. Есть, конечно, у него и недостатки. Мало, например, опыта. А где же он наберется его, как не на полигоне, — спокойно высказал свое мнение капитан Маркелов.

Александр Кириллович тоже не понимал предубежденности инженера, его ничем не обоснованное требование. В чем-то он, может, и прав. Задача перед дивизионом сложная и ответственная, к тому же он первым в этом году будет начинать стрельбы, и всем, от солдата до командира части, хочется получить только пятерку. Она будет и флагом для других, и ориентиром в соревновании. И тут, конечно, надо положиться на каждого, как на самого себя. Но Анисин… Анисин и теряется, и суетится. Нет в нем еще хватки опытного техника. Да, но настоящие ракетчики не появляются сами по себе. Их надо растить годами. Лучше, когда сразу человек попадает в сложную обстановку. И Анисин тоже должен когда-то вступить в свой первый бой. Однако капитан Фролов не отступал от своего. Он говорил, обращаясь к подполковнику:

— Не место там и не сейчас проводить эксперименты. Пойдут реальные цели, ни я, ни вы не можем ручаться за таких, как Анисин. Что может произойти с ним, я не знаю. Возможно, и ничего, возможно, он будет героем, но я не хочу и не намерен рисковать. И вам, товарищ подполковник, известно: в случае провала не он, а мы с вами будем отвечать. Вы да я. А я, знаете, уже однажды поплатился из-за такого, как Анисин.

— Верно, Николай Яковлевич, поплатились. И должны были сделать выводы. Но, видно, так и ничего не поняли, — сказал Александр Кириллович. — Боевую задачу мы должны решать всем составом. Как в бою. В атаку идут все, и никто не остается в окопах.

— К чему, Александр Кириллович, сравнивать то и наше время. И техника, и оружие — все, все было иное. Не надо старые истины под новые условия подгонять…

— Без прошлого нет и настоящего. А потом, капитан Фролов, вы говорите не то и не о том, о чем думаете, чего хотите. А хотите вы, чтобы не было у вас неприятностей. Да, я знаю, вы получили строгое взыскание за ошибку подчиненного. Молодой офицер растерялся, его сняли со стрельб, а вас наказали. Ну и что? Разве это закономерность? Нет, конечно. Вы, Фролов, боитесь риска. Так без риска в бою тоже не бывает…

Капитан Фролов понял, что все его доводы были отвергнуты командиром, но отступать он все же не хотел. И потому пошел на крайность, выдавил из себя то, что должно было отрезвить подполковника:

— Вам-то, Александр Кириллович, терять больше нечего. Последний год едете.

Александр Кириллович не ожидал этого, лицо загорелось, на секунду, как после удара, помутилось в глазах, рука скомкала листок бумаги. Он встал и, не глядя на инженера, сказал:

— Капитан Фролов, для меня честь дивизиона была и есть моей честью. И прежде всего я думаю не о себе, а о боевой готовности. Вас я выслушал. Анисин едет. Все…

3.

Дивизион спешно грузился на товарной станции. Лейтенант Анисин раскраснелся, брал что попадало под руку и — в вагон. Но вскоре суматоха улеглась, состав тронулся. Анисин подумал, что теперь уже ничего не вернешь и не изменишь: он едет на полигон! Как, что будет там, боялся об этом думать. Весь день он был занят делами. Помогал солдатам наводить порядок, а когда освободился, не вытерпел, приоткрыл тяжелую дверь.

Солнце катилось к горизонту. В окнах домов играло зарево, над стожками сена держались ореолы. Дул слабый ветерок, белогривой конницей стелилась по сугробам поземка. А где-то вдали стояли маленькие, с карандаш, телефонные столбы и шагали по степи, утопая в снегу, опоры высоковольтной линии. От степи веяло и ширью, и богатырской силой, и суровостью.

«А если бы поехать в Сибирь, куда-нибудь на Север», — подумал он и попытался представить тайгу, тундру, но понял, что его воображение бессильно вместить все то, что входит в понимание одного короткого слова — Русь. Какая это огромная, широкая и все новая и новая страна!

«Я должен, должен доказать Фролову, себе, что не зря прошли годы в училище, — подумал Виктор. — И почему не может понять этого Фролов? На станции, когда грузились, хмурился и будто не видел меня. Не доволен, что еду.

И все же ты, Витька, везучий. Помнишь, как ребята тебе завидовали на экзаменах? Самый легкий билет — твой. Легких-то не было. Старался, учил все. Но в лотерею везло. На вечерах призы выигрывал. А кто из выпускников первым на полигон едет? Ты, Анисин. Ох, Витька, если бы не командир! Ну как можно подвести такого человека! Нет, ни о чем больше не хочу думать, не хочу загадывать».

Анисин прикрыл дверь. Солдаты все еще устраивались на нарах, ходили по вагону, человек семь-восемь сидели вокруг «буржуйки», словно у ночного костра. Среди всех выделялся широкоплечий Уразов. Он был сибиряк, руки короткие, крепкие и мозолистые, точно корни столетнего дерева. Ходил вразвалку, медленно, но никого не было проворнее его при заряжании пусковой установки. Тут он преображался, входил в азарт, один за двоих с установкой справлялся, а потом весь расчет помогал ему собирать отлетевшие с одежды пуговицы. По натуре это был человек добрый, жалел слабых и помогал им, и солдаты любили его.

Вот и сейчас они слушали басовитый голос Уразова. Анисин сел рядом с ним.

— Мне бы, знаете, братцы, — продолжал он, — на тайгу разок взглянуть. Я ведь, как зверь, где родился, туда и тянет.

О чем, казалось, вести тут разговор: каждому домой хочется. Однако рядовой Зюзин был иного мнения. Он открыл дверцу и бросил в «буржуйку» березовое полено, сказал так, чтобы всем было слышно.

— Чалдон ты, Уразов.

— Что, что? — переспросил тот.

— Да не баси, слышу. Я говорю, чалдон. А чтоб было яснее, растолкую. Таких, как ты, я, знаешь, не первый раз встречаю. Еще когда в райкоме комсомола работал. Прибежит иной за путевкой, — дайте на север. Душа, мол, романтики просит. А хватит романтики — и домой. «Чего?» — спрашиваешь. Да вот, понимаешь, домой тянет. Где родился…

— Ты сам-то где был? — насупился Уразов.