Помоги проекту - поделись книгой:
– Мне совершенно удобно, – сказал Клавдий, уже готовый к любой катастрофе, которую она с собой привезла. – Пожалуйста, я слушаю.
– Вчера мне звонил герцог, – сказала Соня. – Видимо, не только мне. С условием, чтобы я не посвящала вас в содержание разговора.
Клавдий сжал зубы. Испокон веков государственная власть не имела права вмешиваться в дела Инквизиции, но вечно тянула руки – с переменным успехом; звонок куратору через голову Великого Инквизитора был негласным объявлением войны.
– Я очень ценю ваш выбор, – сказал Клавдий с подчеркнутой кротостью. – Уверяю вас: я полезнее герцога. И лучше помню оказанные услуги.
Она ухмыльнулась, расстегнула куртку, борясь одновременно с молнией и с пассажирским ремнем.
– Его интересовало мое мнение по поводу последних кадровых перестановок…
– Это не его дело, – не удержался Клавдий. – Его сиятельство окончательно потерял представление о реальности.
– Согласна, – Соня кивнула. – Но все гораздо серьезнее. Он расспрашивал меня об экспериментах с инициацией, которые якобы проводила ваша жена, и о действующей ведьме, которую Мартин привез с собой в Ридну…
Сзади взвыли сигналами сразу несколько машин: Клавдий очень неудачно перестроился в правый ряд.
– И кто же такой умный, что вовлекает государственную власть в отношения внутри Инквизиции, – пробормотал он сквозь зубы. – И кто такой одаренный, что хочет видеть меня своим врагом?!
– Я искренне удивилась, – тихо продолжала Соня, – так искренне, что он, кажется, пожалел, что завел со мной разговор… Я думаю, он прекрасно понял, что следующим моим собеседником будете вы.
– Вы ему льстите, он совершенно не так проницателен. – Клавдий выбрал место у тротуара, остановил машину и включил аварийную сигнализацию. – Вы сказали, он звонил не только вам? Это предположение или есть факты?
– Предположение, – медленно сказала Соня. – Но твердое. Возможно, он обзванивал всех кураторов… Или будет обзванивать в ближайшее время.
Щелкали, включаясь и выключаясь, аварийные огни.
– Ладно, – сказал Клавдий после паузы. – Экспериментов с инициацией не было. Исследования – были. Что касается той действующей ведьмы… это единственное в мире существо подобной природы, результат мутации, которую вряд ли получится повторить. Она исключение из правил, и я признаю, что ее надо легализовать… не только в Ридне, где Мартин просто поставил всех перед фактом… У вас ведь есть источники в Ридне, так? Вы узнали о ней раньше, чем позвонил герцог?
Соня, помедлив, кивнула:
– Я не поверила, если честно. Я не верю, что такое возможно.
– Соня, – сказал Клавдий, глядя в пространство, – знаю, вы отдали Альтице почти восемь лет. Вы привязались душой к этому округу, вы не хотели бы его ни на что менять?
– Очень трудно, – сказала она, передернув плечами, – привязаться душой к Альтице. Да, это мой округ, я там выросла… Но бесконечные грязные дороги сведут меня с ума.
– Есть позиция в Однице, – сказал Клавдий. – Море, солнце. Но не могу сказать, что это легкий округ.
– Почла бы за честь, – тихо проговорила Соня. – Вы знаете, в последнее время мы конфликтовали с Мартином, тем не менее я высоко ценю то, чего он добился в Однице. Это нелегкий округ, но это чистый округ. Без застарелых проблем.
– Девушку зовут Эгле Север, – сказал Клавдий. – Мы еще вернемся к этому разговору.
Дверь в дом стояла нараспашку, ледяной вечерний воздух заливался внутрь. Снаружи ползал по снегу луч фонарика, выхватывая из темноты то мертвого человека в проеме ворот, то брошенную двустволку, то ярко-сиреневую куртку женщины, сгорбившейся над телом.
Констебль потушил фонарик и вернулся в дом. Прикрыл дверь, сберегая тепло.
Васил Заяц, скованный наручниками, с бледным мокрым лицом, сидел на краю сундука. Вопросительно посмотрел на констебля, тот перевел дыхание:
– Дыра в спине – можно кулак просунуть…
– Хорошая пушка, – хозяин дома ухмыльнулся. – На медведя сгодится.
– Конец мне, – с тоской сказал констебль. – И тебе конец, и Ксане твоей, ты же не знаешь, кто это был и чей он сын…
– Знаю, – прошептал хозяин дома. – Еще как знаю… Не трясись, Лис, ты не того боишься. Он сдох. Инквизиция сюда не дотянется… Завали сейчас же ведьму. Пока она не очухалась и не убила нас всех.
Дверь в подвал по-прежнему была открыта, внизу еле слышно плакала девушка.
– Что же ты так с дочкой-то, – пробормотал констебль.
– Ведьмы. – Глаза хозяина нехорошо блеснули. – Дрянь, скверна, беда ходячая… Ксана на стороне ее прижила, не моя кровь… Сними! – он требовательно протянул скованные руки.
Констебль не двинулся с места.
– Очнись, Лис! – Хозяин дома говорил оглушительным шепотом. – Тебе здесь жить… у тебя семья, внуки… ты же сосед, мы свои… Скинем их с обрыва в озеро, вместе с машиной. Пусть потом ищут. Лед на трассе… Сколько таких случаев…
Констебль сглотнул, ни на что не решаясь, но уже зная, что решиться придется.
«Почини», – сказал Мартин.
Одна пуля проломила ребро у основания, другая вошла в позвоночник. Мартин лежал ничком, Эгле стояла над ним на коленях, время текло вместе с кровью на снег.
Селение Тышка сомкнулось вокруг – капканом. Каменным мешком. Поселок-убийца, поселок-кошмар. Весь долгий путь по горным склонам был дорогой на дно, во тьму, в смерть. «Почини», – сказал Мартин, но Эгле чувствовала свою невсесильность как проклятие. Мир полон зла. Чуда не будет.
Тускло поблескивал снег – матовое зеркало, и по нему бродили искры, будто что-то желая показать ей, подталкивая, подсказывая; Эгле посмотрела на свои ладони, покрытые кровью Мартина. И потом, словно оттолкнувшись от них взглядом, посмотрела вверх.
Над темными горами висели звезды – так много она никогда не видела. Ни разу в жизни; они были цветные. Бирюзовые, розовые, опаловые, изумрудные, желтые, синие, красные. Они смотрели на Эгле миллионами глаз – острых, хищных, печальных, насмешливых. Эгле показалось, что она волчица и, если завоет, – дыханием коснется неба.
Горячий воздух подступил к ее горлу. Эгле потянулась вверх, достигла звезд и зачерпнула, закрутила водоворотом, смешала, дернула на себя. Небо помутилось, звезды слиплись в единую массу, густую, как тесто, наполнили ладони и хлынули в Мартина – в развороченное мясо, в переломанные кости, в разорванные артерии.
Кусок свинца впился в ладонь – сплющенная пуля. И еще одна, раздавленная о его позвоночник. Две смятые пули покатились на землю, звезды падали, как вертикальный столб света, пот заливал глаза, кровь Мартина заливала снег…
Дверь дома открылась. На пороге стоял человек, полный страха и заряженный смертью.
Васил Заяц просто боролся за свою жизнь.
Не суд его пугал и не приговор. Не долгий срок, который, скорее всего, получит его жена за убийство младшего Старжа; не судьба сына, который теперь сядет, а ведь собирался жениться весной. Не участь дочери-ведьмы… ее-то, пожалуй, стерва и пощадит, единственную. Он хорошо помнил, как подхватывает человека вихрь, как потом роняет на дорогу. Чуть выше подкинуть – костей не соберешь.
Жена взяла двустволку из сарая. Но, кроме двустволки, хранился еще карабин в доме. Васил Заяц был охотником с отрочества и предпочитал крупную дичь.
Ведьма стояла на коленях над трупом инквизитора. Казалось, она воет, как волчица, только вместо воя расстилалась жуткая тишина, а вокруг – Заяц разинул рот – вокруг совсем не было снега, как если бы ведьма растопила его в радиусе пяти шагов или разметала, будто взрывом.
Инстинкт велел ему бежать, уносить ноги, но Васил Заяц понимал, что далеко не убежит. Нет; он должен встать и посмотреть своей смерти в лицо, а потом поднять карабин, упереть в плечо и не промахнуться, потому что выстрел будет только один.
Тот, кто стоял на пороге, источал теперь азарт: так бывает, что жертва становится охотником. Эгле знала, что, если обернется и посмотрит на свою смерть и оставит Мартина одного на долю секунды, – все будет напрасно, Мартин никогда не поднимается с талого снега. Она должна закончить работу до того, как человек на пороге выстрелит.
Она шарила ладонями в ледяной космической пустоте: последние цветные огни пытались спрятаться, закатившись за облако. Звезд не хватало. Мартин не дышал. Эгле с каждой секундой все безнадежнее понимала, что опоздала, что взялась за непосильный труд, что надорвалась и сейчас потеряет сознание, и тогда эти люди ее добьют.
Темнело небо. Сгущались тучи. Не осталось ни одной звезды…
Васил Заяц прежде никогда не стрелял в людей. Одно дело – забить камнями беспомощную «глухую» ведьму, на первый взгляд неотличимую от обычной девушки. Другое дело – стрелять в действующую; Васил Заяц не имел понятия о том, что из десяти пуль, выпущенных в ведьму, две попадают в цель, семь или восемь – в свидетелей, но если стрелку не повезет и он изберет мишенью по-настоящему мощную флаг-ведьму – пуля к нему вернется.
Грохнул выстрел из охотничьего карабина.
Человек на крыльце перестал существовать вместе со страхом, яростью и азартом. Звук выстрела был как прикосновение бича, Эгле почувствовала мгновенную боль – но и толчок, который подстегнул ее, прояснил сознание и добавил сил. Она потянулась, хватая последние звезды в прорехах туч, выдаивая небо уже до крови, переливая кровь – в Мартина, чувствуя, каким горячим сделалось его тело, кажется, воздух дрожит над ним, как над костром.
На крыльцо выскочил констебль – сгусток страха и растерянности, с фонариком склонился над темной грудой на крыльце; Эгле не смотрела на него.
Констебль в ужасе закричал.
Мартин закашлялся и пошевелился.
Эгле трясущимися ладонями ощутила мокрую, горячую, разорванную в клочья ткань пальто. Мартин дышал.
На секунду ей показалось, что ее застрелили секунду назад, что она парит над землей и видит Мартина внизу и он жив.
Мартин повернулся на бок, из широко открытых глаз уходила муть. На смену ей накатывало потрясение; несколько секунд Эгле и Мартин молча смотрели друг на друга.
Вернулись звуки: далекий собачий лай. Хлопанье дверных створок. Осторожные шаги по снегу – это соседи, пришли спросить, кто стрелял. Сейчас здесь соберется половина селения Тышка.
– Март, – шепотом сказала Эгле. – Нам надо отсюда… уходить.
После встречи с Соней Клавдий вернулся во Дворец Инквизиции. Человек, которому он перезвонил еще с дороги, прибыл через час – хотя добираться ему было далеко, из районного центра провинции Вижна. Не иначе, служебный автомобиль летел по трассам под мигалкой, и обыватели в ужасе думали, что ведьмы возобновили нашествие.
Он вошел в кабинет Клавдия – двухметрового роста, баскетболист-любитель, с жутким шрамом от виска до подбородка; шрам можно было косметически откорректировать, если бы его носитель заботился о таких мелочах. Август Сокол, в прошлом хороший оперативник, теперь – с администраторским опытом, два года был заместителем Сони из Альтицы, получил травму на посту, провел три месяца на грани жизни и смерти, сумел выжить и восстановиться, в том числе и на баскетбольной площадке. Клавдий много лет мысленно держал его в резерве; во время «ведьминой ночи» в Вижне этот человек великолепно проявил себя – и как оперативник, и как стратег. Со временем, конечно, власть испортит его, но это будет потом, а надежный союзник требовался Клавдию сегодня.
– Да погибнет скверна, – пробормотал баскетболист, переступая порог. Он понятия не имел, зачем его вызвали с такой степенью срочности, и у него были, похоже, нехорошие предчувствия.
Клавдий уставился на него – не тратя времени на деликатность, выискивая приметы депрессии или тревожности, определяя текущий психологический статус визитера; баскетболист замер посреди кабинета, позволяя Клавдию делать свое дело, не сопротивляясь и ни о чем не спрашивая. Идеальная реакция.
– Садитесь, – сказал наконец Клавдий. – Прошу прощения, что без предисловий… Вы ведь знаете специфику округа Альтица, не так ли?
Они стекались со всего поселка. То и дело тренькали звонки мобильных телефонов. Толпа собиралась вокруг констебля, под мутным фонарем, – люди переговаривались, переглядывались, поглядывали на черный инквизиторский автомобиль у забора – хорошо, что окна были совершенно непрозрачными снаружи.
Окруженный односельчанами, констебль все больше оживал, напитывался уверенностью и, вероятно, с каждой минутой по-другому помнил события. Констебль был частью этого мира. Мартин и Эгле – чужаки. Люди продолжали собираться, настороженные, напуганные, злые. Местные, укорененные в этих лесах, соседи, чьи семьи жили бок о бок веками. Слухи, раздуваясь, как пламя на ветру, носились над головами.
Васил Заяц так и лежал на крыльце, мертвой хваткой стиснув карабин, пуля из которого неизъяснимым образом попала ему в живот. Его сын, все еще в наручниках, стоял над телом, непонимающе глядя перед собой, будто отключив сознание. Вокруг охали, ахали, хлопотали, звонили по телефону, вытягивали шеи, водили огнями фонариков.
Мартин допил воду из пластиковой бутылки, облизнул губы, откинулся на спинку пассажирского кресла:
– Прости. Я привез тебя в змеиное гнездо. И сам подставился, как ребенок. И подставил тебя.
– Как ты? – шепотом спросила Эгле.
Он через силу улыбнулся:
– Ничего, прекрасно… Если, конечно, это не предсмертное видение.
– Не видение, – сказала Эгле. – Как ты себя чувствуешь?!
– Живой, – пробормотал он с некоторым сомнением. – Девчонку нам не забрать теперь, не дадут.
– К лучшему, – сказала Эгле. – Ее мать скоро объявится. А папаша-тюремщик больше никогда ее не запрет… Март, это я его убила?
– Поехали, – сказал Мартин. – Пока нас не зажарили на паре смолистых костров.
Эгле завела машину – инквизиторский автомобиль слушался беспрекословно, будто признав ее право держать этот руль. Толпа заполнила дорогу впереди, загораживая проезд; Эгле, закусив губу, медленно тронула машину.
– Не нападай, – тихо сказал Мартин. – Ни в коем случае.
Эгле кивнула, сжав зубы, по сантиметру продвигаясь вперед.
Бампер почти уперся в шеренгу односельчан, крепких мужчин и женщин, глядящих очень недобро. Они не собирались никуда уходить. Эгле помнила, как Ивга обратила толпу в бегство несколькими выстрелами, но с тех пор многое изменилось: эти больше не разбегутся. Они будут стрелять в ответ. Пощады ждать не приходится.
Но и Эгле не станет щадить. Эти люди еще не заплатили ей за дыру в спине Мартина, за море его крови, за тоскливый ужас, когда небо черное, звезд не хватает, а Мартин все еще мертв…
За долю секунды они почуяли ее намерение и метнулись в стороны. Вдавив педаль в пол, взвыв мотором, Эгле вылетела на заснеженную улицу буколического поселка и едва вписалась в поворот.
Она остановилась в том же месте, где Васил Заяц с товарищами пытались казнить Ивгу. Снова пошел снег. Дорогу заметало. Эгле притормозила у обочины. Мартин посмотрел вопросительно.
– Раздевайся, – велела Эгле.
– Зачем?
– Затем, что я так сказала.
– Штаны снимать? – спросил он с подчеркнутой кротостью.
Она помогла ему избавиться от дырявого пальто, провонявшего порохом и тяжелого от впитавшейся крови, отстегнуть кобуру, стащить рваный свитер и мокрую липкую майку; работал мотор, остывший салон уже почти нагрелся.
Поделиться книгой: