Помоги проекту - поделись книгой:
Карлос упрекнул себя, что сказал «Евангелие», вместо того чтобы назвать имя Того, чьи слова и действия составляют содержание евангельских текстов. Ибо даже для этого притуплённого дряхлостью уха имя Иисуса звучало музыкой, и усыплённая ленью и инертностью долгой жизни душа наполовину проснулась, услышав благую весть о Его любви.
— Дорогой отец, — сказал он мягко, — я знаю, что Вам хорошо известны Евангелия, и Вы помните, что говорит наш Спаситель о тех, кто исповедует Его перед людьми, что и Он не постыдится признать их перед Отцом Небесным. И разве не стало для нас радостью каким-то образом проявить свою к Нему любовь, ведь Он прежде возлюбил нас и умер за нас.
— Да-да, мы любим Его, и Ему известно, что я хотел бы делать только то, что угодно Ему.
Позднее Карлос обсудил события того дня с более молодыми и более разумными братьями, в особенности со своим наставником фра Кристобалем и с другом фра Фернандо, и поразился тому, как дух вёл их переговоры, и его чувство благодарности относительно принятого ими решения ещё более возросло. Ибо тишина, которой тогда ещё радовались испанские протестанты, была так неустойчива и окружена угрозами. Она зависела от каждого члена общины в отдельности. Необоснованное бегство всего лишь одного участника богослужений Лосады могло быть достаточным, чтобы поднять тревогу и отпустить на церковь гончих, которые пока сидели на поводке. А что было бы, если бы бежали обитатели богатого и всеми уважаемого монастыря?
Над их головами на тонком волоске висел меч, и одного неосторожного слова или поступка было достаточно, чтобы он оборвался.
Глава XIX. Истина и свобода
Человек стоит более того, чем о нём думают. Он сорвёт цепи долгой дремоты и потребует вернуть Святое право быть свободным…
Хуан ещё никогда не был в такой растерянности, как после признания, сделанного ему братом. Брат, которого он всегда считал образцом доброты и благочестия, который в его глазах, увенчанный всеми академическими почестями, был освящён своим скорым принятием сана, этот брат признался перед ним в том, к чему он был научен относиться с величайшим презрением — в лютеранской ереси!
Но с другой стороны, Хуан не мог отказаться от надежды, что признание Карлоса, сделанное им в такой благочестивой и изысканной форме, окажется безобидным, абсолютно не противоречащим догматам церкви, осмыслением одной из не подлежащих сомнению истин. Может быть, его брат даже сделается основателем нового монашеского или братского ордена. Или, поскольку он так умён, он возглавит реформацию. То, что реформы были необходимы, мог признать каждый порядочный человек.
Потом Хуан вспомнил, что рыцарь де Рамена высказывался похоже, и тем не менее был отъявленным, настоящим еретиком-гугенотом.
Дон Хуан не был благочестив, но он был очень ревностным католиком, как и подобало кастильскому рыцарю чистейшей голубой крови, наследнику традиций древнего рода, который много поколений стоял на страже чистоты своих вероисповеданий. Он привык считать католическую веру равноценной рыцарской чести и безупречному имени, и потому считал её неотделимой от всего, что является предметом его благородной гордости.
Ересь же считалась чем-то пошлым и унизительным, она была к лицу евреям и маврам, жуликам и попрошайкам, она была делом заурядного, нечистого люда, и он считал их врагами своего народа. Еретиками были те, кто не верил в Бога, кто запятнал себя ложью, те, кого так охотно выслеживал и уничтожал «во славу Бога и святой девы» их любимый с детства Сид. Еретики праздновали Пасху по таинственным безбожным обычаям, которыми лучше не интересоваться. Они убивали (и вероятно поедали) детей правоверных христиан, они оплёвывали распятие и во время аутодафе их облачали в отвратительные желтые санбенито. Одним словом — от них пахло горелым.
Дон Хуан и его современники полагали, что смерть на костре не может быть сопровождаема даже облагораживающей мыслью, которая завуалировала бы весь её ужас. Костёр значил для него то же самое, что для наших далёких предшественников крест, то же, что для более поздних поколений гильотина, только смерть на костре была ещё большим позором. Поэтому против новой веры восставала не столько его совесть, сколько чувство собственного достоинства. Но после общения с рыцарем де Рамена его противоборство новой вере уже не могло быть слишком энергичным. Было очень важно, что первым протестантом, с которым Хуан имел дело, был храбрый рыцарь де Рамена, а не простой погонщик мулов. Этот рыцарь берёг свою честь так же, как любой кастильский аристократ и во внешних проявлениях своего благородного воспитания нисколько от него не отставал и это всё — таков уж он был — дон Хуан Альварес де Сантилланос и Менайя ценил куда выше, чем теоретические обоснования вероучения.
Это обстоятельство склонило его к тому, что он стал больше размышлять над убеждениями брата.
Когда через неделю Карлос вернулся в Севилью, к своей большой радости он нашёл Хуана готовым терпеливо и внимательно выслушать все его доводы. Молодой воин испытал на себе притягательную силу проповедей фра Константина, которого он на своём солдатском языке назвал «добрым товарищем». Используя благорасположение брата, Карлос читал ему выдержки из Нового Завета, объяснял содержащиеся в них истины, но, разумеется, был снисходительным к предубеждениям Хуана.
С каждым днём становилось заметнее, как Хуан присваивает себе «новые идеи», причём с гораздо меньшими трудностями и внутренней борьбой, чем это было у Карлоса. Хуан противопоставлял новой вере лишь предубеждения, и когда они были сломлены, всё остальное пошло легче. Что касалось размышлений, он, разумеется, во всём доверялся Карлосу.
Карлос был бесконечно счастлив, когда понял, что теперь может ввести его к Лосаде, как жаждущего и ищущего наставлений.
Внешне это время протекало спокойно и счастливо. В череде весёлых празднеств состоялось обручение Хуана с донной Беатрис. Он с детства верно любил её, теперь же его любовь была больше, чем когда-либо. Она была для него не мгновенной страстной вспышкой, но глубокой привязанностью, длящейся всю жизнь, поэтому он не забывал обо всём остальном, не оставался безучастным к другим впечатлениям и имел не меньше, но, пожалуй, больше восприимчивости ко всем облагораживающим влияниям, и сам стал мягче и спокойнее.
Карлос увидел в донне Беатрис разительную перемену, которая ещё яснее дала ему понять, как велико было его заблуждение, когда он считал её пассивную благодарность, которую она испытывала к человеку уделявшему ей внимание, за искреннюю любовь её женского сердца. Донна Беатрис теперь уже не была ребёнком. В день обручения на руку брата опиралась прекрасная женщина, и, оглядывая собравшуюся в её честь семью, держалась, как царица. На щеках её играл румянец, большие чёрные глаза сияли любовью и счастьем. Карлос мысленно сравнивал её с изящной тонкой работы алебастровой лампой, что стояла на инкрустированном столике в гостиной у тёти Катарины. Любовь совершила в Беатрис ту перемену, что и свет в лампе — прежде такая безжизненная, она вдруг осветилась изнутри мягким светом, который мог бы соперничать с красками утренней зари.
Затем последовало обручение донны Санчи с доном Белтраном Виваресом. Дону Балтазару удалось получить столь желанное место правительственного чиновника, и к его глубокому удовлетворению, он мог теперь пользоваться всеми благами и почестями, подобающими столь высокопоставленному лицу.
Венцом стечения счастливых обстоятельств для семьи стало рождение наследника у донны Инесс. Даже Гонсальво почувствовал благоприятные изменения своего здоровья, которые он приписывал искусству доктора Лосады. Если душа одарённого человека охвачена одной великой, над всем довлеющей идеей, это оказывает благотворное влияние на всё, чем бы он ни занимался. И пациентам доктора Лосады служило во благо то, что он, свободный от всяких предрассудков, занялся независимыми исследованиями. Эта так редко встречающаяся в его народе самостоятельность позволяла ему, хоть и с осторожностью, применять не признанные его коллегами лечебные средства. Меньшей похвалы, чем в случае с Гонсальво, доктор заслуживал в излечении раны Хуана, потому что, как только на неё перестали воздействовать всевозможными вредными снадобьями, природа сама стала быстро её заживлять.
Иногда Хуан высказывал пожелания скорейшего выздоровления Гонсальво, первопричиной которых было вовсе не человеколюбие или сострадание:
— Даю голову на отсечение, если бы он мог сесть в седло и удержать в руке меч, или хотя бы мог действовать рапирой без наконечника, ему пришлось бы скоро раскаяться в своих нахальных речах относительно тебя, Карлос. Но что может мужчина сделать с таким жалким созданием, кроме как оставить его в покое. Может, ему самому станет стыдно, хотя надежды мало, потому что при всём прочем он достаточно труслив для того, и пользуется тем, что на его выпады никто выпадом не ответит.
— Если бы он был в состоянии сесть в седло и удержать меч, ты бы увидел, брат, что его поведение и его речи чудесным образом бы переменились. Дурное расположение духа — следствие его постоянной боли, или, что ещё хуже, следствие его бессилия. Он мог бы совершать поступки, рисковать, жить, как живёт большинство мужчин, а он вот заточён в этих стенах, и если уж очень хорошо, может отойти от них на несколько сот шагов. Неудивительно, что заключённый в пещеру шторм порой воет и скулит, и если я это слышу, то испытываю слишком большое сострадание… Вот если бы он имел нашу счастливую надежду, Хуан.
— Из всех моих знакомых этот — последний, кто способен покаяться.
— Этого я бы не сказал. Гонсальво в глубине души очень добрый человек. А его озлобленность — следствие болезни. Ты знаешь, он несколько раз давал сеньору Кристобалю деньги для нуждающихся, а ведь их у него у самого немного.
— Это ничего не значит, он всегда был щедрым. Разве ты не помнишь, когда мы были детьми, он по малейшему поводу нас колотил, но когда у него были сладости и игрушки, всегда с нами делился, и даже лез в драку, если мы не хотели их брать. А старшие — те знали цену дуката ещё прежде, чем научились читать «Отче наш», они продавали и закладывали свои богатства, подобно голландским лавочникам.
— Да-да, так ты их и называл, и в следовавших за этим драках вёл себя с образцовой храбростью! Тогда как я приводил тебя в бешенство, умоляя соблюдать мир, — со смехом ответил Карлос, — но, мой брат, — добавил он уже серьёзно, — я часто спрашиваю себя, достаточно ли мы делаем при существующих обстоятельствах, чтобы поделиться найденным сокровищем со своими ближними?
— Я надеюсь, оно скоро будет принадлежать всем, — сказал Хуан, теперь продвинувшийся настолько, что крепко ухватился за своё право мыслить самостоятельно и всеми силами старался освободиться от духовного владычества священничества, — истина всемогуща и непременно одержит победу.
— В конечном итоге — да. Но перед этим может случиться многое, что с точки зрения смертных кажется поражением.
— Я думаю, что мой учёный брат, который далеко превосходит меня в мудрости, всё-таки неправильно понимает знамения времени. Чьи же это слова: «От смоковницы возьмите подобие, когда ветви её мягки и пускают листья, то значит, что близко лето». Сейчас на ветвях смоковницы везде появляются листья.
— Но могут быть заморозки.
— Как же ты всё видишь в мрачном свете! Ты вчера должен был сделать другие выводы, видя эти тысячи, что с благоговением, не дыша, слушали слово нашего фра Константина. Разве все эти тысячи не на нашей стороне, разве они не стоят за свободу и истину?
— Без сомнения, среди них есть последователи Христа.
— Ты всегда думаешь об отдельно взятых людях, вместо того, чтобы думать о родине. Ты забываешь, что мы — сыны Испании и относимся к кастильской знати. Разумеется, мы радуемся, когда здесь и там человек познаёт истину, но наша Испания! Эта прекраснейшая в мире страна! Страна победителей, её руки распростёрты до краёв земли! Одна рука придавила неверных в африканской крепости, другая доставляет ей золото и алмазы с далёкого Запада! Страна, которая ведёт свои народы путями открытий, её корабли владеют морем, армии — сушей. Разве она не найдёт дороги к прекрасному Божьему граду, разве не обеспечит себе прекрасного будущего в котором все от низшего до высшего признают истину, и истина сделает всех свободными! Карлос, мой брат, я не смею в этом усомниться! — в такой красноречивой и энергичной манере (если не сказать — высокопарной) Хуан высказывался очень редко. Но он страстно любил свою родину, и для её восхваления или её оправдания у него всегда находилось достойное слово. На эту его восторженную тираду Карлос ответил очень кратко:
— Господь в своё время усмотрит.
Хуан внимательно посмотрел на брата.
— Я думал, у тебя есть вера, Карлос! — сказал он.
— Вера?
— Да, такая, как у меня! Вера в свободу и истину! — он с нажимом произнёс эти слова «свобода и истина», вероятно полагая, что как скоро эти слова облетят мир, то им и завладеют.
— У меня есть вера в Христа, — негромко ответил Карлос.
В этих немногих словах каждый из братьев неосознанно обнаружил глубины своей души, и позволил другому заглянуть вовнутрь своего «я».
Глава XX. Первые признаки грозы
Уж заперты ворота, тщетна твоя мольба!
Быстро и бесшумно пролетали счастливые недели. Они приносили работу мыслям и сердцу, приносили разнообразные тихие радости. Для Хуана величайшим счастьем было постоянное общение с донной Беатрис, он старался сеять в её сердце семена учения, которое с каждым днём становилось для него всё дороже. Казалось, она была прилежной, подающей надежды ученицей, хотя при существующих обстоятельствах Хуан едва ли мог быть объективным судьёй.
Карлоса меньше занимали её успехи, он советовал брату быть сдержанней и осторожней в открываемых тайнах, которые она по своему недомыслию легко могла выдать тётушке и кузинам. Хуан же расценивал это как проявление присущей брату боязливости, хотя он настолько снисходил к его просьбам, что внушал донне Беатрис необходимость держать в тайне содержание их бесед на религиозные темы и оберегал её чувствительное сердце от таких выражений, как «ересь» и «лютеранство».
Но не подлежало сомнению, что сам Хуан благодаря наставничеству брата, Лосады и фра Кассиодоро значительно продвинулся вперёд. Скоро он стал сопровождать Карлоса в собрания протестантов, которые с восторгом относились к пополнению своих рядов. Открытая приветливость Хуана, его прямодушие, притягивали всех, хотя к нему и не относились с такой любовью, как к Карлосу относились те немногие, кто его хорошо знал — Лосада, дон Хуан Понсе де Леон и молодой монах фра Фернандо.
Отчасти из-за влияния друзей, отчасти из-за полученного в Алькале блестящего образования Карлос получил кафедру в богословском колледже, пробст которого, Фернандо де Сан-Хуан был убеждённым лютеранином. Место это было престижное, вполне достойное его социального положения и полезное уже тем, что дядюшка его убеждался, что молодой родственник занят делом, и не теряет своё время бесцельно. Но у Карлоса было много и других дел. Многие из искренних, но боязливых верующих, обеспокоенные отношением новой веры к старой, обращались к нему за советом, считая, что именно он способен его дать. Именно эта задача подходила дарованиям и характеру Карлоса. Выражать сочувствие, помогать в сомнениях — такое под силу только тому, кто сам их имел. Если кто-то имеет талант сказать обременённому доброе слово, то обязательно будут и те, кто жаждет его услышать.
Но был один момент, в котором мнения братьев расходились. Хуан видел будущее в розовом свете, таким, каким рисовала его неуёмная фантазия. Он считал, что испанцы уже готовы принять истину, и он с надеждой видел впереди обновлённое христианство, и его любимая Родина была в этом обновлении примером.
Многие из общины Лосады разделяли эти прекрасные, светлые, но столь обманчивые надежды, разделяли восторги, из которых они исходили и которыми питались. Но были и другие, которые не без содрогания радовались вестям о распространении лютеранства, которые приветствовали каждого нового единоверца с болью в душе, как украшенную для алтаря жертву. Они не могли не помнить о существовании святейшей инквизиции. Из очевидных многозначащих признаков они делали вывод — чудовище в логове начинает просыпаться. Если нет, то почему же из Рима поступили новые строгие положения о ереси? И прежде всего, почему епископ из Тарасоны Гонсалес де Мунебрега, известный как жестокий и неумолимый преследователь евреев и мавров, был назначен кардиналом инквизиции в Севилье?
Но в целом пока царили надежда и вера в лучшее, и может показаться невероятным, что в тени стен зловещей Трианы протестанты при открытых дверях, ни от кого не скрываясь, проводили свои богослужения.
Однажды вечером дон Хуан сопровождал свою невесту на празднество, от которого не смог отказаться. Карлос же пошёл на богослужение в дом Изабеллы де Баена, чтобы в совместной молитве с братьями получить подкрепление.
Дон Хуан вернулся поздно в прекрасном расположении духа. Он тотчас направился в комнату в башенке, где его ожидал брат, сбросил плащ и стоял теперь перед Карлосом, молодой и прекрасный, одетый в малиновый бархатный жилет с золотой цепью и шпагой на богато расшитом поясе, которая сейчас служила только для украшения.
— Никогда донна Беатрис не была так обворожительна, как сегодня! Дон Мигель де Санта-Крус не мог получить от неё ни одного ганца и выглядел так, будто сейчас умрёт от досады и зависти; а этот нахальный Луис Ротело! Я в скором будущем его поколочу, раз ничто другое не способно указать ему подобающее место! Он, сын простого идальго[2], осмеливается поднимать глаза на донну Беатрис де Лавелла! Что за наглость со стороны негодного мальчишки!.. но брат, ты меня не слушаешь, что с тобой?
Неудивительно, что он так спросил. Лицо Карлоса было очень бледно и на печальных глазах были заметны следы слёз.
— Большое несчастье, брат — сказал очень тихо.
— Какое же?
— Хулио арестован.
— Хулио? Караванщик, который перевозит книги и дал тебе Новый Завет?
— Да, он. Ему я обязан своим счастьем в этой жизни и надеждой на жизнь вечную.
— Ай де ми! Может, это неправда?
— Правда. Некий кузнец, которому он дал книгу, предал его. Пусть простит его Бог, если такое можно простить. Это было уже месяц тому назад, мы узнали только сейчас… и он теперь в заточении вон там.
— Кто тебе сказал?
— Все уже говорили об этом в собрании, когда я пришёл. Но я сомневаюсь, есть ли ещё у кого-то столько причин для печали, как у меня. Он мой первый наставник, Хуан! И теперь, — прибавил Карлос после долгого молчания, — теперь я уже никогда не смогу поблагодарить его за то, что он для меня сделал — во всяком случае не по эту сторону могилы.
— Для него нет надежды, — в глубоком раздумье произнёс Хуан.
— Надежда. Только на милость Божью есть надежда. Её не могут исключить даже мощные стены тюрьмы!
— Нет, благодарение Богу!
— Но эти долгие, горькие и страшные муки! Я попытался представить их себе — не смог. Я не решаюсь! И о чём я не решаюсь думать, он должен выносить…
— Он крестьянин, ты же благороден, это тоже что-то значит, — сказал Хуан, для которого узы братства во Христе ещё не уничтожили сословных различий.
— Но, Карлос, — спросил он вдруг с явным испугом, — он что, обо всём осведомлён?
— Обо всём, — спокойно ответил Карлос, — одного его слова достаточно, чтобы для всех нас зажглись костры. Но он этого слова не произнесёт. Сегодня ни одно сердце не трепещет за себя, мы все оплакиваем только его.
— В такой степени ты на него полагаешься? Это о многом говорит. Он в жестоких, дьявольских руках. Они вероятно будут…
— Замолчи, — перебил его Карлос с такой болью в глазах, что Хуан на полуслове умолк, — есть вещи, о которых можно говорить разве что перед Богом в молитве. О брат, молись за него, чтобы Тот, во имя Которого он так многим рисковал, поддержал его, и если можно, сократил бы его смертные муки!
— Конечно, намного больше, чем двое или трое соединяются в молитве за него. Но брат, не поддавайся отчаянию! Разве ты не знаешь, что каждое великое дело требует своих мучеников? Когда была одержана победа, ради которой ни один храбрый воин не сложил бы головы? Когда была завоёвана крепость, и никто не пал в проломе стен? Может быть, этому бедному крестьянину уготована слава, великая слава быть почитаемым во все времена, как святой мученик, смертью которого освящена наша победа. Высокая участь, воистину! Стоит за неё пострадать!
Чёрные глаза Хуана блестели, лицо горело восторгом.
Карлос молчал.
— Ты со мной не согласен, брат?
— Я думаю, Христос заслуживает того, чтобы мы страдали за Него, — сказал он, наконец, — и ничто не поможет нам, кроме Его присутствия, которое даёт нам наша вера… чтобы перенести такие нечеловеческие испытания, и не пасть… Пусть Он пребудет со своим верным слугой, когда всякая человеческая помощь и утешение будут от него далеко!
Глава XXI. На Гвадалквивире[3]
Там мой отец живёт — безвинно, беззаботно,
Недосягаем для руки злодея.
В следующее воскресенье братья присутствовали на богослужении во внутренних покоях донны Изабеллы. Из-за охватившей всех глубокой печали служение было более торжественным, чем обычно. Ровным голосом Лосада произносил мудрые, полные любви слова о жизни и смерти, о Том, Кто, являясь начальником всякой жизни, одержал победу над смертью для всех, кто на Него надеется. Потом он произнёс молитву — истинный ладан на алтаре перед престолом милосердия, который скрыт от взора молящихся всего лишь опущенной завесой. Но в такие часы сквозь завесу пробивается не один луч Господней славы.
— Не станем спешить домой, — сказал Карлос, когда с ними расстались друзья, — ночь так хороша!
— Куда же пойдём?
Карлос предложил свой любимый маршрут по оливковой аллее вдоль берега реки. Хуан оглянулся на одни из ворот.
— Зачем такой круг? — он пожелал пойти в противоположном направлении, — сюда намного ближе.
— Да, но этот путь менее приятен.
Карлос взглянул на брата с благодарностью:
— Ты хочешь пощадить меня? Этого не нужно. Я дважды был здесь, когда ты был приглашён с донной Беатрис… и на прадо Сан-Себастьян я тоже был.
Они прошли через Пуэрта-де-Триану по корабельному мосту, перешли на другой берег реки и медленно прошлись под мрачными стенами старой крепости. Тихие молитвы вознеслись из их душ за того, кто томился в этих стенах. Дон Хуан, который не принимал в судьбе Хулио равного с Карлосом участия, первым нарушил молчание. Он заметил, что примыкавший к Триане доминиканский монастырь имеет почти такой же мрачный вид, как и само узилище святейшей инквизиции.
— Я думаю, так выглядят почти все монастыри, — безразлично отозвался Карлос.
Скоро они оказались в тени тёмных, сказочных в ночном мраке олив. Месяц был в первой четверти и светил неярко, но большие яркие звёзды пронизывали своими лучами ночной воздух подобно фонарям и казались близкими, будто сошли с небес поближе к земле. Может быть, они были вестниками с высот, с которых они владычествовали над ночью, окутавшей землю? Какие они несли вести? Карлос всей душой отдался созерцанию чудесной фантасмагории. Его менее впечатлительному брату это не понравилось, долгое молчание стало для него тягостным.
— О чём ты думаешь? — спросил он.
— Мудрые будут сиять, как ясные небеса, и те, кто многих привёл к праведности, будут как звёзды…
— Ты думаешь об узнике Трианы?
— О нём? Да. И ещё о другом, которого мы оба очень любим. Я уже давно хотел с тобой о нём поговорить. Может быть, мы, как те дети, искали звезду на земле, а она вот — сияет на Господнем небе…
— Разве ты не помнишь с прежних времён, братишка, что я за тобой не поспеваю, когда ты начинаешь говорить аллегориями? Я прошу тебя, оставь звёзды в покое и переходи на язык простых смертных.
— Хорошо. Так какова же была задача, решению которой мы оба хотели себя посвятить?
Хуан попытался во мраке заглянуть брату в глаза:
— Иногда я боялся, что ты об этом уже забыл, — сказал он.
— Да я об этом никогда не забывал! У меня была причина — очень веская — не говорить с тобой об этом, пока я не получу уверенность в том, что ты сможешь меня понять.
Поделиться книгой: