Помоги проекту - поделись книгой:
К. Буслов
ПЯТЬСОТ ЧАСОВ ТИШИНЫ
М. Мысль, 1966
Дорога
…Это одна из самых притягательных для глаза картин— когда строят, когда прокладывают дорогу.
Многие, наверно, помнят, что творилось не так давно в. Москве на улице Чкалова — между Таганкой и Сыромятниками.
Узкая и горбатая, кое-где асфальтированная, а на большей части мощенная булыжником, грязненькая и прокопченная (ей бы впору и называться Черногрязской!), она была как инородное тело в стремительно-широкой магистрали — Садовом кольце, как черный ход, соединяющий две многолюдно-бурливые площади. Троллейбусам был не под силу подъем от Землянки к Таганке, поэтому популярный в столице кольцевой маршрут парадоксально «закруглялся» у Курского вокзала. Между Сыромятниками и Таганкой громыхали трамваи да вездесущие грузовики.
Этот полуторакилометровый отрезок уже давно всем нам мозолил глаза.
И вот за него взялись…
Началось с Таганки.
Не успели мы сообразить, что к чему, как от площади не осталось камня на камне. Она была разворочена, растерзана и словно выпотрошена. Я едва не написал «как после бомбежки». Но это было бы по. сути самой неверно: после бомбежки остаются мертвые руины, здесь же царил жизнеутверждающий строительный хаос. Но все-таки такой, что оторопь брала: черт подери, да в человеческих ли силах навести тут порядок!
Вскоре этот хаос потек вниз с Таганской площади к Землянке, к Яузе. Сносились дома и домишки правой стороны. Взламывалась мостовая, разбирались трамвайные пути. Все глубже становились котлованы и траншеи, сооружались какие-то громоздкие и замысловатые подземные коммуникации. Росли навалы земли, песка, камней, досок, труб, рельсов, железобетонных плит. Все больше вводилось в дело всякого рода машин — больших и малых, медлительных и шустрых. Лязгали и скрипели их неуклюжие сочленения. Экскаватор истово загребал грунт короткопалой лапой. Жгуче сверкало пламя электросварки, стучали пневматические молотки. В знойном городском воздухе, которым противно было дышать, пахло варом, известкой, железом. Выхлопные газы достигали угарной концентрации. А солнце жгло без всякого милосердия.
Помнится, еще весной дорожники перешагнули через Высоко-Яузский мост. Работы развернулись во всю ширь улицы.
К этому времени вид на Таганскую площадь изменился неузнаваемо. Отдаленная, она словно бы приблизилась, потому что поверх раздвинутой улицы, за Яузой, протянулся длинный, поднявший дорогу мост через Землянку. Перспектива замыкалась неким сооружением, напоминавшим шлюз, нижний бьеф которого начинал собой обновленную улицу. Плавность и закругленность линий, плоскости одна другую секущих конструкций, зеленовато-серый железобетон, еще хранящий свежесть замеса и словно бы тающий в увлажненной дымке, — все это навевало мысли об архитектуре будущего…
Домой я вернулся взволнованный. Из головы не шла есенинская строка:
Проникновенно добрые слова. И звучат как благое напутствие.
На моем письменном столе творилось при мерно то же, что на реконструируемой улице Чкалова: кипы бумаги, папок, книг, записных книжек, вороха газетных вырезок, карт, россыпь скрепок. Попадались даже камни… чусовские камни! Не меньший хаос царил и в этой вот бывшей рукописи, которая тогда называлась «По Чусовой на «Утке».
Писания мои подвигались туго: то одно застопоривало их, то другое. Не хватало чего-то подстегивающего. К тому же мы так легко отдаемся на волю привходящих обстоятельств!.. А не вызвать ли на соревнование строителей? Кто из нас раньше кончит: они или я? Ну-ка! Ведь когда ты давно и безнадежно (а может, безответно?) влюблен в дороги, самое милое дело — соревноваться со строителями дорог!
Затея мне нравилась. И… соревнование началось.
Ни одна живая душа об этом не знала. Но невинная хитрость явно мне помогла. Теперь я ходил к дорожникам не как зевака, а как заинтересованное лицо. И наблюдал за работами пристрастно, словно секреты высматривал, которые могли бы пригодиться и мне. И представьте, такие секреты были!
Строительство тонизировало меня и как бы ставило на боевой взвод. Напитавшись атмосферой труда, я спешил к своему столу.
I. «УТКА» И МЫ
Это была обыкновенная плоскодонка с самым пустячным водоизмещением. Сработали ее потомки некогда знатных слободских мастеров, тех, что в свое время строили огромные барки-коломенки, на которых сплавляли по Чусовой чугун, медь, хлеб и все прочее.
Не хочется обижать потомков, но приобретенная нами за тридцать пять целковых плоскодонка оказалась малоудачной вещью.
Ни тебе красивого изгиба бортов, ни легкости хода! Неповоротливая и упрямая, отчаянно противящаяся рулю посудина. Бревно бревном. Мы негодовали и чертыхались.
Проще всего — подвесить бы к ней мотор, так вот беда: в верховьях Чусовой на моторе не разлетишься — мели, подводные камни, забитые травой протоки.
А сколько попадалось нам в пути по-настоящему великолепных лодок — легких, ходких, послушных веслу. Но память о них так и исчезнет без следа, тогда как у нашей бокастой, тупоносой и неуклюжей посудины нашелся даже собственный летописец! В этом, видно, скрыт извечный курьез: веши, как и люди, получают почет и славу нередко по чисто случайным обстоятельствам. Надо только быть вещью везучей. Вещью, так сказать, отмеченной своим особым, пусть даже — «диким», счастьем. И все.
Впрочем, в недостатках нашей «Утки» таились и несомненные достоинства. Мы в этом убеждались потом не раз.
Руганная и переруганная, она покорно несла свой нелегкий крест. И кто знает, может, тогдашняя нелюбовь наша не более чем слова. Ведь не ругаем же мы ее сейчас, не хулим! Посудина все-таки была добротная. Не блистая легкостью и изяществом, она тем не менее послужила нам на совесть.
Нас было трое: Историк, Физик, Лирик.
Спросите, что нас свело?
Признаюсь честно: некоторый комплекс родственных отношений, а стало быть, и чувств. Лирик имел виды на сестру Физика, Историк доводился последнему чем-то вроде троюродного брата. Только и всего. Поскольку мы друг другу не опостылели до сих пор, то надеялись, что этого не произойдет и во время плавания.
…Если вы полагаете, что лодку свою мы назвали «Уткой» из-за ее неуклюжести, то ошибаетесь.
Лирик поначалу ратовал за то, чтобы ее назвать «Пегасом». Когда «Пегаса» отвергли, он так и посыпал, уж совсем беспринципно, новыми именами: «Космос», «Спутник», «Атом», «Вера», «Надежда», наконец «Гонорар».
— Это же всем и всегда по сердцу — гонорар!
Язвительный Физик, уже составивший представление о ходовых качествах нашей плоскодонки, посоветовал назвать ее «Тише едешь — дальше будешь».
Имя «Утка» было предложено Историком.
Оно не понравилось ни Физику, ни Лирику. Последний презрительно процедил:
— Зовут зовуткой, величают уткой.
Историку пришлось объяснить.
— Друзья! — сказал он, — Взгляните на эту карту. Вот река Утка, а вот Межевая Утка. Обе они притоки Чусовой. А вот города и рабочие поселки: Новоуткинск (в прошлом Утка Яковлева), Староуткинск (или, в прошлом, Старая Утка, а совсем в старину — Демидовская Утка). Затем есть Усть-Утка, Висимо-Уткинск. Даже нынешняя Слобода, откуда мы начинаем путь, некогда именовалась Уткинской Слободой. Немало здесь уток и в прямом, орнитологическом значении. Утки во всех, так сказать, смыслах и вариантах! Как видите, это слово на Урале в особом почете. И к нему — особое отношение. Будь у чусовлян герб, я не сомневаюсь: утка там красовалась бы в самом центре!
Есть люди, жребий которых всегда и во всем быть правыми. (Я считаю, нелегкий жребий!) К их числу принадлежал и наш Историк.
— Вы меня понимаете?
— Понимаем! — засмеялся Физик. — Как говорят французы: «Искусство бритья — это искусство намыливания!..»
Обмакнув палочки в вар, которым мы просмаливали лодку перед дорогой. Физик и Лирик, каждый на своем борту, поближе к носу, вывели это короткое, теперь уже несомненно историческое слово: «УТКА». У Физика буквы напоминали греческие, у Лирика получилась какая-то древнерусская вязь.
Из литературы мы вынесли представление о тяжелом и нелюдимом уральском характере. Об этом писали и Мамин-Сибиряк, и Бажов, и десятки других авторов. Не читай их, мы и не знали бы этого, потому что чусовляне — народ доброжелательный, отзывчивый, общительный и, я бы даже сказал, веселый. Нас бы никто обижать не стал, даже не плыви мы под эгидой утки. Но мы и не прогадали: на «Утку» всегда «клевало». Она явно затрагивала некие историко-этнические струнки, и это помогало найти общий язык. «Эй, там, на «Утке»!» — кричали, бывало, нам. Мы как бы приблизились к местному населению, на что, конечно, и рассчитывал наш дальновидный Историк.
Историк был худ, высок, угловат. Физик походил на лысоватого Есенина в роговых очках. А Лирик, кудрявый, растрепанный, напоминал Эйнштейна… словно в отместку. И с бритвой он был не в ладу, что дало Физику повод для экспромта: «Чем знаменитее, тем все небритее». Можно сказать: Лирик наш в общем и целом олицетворял собой типичного молодого поэта. Мне возразят, что определение лишено четкости: ведь в литературном мире возрастная шкала особая. Начните писать, начните обивать пороги редакций — и вас непременно зачислят в «молодые», даже если вам под девяносто. А сколько таких счастливцев, которые так и не сумели расстаться с этой вневременной молодостью! Встречается, конечно, и в ученых кругах, что у младшего научного сотрудника седая борода и стайка внуков. Нашему Физику это не грозило: будучи моложе Лирика, он уже носил высокое звание старшего научного сотрудника и скромно этим гордился..
И все же наш Историк больше нас всех был самим собой. Меня так и подмывает написать: «Это был серьезный человек в серьезном возрасте». Подобная рекомендация, я понимаю, способна навеять скуку. Однако «серьезный» Историк пришелся на «Утке» как нельзя более ко двору. Не будь его (вы это тоже скоро почувствуете), Физик и Лирик, верно, не получили бы от поездки и половины того, что получили.
Для Физика подготовка к путешествию свелась к тому, что он вооружился тремя фотоаппаратами, запасся пленкой, биноклем да кое-какими вещами из числа самых необходимых. Буквально накануне отъезда он устремился в картографический магазин на Кузнецком мосту, чтобы за гривенник купить там туристскую маршрутную схему «По Чусовой». Все это было уложено в ультрасовременный рюкзак с многочисленными карманами, ремешками, пряжками и клапанами.
У Лирика помимо авторучки и серии разнокалиберных блокнотов (куда предстояло записывать сказы, поговорки, частушки — ну и, конечно, собственные творения) имелся уникальный нож о тридцати предметах да набитый всяким несусветным барахлом вещмешок. Можно подумать, что Лирик впопыхах запихнул туда первое, что попалось под руку. Конечно, ему и в голову не пришло заглянуть хотя бы в энциклопедию на «Ч». (Товарищи, мол, знают, куда едем, зачем едем, не для чего еще и мне голову ломать!) Как тут не вспомнить пушкинского упрека, что-де «мы ленивы и нелюбопытны»?
Рюкзак Историка не был ни больше, ни увесистее наших рюкзаков. Но почему-то все необходимое оказывалось только у него. Он постоянно выручал и своих незадачливых компаньонов и встречавшихся туристов, в том числе женщин. Иголки и нитки, лезвия для бритья и пуговицы, салол и гомеопатическая мазь календула (кстати. неплохое средство при разного рода мелких травмах) — все это плюс многое-многое другое имелось у нашего основательного Историка.
Кажется, Паустовский сказал, что хороший путеводитель — это все равно что бесплатное путешествие. У Историка имелся и путеводитель, который мы величали то «лоцией», то «вадемекумом» и буквально не выпускали из рук, потому что в нем был подробно расписан весь маршрут с точным указанием мелей, подводных камней, капризов фарватера, с описанием скал, населенных пунктов и основных достопримечательностей. Историк, кроме того, запасся картами, туристскими схемами, а главное, был у него объемистый, убористо исписанный блокнот, откуда он черпал самые неожиданные подчас сведения. Вообще сведениями он был оснащен в еще большей степени, чем вещами.
Это он, именно он открыл нам глаза на то, что даже к заурядной развлекательной поездке надо готовиться.
Подумаешь, Чусовая! Что здесь Сверхособенного? Но чем точнее ты знаешь, что хочешь увидеть-услышать, тем откровеннее будет с тобой дорога.
Всякое путешествие совершается трижды: в воображении, в действительности и, наконец, в воспоминаниях. Не помню, чьи это слова, но сказано очень точно.
В подтверждение важности первого пункта — подготовки — можно привести такой случай.
Как-то перед Кыном, то есть примерно в середине пути, Историк сообщил:
— Сейчас мы выезжаем из Целинного края.
Физик и Лирик переглянулись. Как, целина на Урале? Интересно! А мы-то привыкли думать, что целина — это Казахстан, Алтай, а ближе — не бывает настоящей целины! Даже не подозревали, что отправляемся в столь романтические места. Особенно сокрушался Лирик, который, конечно же, не преминул бы «сыграть» на этом. Что он и сделал, но только задним числом…
Вот таких-то, довольно разных, и свела нас вместе судьба. Уж не намекала ли она, что лишь соединенные воедино, в один то бишь индивид, в единый характер, явили бы мы собой пример субъекта идеально гармоничного?! Возможно. Хотя не думаю, что нас следует причислять к каким-то бессмысленным осколкам…
А в общем у всех у нас все было впереди. Все. Констатирую это без ложной скромности. Историк, правда, успел выпустить несколько книг и брошюр. Но ведь книги историка для читающей публики — это не совсем еще книги. Другое дело книги поэта! Наш Лирик, увы, их только пока вынашивал… Я же сказал: у нас все еще было впереди — и книги, и слава, и титулы. «Люблю стариков, начинающих снова!..»
Предвижу вопрос: «А что, собственно, заманило вас на Чусовую? Почему именно на Чусовую?»
Лирику, честно говоря, было безразлично, куда направить свои стопы. Он не был поэтом с натурой землепроходца. Он жаждал первосортного кислорода, а еще тишины. И только. Все остальное его устраивало в любом варианте, хотя он и отрицал это.
— Мой сосед, — говорил он, — по долгу службы то на Камчатку летит, то на Южный полюс, то в США. И это, представьте, человеку в великую тягость! Кряхтит, стонет, жалуется. А я гляжу на него и завидую: какое счастье болвану! «Я много видел, многое не видел» — это из Луговского. Фраза как вздох. Бодливой корове нужны рога!
— Раньше путешествовали единицы, сейчас миллионы пришли в движение, — развивал он свою мысль. — Одни колесят из страны в страну, другие взбираются на горы, третьи покоряют пучины морские, четвертые ползают по пещерам, пятые переплывают океаны на плотах, шестые рвутся в космос… Я не должен отставать от своего лирического героя!
На первой странице записной книжки Историка было крупно выведено: «Как прекрасна жизнь, между прочим, и потому, что человек может путешествовать» (И. А. Гончаров). И — под этим: «Познание России — увлекательнейшая из наук» (М. Горький).
Из года в год — планомерно и неотступно — Историк двигался по Союзу, каждое лето «покоряя» очередную водную артерию. По его словам, «нигде так славно не отдыхается, как на воде — На Чусовой он прощался с европейскими реками, чтобы перебраться к сибирским.
Для Физика поездка на Чусовую связана с чисто семейными обстоятельствами. Если хотите, то был его ход конем в пику этим самым обстоятельствам.
Дело в том, что у Физика есть дядя, Афанасий Данилович, страстный рыбак, любитель природы ну и, разумеется. непоседа. Он много лет был одолеваем идеей — съездить на Чусовую, половить хариусов.
— Смотри, не возьму на Чусовую! — бывало, грозил он.
Или:
— Молодец, вот кого я возьму на Чусовую!
А какими словами расписывал Афанасий Данилович эту необыкновенную рыбу — хариуса! И красива она — полосато-перистая, большеглазая, и вкусна: ведь как-никак из семейства лососевых! И повадки у нее удивительные: хариус предпочитает студеную воду, поэтому живет по преимуществу в холодных притоках Чусовой, скапливаясь у перекатов: приходи, бери! Только взять не так-то легко: очень осторожная рыба. Питается хариус насекомыми, выпрыгивает из воды и хватает их. «Как начнут сигать вот этакие полуметровые красавцы — настоящая рыбья пляска! Балеруны! Непременно съездим на Чусовую!»
И это служило неплохим воспитательным стимулом, Поехать с Афанасием Даниловичем на Чусовую— в этом для нашего подрастающего Физика был предел мечтаний. Однако Чусовая все так и оставалась мечтой, с годами превращаясь в какую-то фата-моргану. На Амазонку, казалось, легче попасть, чем на Чусовую!
Время бежало. Афанасий Данилович объездил немало рек и речушек, выловил несметное количество всяческой рыбы, а на Чусовую, на хариуса, почему-то так и не съездил.
А чего проще: садись утречком на ТУ-104— и дело, можно сказать, с концом. Ты даже не успеешь налюбоваться медленно плывущей глубоко внизу, колесом разворачивающейся под серебристым крылом землей, похожей на слегка выцветшую топографическую карту, где преобладают рыже-бурые краски; не успеешь ты наглядеться и на сверкающие под солнцем, как арктические снега на необозримых арктических же просторах, облака (я никогда не видел арктических снегов, но думаю, что они именно такие)… Еще несколько минут полета — и вот те же облака, но уже в каких-то невероятных столбообразно вздыбленных нагромождениях. Поистине: облачный Урал над Уралом каменным! А самолет идет на посадку. И еще только полдень.
А из Свердловска до Чусовой, что называется, рукой подать.
Так и не сумев как следует свыкнуться с мыслью, что ты не дома, что оседло-служебные будни прервались на целый месяц (а это немало — месяц!), ты уже бултыхаешься в чусовской воде, смываешь дорожный прах.
Вот тут-то, ежели охота, можешь сквитаться и с Афанасием Даниловичем. «Ага, что! Не взял, не съездил, так я и сам с усам!»
Физик, выросший в тихом провинциальном городке, помнит, с каким энтузиазмом был встречен там первый трактор, какой диковинкой для них был не только самолет, но и батарейный радиоприемник. Класса до шестого он делал уроки при керосиновой лампе, а если не удавалось достать взамен вдруг лопнувшего новое ламповое стекло, то и при коптилке… Протекло чуть более четверти века, и теперь в этом городке, как и в тысяче ему подобных, круглосуточно сияет электричество, полным полно самых разнообразных машин, денно и нощно гудят над ним самолеты… Земные расстояния разительно сократились, государства и материки словно бы друг к другу приблизились. Такие места, как Урал, никто уже не считает далекими. Мальчишки теперь мечтают не об Амазонке, а о космических полетах, — вот куда переместились «дальние страны» Гайдара! И как-то боязно думать: а вдруг в один прекрасный день родная планета покажется нам маленькой и тесной, как однокомнатная квартирка!..
Лирик не делал секрета, что намерен привезти домой цикл чусовских стихов («Надо же оправдать дорогу!» — иронизировал Физик) или хотя бы заготовки к ним. Положившись на милость вдохновенья, он предавался ленивой созерцательности. Однако это надоело ему неожиданно быстро. За Староуткинском Лирик достал самописку, раскрыл блокнот и с того дня, уже не переставая, плел свое поэтическое кружево. 11 на него ничто не действовало, даже шпильки товарищей, которым это поэтическое шаманство изрядно порой досаждало: ведь вдохновленный Лирик не был способен ни на одно полезное дело, даже ложку, того гляди, пронесет мимо рта.
У Лирика была и такая еще надежда: записать никем еще не записанные до него частушки, песни, побасенки, а коль повезет, так и настоящий уральский сказ. Среди его трофеев попадалось кое-что небезынтересное. Но Историк раз за разом предупреждал: «Осторожней, это есть у Бажова!..» Никогда толком не читавший «Малахитовой шкатулки», Лирик мрачнел, падал духом и все глубже погружался в свои стихи. Попытки «хождения в народ» предпринимались им все реже…
Поскольку в состав экипажа «Утки» входили Физик и Лирик, то у нас разгорались и физико-лирические препирательства. Они перестали быть новомодными, однако своей злободневности, как показывает жизнь, все-таки не утратили. Помните эти строки Бориса Слуцкого, откуда все и пошло: «Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне»?
— В наше время стыдно не знать математики, физики, химии, — обронит, бывало, как бы между прочим Физик. — Даже если ты и служитель муз, все равно стыдно!
— Прошу извинить, почему же? — вежливенько осведомляется Лирик.
— Время такое! А поэтов, могущих соперничать в познаниях с Валерием Брюсовым, почему-то не так уж много…
— Но их стихи, надеюсь, могут соперничать со стихами Брюсова?
— Как сказать.
— А не иметь представления, что такое, например, ямб, не стыдно? — ставит контрвопрос Лирик.
— Нет, не стыдно!
— Так-таки и не стыдно?
— Не стыдно, ибо я все же имею об этом представление. А вот ты можешь сказать, какая разница между пи эр квадрат и два пи эр?
Почесав свою кудрявую голову Эйнштейна. Лирик чистосердечно признается:
— Не могу. Хотя проходили, сдавали…
— Я уж не спрашиваю насчет позитрона, нуклона!..
— И правильно, что не спрашиваешь! Я сам скажу: какая-то мелочь… в атоме, кажется, или в протоне… У меня об этом такое же представление, как у тебя о ямбе. Но обещаю тебе, дружище Физик: когда мне потребуется рифма к слову «эфедрон», я вспомню о позитроне!
— Кокетничаешь невежеством? Ты неоригинален. Один модный поэт в автобиографии написал: «Я до сих пор не мог. у понять, что такое электричество и откуда оно берется». Дескать, вот ты — широкообразованный, всезнающий читатель, а все же ты пешка, всего лишь поклонник моего таланта, и только А я. хоть и не шибко учен, — звезда, знаменитость, твой кумир! Старик Антокольский тоже, быть может, не умудрен насчет теории электричества, хотя — не думаю, но он признается в этом как поэт, а не как подвыпивший щелкопер!
Поделиться книгой: