Помоги проекту - поделись книгой:
Есть еще пара параметров китайской стратегии, отраженных в принципах дзюдо, хорошо известных Владимиру Путину. Наблюдение за собой, наблюдение за другими (противниками) и за окружающей обстановкой, помноженное на тщательное обдумывание, позволяет получить инициативу. В трактате Сунь-цзы используется понятие
Мудрый стратег не мнит себя демиургом реальности, не поддается соблазну считать себя тем, кто своими действиями определяет «начала и концы», мысли и поступки людей, будь то союзники или противники. Он не управляет внешними событиями и не ограничивается реакцией на них, а следует за ними. «Знающий полководец, — говорит Сунь-цзы, — побеждает как раз благодаря действиям противника, что бы тот ни предпринимал». Но здесь надо помнить, что это «следование» не имеет ничего общего ни с пассивностью, ни с простым реагированием. «Как раз наоборот, — пишет Малявин, — следование у Сунь-цзы сопряжено с владением инициативой и даже способностью опережать, упреждать его действия»[45].
Ну а теперь самое время привести пример того, как арсенал китайской стратегии проявляется в действиях Путина. В сентябре 2013 года весь мир знал, что в Вашингтоне уже принято решение о проведении военной операции в Сирии по ливийскому сценарию. Владимир Путин и многие другие лидеры государств мира были против силового сценария американцев, но, как казалось, остановить набравшую агрессивную инерцию военную машину США невозможно. И тут внезапно ситуация перевернулась. Перевернул ее Путин, но, что важно, источником изменений стали сами США. Так, 8 сентября во время пресс-конференции в Лондоне госсекретаря Джона Керри американская (!) журналистка задала «дежурный» вопрос: «Что еще может сделать правительство Башара Асада, чтобы избежать военного удара?» Госсекретарь саркастически заявил: «Асад мог бы передать международному сообществу абсолютно все имеющиеся в Сирии химические вооружения в течение следующей недели, однако он, разумеется, этого не сделает». Вот он, второй шаг противника с попыткой захвата, во время которого, используя его собственную энергию, противника можно вывести из равновесия и… бросок. Так Дзигоро Кано, только нащупывая способы победить более мощного соперника, нашел и апробировал на Кенхикего Фукусиме главный принцип дзюдо. И эта аналогия не осталась незамеченной, в том числе умными американскими аналитиками. Известный «специалист по Путину» Фиона Хилл[46] тогда написала: «Если взять в качестве метафоры любимый вид спорта Путина — дзюдо, то можно сказать, что российский лидер провел против Барака Обамы удачный бросок».
А дальше Путин показал, что значит владение «потенциалом обстановки» и стремительный удар «накоротке», не дающий противнику возможности уклониться. В тот же (!) день министр иностранных дел Сергей Лавров заявляет: «Если установление международного контроля над сирийским химическим оружием позволит избежать военных ударов, Россия немедленно включается в работу». Предложение было тут же передано министру иностранных дел Сирии, который находился в Москве (!), и уже на следующий день он заявил, что правительство Асада готово на реализацию российского плана. Учитывая, что Вашингтон сам (!) увязал готовящийся военный удар против правительства Асада с возможностью реального применения последним химического оружия против собственного населения, Обаме ничего не оставалось, кроме как поприветствовать инициативу Москвы и свернуть подготовку военной операции. Вот что значит владение «потенциалом обстановки» и предварительное внимательное, избыточное изучение обстановки. Некоторые наблюдатели сказали тогда, что Путин с американцами «играл с двух рук», но так мы далеко зайдем. Хотя, впрочем, сегодня многие в США заходят еще дальше, и я вполне могу себе представить такое заявление, например, нынешних представителей Демократической партии США: Путин все подстроил! Он лично шантажировал американского президента, запугал Джона Керри, КГБ подкупил американскую журналистку и т. д. Именно поэтому сирийский министр иностранных дел «ждал» в Москве, а Асад в Дамаске «сидел на проводе» вместе со своим правительством. Да и Китай уже заранее отправил в поход морские суда, которые вместе с российскими должны были принять на борт сирийское химоружие. Это сейчас западные СМИ создали из Путина образ (китайский, кстати) «дракона, сокрытого в облаках». А тогда видный американский конгрессмен, глава комитета по разведке Майк Роджерс просто признал: «Путин играет в шахматы, а мы — в крестики-нолики». Но и этого признания недостаточно. Только позже американцы поймут (если поймут), с кем на самом деле они «играют». Этот очерк как раз призван отчасти открыть им глаза.
Понимая, что для раскрытия темы «Большая стратегия Путина и китайские стратагемы» потребуется написать целую книгу, и покидая в этом очерке стратегические традиции Поднебесной, хочу еще раз привести главные принципы этой древней китайской науки или искусства. Итак, побеждать надо без (или до) войны, а если приходится воевать, надо уклоняться от генерального сражения, делая упор на маневры, чтобы ослабить и утомить противника. Для того чтобы побеждать без войны, надо использовать дипломатов и шпионов. Дипломатия и разведка нужны, чтобы, во-первых, получить избыточную информацию о противнике и обстановке, а во-вторых — ослабить противника изнутри. Принцип Сунь-цзы: «Самая лучшая война — разбить замыслы противника; на следующем месте — разбить его союзы; на следующем месте — разбить его войска». И тут — на этом принципе Сунь-цзы — стоит сделать «последнюю остановку» в Китае, потому что здесь мы можем увидеть еще один важный параметр большой стратегии Путина. Итак, «лучшая война — разбить замыслы противника». В качестве примера следования этому принципу можно рассматривать приведенную выше историю с химоружием в Сирии и, как следствие, разрушением замысла США провести военную операцию против Дамаска и занять ключевое и доминирующее положение в регионе Ближнего Востока. Для раскрытия второй части принципа Сунь-цзы — «разбить его союзы» — хочу привести две стратегии из древнего трактата «Тридцать шесть стратагем». Девятнадцатая стратагема называется «Вытаскивать хворост из-под очага» и звучит так:
«Не противодействуй открыто силе врага,
Но ослабляй постепенно его основу.
Толкование: вода закипает под действием силы, и эта сила — сила огня. Огонь — это сила ян, заключенная в силе инь, и она так велика, что до огня нельзя дотронуться.
Хворост — это опора огня, от которой огонь берет свою силу. Он дает жар, но сам по себе не горяч, и его можно без труда взять в руки.
Так можно понять: даже если сила столь велика, что не подпускает к себе, возможно устранить ее опору»[47].
Империя США базируется на финансово-экономической и военной мощи — это огонь. Бороться с ним в начале XXI века Россия не могла. Другое дело — «хворост», то есть ресурсы, которые питают финансово-экономическую и военную мощь Штатов. Ресурсы можно попытаться «вытащить из-под очага», не обжегшись. Здесь главное было понять, что именно является ресурсом империи, причем во времени, а именно: какие ресурсы нужны, чтобы построить империю, и какие — чтобы ее сохранить. Когда Путин осознал, что одним из основных ресурсов для сохранения гегемонии США является их престиж и авторитет, стратегия стала очевидной. Стало понятно, какой хворост можно и нужно было вытащить из-под очага, не обжигаясь, то есть не выходя на прямую конфронтацию с противником и не доводя дело до генерального сражения. Тут как раз нужны дипломатия, разведка и спецоперации, чтобы подорвать престиж чужой империи и при этом не вызвать прямого ответного удара.
Давайте посмотрим, как эта стратагема трактуется в древней и таинственной «Книге Перемен» («
Невольно вспоминается образ воды у даосского мудреца Лао-цзы: будучи субстанцией мягкой и податливой, вода совершенно не поддается сжатию. Из «Дао дэ цзин»: «Искривленное сохранит себя в целости, согнутое станет прямым, ущербное станет полным, обветшавшее станет новым». Такой лозунг мог бы использоваться в России в начале 2000-х годов как обещание и надежда. То есть способность склониться перед внешней силой, кажущийся отход на самом деле подготавливает победу. Как тут не вспомнить само определение дзюдо как «гибкого, мягкого пути» и притчу, которую рассказал в свое время — более ста лет назад — сам Дзигоро Кано: «Зимой врач Акаяма Широбеи прогуливался по саду и любовался заснеженными вишнями. Как-то Акаяма заметил, что толстая ветка не выдержала тяжести снега и сломалась. Зато маленькая, гибкая веточка все гнулась, гнулась к земле, но не сломалась. Снег соскользнул с нее, и она, целехонькая, выпрямилась вновь. Увидев это, Акаяма воскликнул: “Сначала поддаться, чтобы потом победить!” Его слова относились к приемам борьбы, над созданием которой он трудился»[49].
При этом, «наступая на хвост тигра», самому надо вести себя как «змея с горы Чаншань» у Сунь-цзы, о которой говорили: «Если ее ударить по голове, она бьет хвостом; если ее ударить по хвосту, она бьет головой. А если ударить ее посередине, она бьет одновременно головой и хвостом». Как показывает этот пример, накопленный «потенциал обстановки» позволяет ответить на любой удар противника — и притом всегда асимметрично. США в 2014 году совершили против России фактически акт прямой агрессии на Украине (госпереворот в Киеве) и получили молниеносный и асимметричный «удар головой» в Крыму. В ответ на санкционную войну Путин — опять же асимметрично — ввел ответные санкции, которые нанесли удар по главному союзнику США в Евроатлантике — Евросоюзу, спровоцировав тем самым появление еще одной трещины в монолитной, казалось бы, позиции Запада.
И опять вспоминаем о «вытаскивании хвороста из-под очага» и о престиже империи как о ресурсе для ее сохранения. В дополнение к этой стратагеме приводятся слова из книги «Воинское искусство Вэй Ляо» (III в. до н. э.):
«Мои люди не могут бояться двух вещей одновременно.
Иногда они боятся меня и смеются над неприятелем.
Иногда они боятся неприятеля и смеются надо мной.
Тот, над кем смеются, потерпит поражение.
Тот, кого боятся, одержит победу…»
Так давайте ответим на вопрос: кого боялись и над кем смеялись в конце 90-х годов? Над США или над Россией (Ельциным)? А кого боятся и над кем смеются сейчас?..
Планомерный подрыв престижа империи США на протяжении всех двадцати лет (а в последние годы и прямая дискредитация мифа об их всемогуществе (Сирия, Венесуэла)) происходит, как учили древние китайские стратеги, сам собой, без прямого участия России. Путин только помогал осознать то, что и так представлялось очевидным.
Самый яркий пример — ситуация накануне начала агрессии США против Ирака. Прекрасно понимая, что решение о вторжении Вашингтоном уже принято и предотвратить войну не удастся, Путин все-таки отправляется в большое европейское турне. И в результате на пресс-конференции в Париже вместе с ним будущее вторжение осуждают лидеры Евросоюза — главного союзника Штатов, в том числе по блоку НАТО — Германия (Герхард Шредер; замечу, что Меркель, в то время председатель Христианско-демократического союза, уже тогда выступала на американской стороне) и Франция (Жак Ширак). Войну это не остановило, но, во-первых, оставило «рубец» в памяти и европейцев, и американцев, а во-вторых — существенным образом снизило легитимность агрессии США в глазах именно западного (!) сообщества. И не будем забывать, что именно тогда Жак Ширак высказался про «младоевропейцев», которые с энергией, достойной лучшего применения, поддержали США: «Они упустили шанс промолчать». И тем самым была сделана еще одна трещина во взаимоотношениях «старой» и «новой» Европы.
Ключевую роль в подрыве престижа и авторитета США сыграла, конечно, Мюнхенская речь Путина. Не являясь поклонником нумерологии, не могу тем не менее не отметить, что пришел к власти и объявил стратегию реванша Путин в 2000 году. В Мюнхене буквально «взорвал» сознание западного истеблишмента в 2007 году. Крым воссоединился с Россией в ответ на американскую агрессию на Украине в 2014 году. То есть каждые семь лет Путин поднимает Россию на следующую ступень к ее законному месту в числе мировых держав-лидеров. Ждем 2021 года? Новой «Ялты» и нового «Бреттон-Вуда»? Вот что значит настоящий план. Вот что значит «оседлать время», как говорили про мудрых стратегов в Китае в древности.
Итак, Мюнхенская речь — это то, о чем впоследствии напишут не только в российских учебниках, но и в европейских, китайских, японских, ближневосточных и даже американских. В последних напишут, что с этого путинского «иду на вы!» начался закат американской империи. Путин произнес вслух и на весь мир то, о чем уже говорили, но шепотом тысячи политиков, публицистов, историков и экспертов по всему миру, даже изредка в США. Говорили о своем недовольстве имперским давлением со стороны Соединенных Штатов — наглым и бесцеремонным. Говорили об упрощенчестве и прямолинейности в политике, свойственных этой молодой нации, на которую с нескрываемым недоумением и даже с некоторой снисходительностью смотрели народы, насчитывающие многие сотни, а то и тысячи лет своей истории. А ведь по отношению к этим народам спесивые «новые римляне» вели себя как менторы. Все эти недовольные голоса сливались в гул, уже довольно громкий, но еще не артикулированный на мировых площадках — никто не хотел выходить на авансцену.
Недовольство народов создавало тот «потенциал ситуации», о котором писали в древности китайские стратеги, и этот потенциал разрядился в импульсе Мюнхенской речи Путина. Конечно, импульс был радикально усилен тем, что говорил это лидер ядерной державы, способной уничтожить Штаты. Эта правда, изменившая мир, прозвучала в нужном месте (тот же Мюнхен, где западные лидеры развязали руки Гитлеру, теперь стал местом, где Путин предложил связать руки новому претенденту на мировое господство — США) и в нужном формате: главное послание в речи — отказ Штатам в праве быть мировым жандармом — был перенесен с периферии политической жизни в самый ее эпицентр и поэтому прозвучал как удар грома. Все присутствующие в зале понимали, что Путин говорит правду (даже Меркель). Они и сами об этом говорили, только шепотом и «под одеялом». А потом, после Мюнхенской речи, Путин стал для мировой политики настоящим «драконом, сокрытым в облаках» — тем, кто единственный способен противостоять давлению США и глобалистской «элиты». Началась поистине демонизация Путина. «Дракон» на секунду показался из облаков, нанес молниеносный удар, обнаружив себя, и снова скрылся. Но после этого все, что происходило «плохого» с США, Европой и вообще с Западом, приписывалось уже Путину, разгоняя его образ до планетарного масштаба. И тем самым — эффект обратной петли — подрывая свой собственный авторитет и престиж своего глобализационного проекта.
А Путин следовал за реальностью, накапливая «потенциал обстановки» и ждал, когда можно будет нанести США и Западу следующий удар — ход, завершающий эту «партию» и начинающий новую. Ждать пришлось более 10 лет. Этот удар был нанесен 1 марта 2018 года, когда Путин объявил о создании Россией гиперзвукового оружия. В результате этого «удара» была обнулена попытка США получить стратегическое преимущество над Россией путем создания глобальной ПРО. Американцы сами — впервые (!) в своей истории почувствовали себя уязвимыми, и без шанса предотвратить угрозу.
Тем временем мы наблюдали, как рассыпался казавшийся монолитным западный блок. Напомню пунктиром: разлад в Евросоюзе: Испания — Каталония; Великобритания — Шотландия — брексит; конфликт между Центральной/Северной Европой и Южной — Греция; конфликты ЕС со странами, отказывающимися принимать мигрантов, — Италия/Венгрия/ Польша и др.; тлеющие конфликты между Германией и Польшей, Польшей и ЕС, Великобританией и ЕС, Венгрией и ЕС; кризис политики мультикультурализма; кризис с мигрантами. Путин ориентируется на двусторонние связи с европейскими странами через личные отношения с лидерами (Шредер, Ширак, Берлускони, потом более молодые Вучич, Курц, Макрон и др.), поддерживает оппозиционных глобалистскому мейнстриму евроскептиков (Франция, Германия, Италия, Австрия и др.). Разлад между США и Европой: от «желтых жилетов» до торговых войн, а до этого — скандалы с прослушкой (спасибо Сноудену, который в Москве, а «с Дона выдачи нет»). Разлад в США: Трамп, межэлитные войны и начало «перестройки»; «имперский» кризис, антивильсонизм и т. д.
А в это время «дракон, сокрытый в небесах» читает «Тридцать шесть стратагем», включая девятнадцатую: «Вытаскивать хворост из-под очага». Или четвертую: «Спокойно ждать, пока враг утомится». Или девятую: «С противоположного берега наблюдать за пожаром». А когда скучно, то тринадцатую: «Бить по траве, чтобы вспугнуть змею».
И тут мы переходим к самому интересному. Несмотря на то что Путин блестяще освоил весь арсенал китайской стратегии и изучил основанную на последней философию дзюдо, он все-таки не китаец. Путин родом из другой традиции, и это очевидно для всех. Я говорю, разумеется, о православной цивилизации, а значит, русской по факту и византийской по происхождению. Для того чтобы проиллюстрировать различие, приведу две истории. Первая — из биографии основателя дзюдо Дзигоро Кано. Вторая — из жизненного опыта самого Владимира Путина.
Как-то шел Дзигоро Кано домой по мосту и на него напали двое бандитов: «Отдавай все, что у тебя есть!» Кано снял кимоно. Они увидели, что оно старое, и вернули, не понравилось. Спрашивают: «А в сумке у тебя что?» Кано достает три пирожка и говорит: «Этот тебе, этот ему, а этот мне!» — и разошлись они с миром. А ведь Дзигоро Кано был таким мастером, что без усилий мог обоих бандитов скинуть с моста. Это еще раз подтверждает слова Кано: «Предотвращенная схватка — это выигранная схватка». В этом вся философия дзюдо. Но двух пирожков из трех мастер Кано лишился. А если бы они предназначались его маленьким детям?
В 2015 году Владимир Путин, разъясняя суть военной операции против террористического ИГИЛ[50] в Сирии, сказал: «Угроза террористических ударов в России… была и есть, к сожалению. Вот мы не предпринимали никаких действий в Сирии. Что заставило террористов нанести удар в Волгограде на железнодорожном вокзале? Просто их человеконенавистническая ментальность, борьба с Россией как таковой». И вывод: «Еще 50 лет назад ленинградская улица меня научила одному правилу: если драка неизбежна, бить надо первым». Как говорится, вот вам и дзюдо, но помноженное на ленинградскую улицу. Своя культурная традиция расставляет иные акценты даже в том случае, если человек погружен в чужую, сколь бы она ни была привлекательна, традицию.
Поэтому пройдя — через дзюдо — школу восточной стратегической мудрости, Путин все равно остался русским человеком, воспитанным в русской культурной традиции. В результате поиски стратегического образца, модели, продолжились, благо было где искать. Что могло стать мотивом для поиска другого образца? И почему, на мой взгляд, в итоге Путин вернулся к истокам православной цивилизации — Византийской империи? Для этого надо ответить на простой вопрос: чем отличаются большие стратегии в Китайской и Византийской империях? Ответ на этот простой вопрос, конечно, очень сложен, но я хочу предложить свою версию: в отличие от Китая, у Византии была миссия, причем не только для самой Византии, но и для всего мира. Эта миссия — спасение. Именно в этом, в осознании своего миссионерского призвания Россия считает себя преемницей Византии; самоопределялась как Третий Рим, потом как центр тяжести и равновесия в мире во времена Священного Союза («концерт великих держав»). Но и в XX веке, после падения православной Российской империи, Россия не отказалась от своего миссионерского призвания — таков был идейно мотивированный Третий Интернационал. На самом деле и сегодня Россия предлагает миру идею спасения, уже в качестве «Третьей империи» и в совершенно новых обстоятельствах. Однако для того, чтобы иметь возможность исполнить миссию, Россия должна была вернуть себе ту роль и то значение, которые вообще делают возможным разговор о миссии. Именно на достижение этой цели и одновременно условия была направлена большая стратегия Владимира Путина.
Обнаружить византийскую стратегию как образец для Путина не составило труда. Во-первых, при известном интересе Путина к истории, спускаясь по столетиям к истокам нашей цивилизации, он неизбежно должен был прийти в Константинополь просто потому, что это единственный путь. И восточные (Золотая Орда), и западные (Европа) влияния были поздними наложениями. При складывании Российского государства именно Византийская империя на протяжении нескольких веков оказывала решающее воздействие на материальном, институциональном и, главное, духовном уровне[51]. Кроме самостоятельных исторических разысканий на византийскую стратегию мог навести Владимира Путина его постоянный собеседник Владыка Тихон (Шевкунов), который сам занимался изучением византийских государственных практик и даже выпустил нашумевший фильм «Падение Империи. Византийский урок», который многие наблюдатели восприняли именно как указание на источник стратегических знаний, причем без ссылок на тысячелетнюю разницу во времени[52]. Можно с уверенностью говорить о том, что Владимир Путин фильм видел и обсуждал, так что византийские стратегии тоже оказались для него рядом.
Тут можно сказать, что когда Путин обратился к византийскому стратегическому наследию, то его ждал большой сюрприз. Я приведу несколько базовых положений византийского стратегического арсенала, и вы сами увидите, в чем сюрприз:
• всеми средствами избегай войны, но всегда будь к ней готов;
• делай особый упор на разведку, чтобы разрушить замысел противника;
• избегай генерального сражения;
• заменяй крупномасштабную битву маневрами для получения стратегического преимущества;
• разрушай союзы противника, чтобы изменить соотношение сил;
• старайся переманить союзников противника на свою сторону путем подкупа: самые дорогие «подарки» дешевле, чем война[53];
• чтобы избежать потерь, подтачивай моральную и материальную силу противника;
• проявляй терпение и настойчивость («Спешить некуда: если покончено с одним врагом, другой наверняка займет его место, ибо все постоянно меняется… Одна лишь империя вечна»[54]).
Очевидно, что основные параметры стратегий Китая и Византии не просто похожи, но даже в высокой степени совпадают! И это тем более поразительно, ведь, насколько известно историкам, между Китайской и Византийской империями практически не было культурных обменов, они носили единичный и случайный характер. Ученые монахи, а тем более образованные военные из одной страны в другую не ездили, византийских книг в Китае и китайских — в византийских собраниях обнаружено не было. Более того, геополитическое, как мы сказали бы сегодня, положение Древнего Китая и Византии было абсолютно разным. Если Китай был геополитически закрытым, даже изолированным (основной военный опыт был приобретен в эпоху Борющихся царств, то есть во время междоусобных войн), то Византия была открыта всем ветрам, находилась на перекрестке цивилизаций и тысячу лет воевала с внешними врагами. Причины такого совпадения — предмет особого рассмотрения. Нас же интересует здесь тот факт, что, обнаружив предельно близкий с цивилизационной, культурной и даже религиозной точки зрения образец, Путин смог без труда совместить на его основе восточный и западный стратегический арсенал со всем их своеобразием.
При таком совпадении основных параметров стратегий Китая и Византии нам нет необходимости описывать их повторно на византийском материале. Но зато есть большой смысл в том, чтобы рассказать о некоторых особых сторонах большой стратегии Византийской империи, ее отличиях от римской, которые оказали значительное влияние на большую стратегию Путина. Во-первых, надо отметить, что своим происхождением отличная от римской византийская стратегия была обязана геостратегическому положению империи: Византия почти всегда воевала на нескольких фронтах. Более того, Восточная римская империя была гораздо уязвимее, чем Западная. На протяжении восьми веков Византия постоянно подвергалась нашествиям из евразийских степей, с Иранского плато — родины империй, со Средиземноморского побережья и из Месопотамии, попавшей под владычество ислама, и, наконец, из стран Запада, который вероломно напал на своих единоверцев, захватил и разграбил Константинополь в 1204 году. Для сдерживания завоевателей военной силы было недостаточно, так как на место одного врага приходил новый, а византийское войско в каждой битве несло потери, которые было все труднее компенсировать. Если мы вспомним аналогию Клаузевица, который уподобил войну поединку борцов, то в случае с Византией эта аналогия выглядит так: византийский борец в результате долгого и трудного поединка одерживает верх над противником и тот покидает ринг, но на его место тут же выходит следующий борец со свежими силами и новой тактикой; византийский борец справляется и с этим противником, но на его место выходит третий, опять же со свежими силами и, возможно, еще более сильный и опасный и т. д. Понятно, что поражение византийского борца в таких условиях — вопрос времени. Но Византийская империя просуществовала в таком режиме почти тысячу лет и значительный период считалась первостепенной державой ойкумены. В основании этой выносливости лежит как раз большая стратегия, выработанная в Византии не от хорошей жизни.
Отражение новых врагов чисто военными средствами становилось невозможным, так как восточной части империи не хватало ресурсов. Окончательно «количественный» подход был исчерпан уже при нашествии гуннов Атиллы. В сравнении с единой Римской империей прошлого Византия полагалась не столько на военную силу, сколько на всевозможные способы убеждения — от создания союзов и запугивания врагов до разрушения коалиций противника. Кроме тех, в основном связанных непосредственно с войной стратагем, которые я уже привел выше, византийская большая стратегия опиралась на некоторые невоенные и даже нематериальные основания. Это религиозное и культурное самоотождествление, престиж, авторитет, дипломатия и т. п. Рассмотрим те из них, которые важны для характеристики большой стратегии Путина и работают по сей день.
В отличие от Рима, Константинополь — Новый Рим — считал себя центром христианского мира и наследником античной культуры. И такое самоотождествление было для Византийской империи стратегическим преимуществом не только потому, что создавало империи историческую глубину преемственности, но и потому, что задавало определенный вектор развития. Византия имела осознанное призвание, и это призвание было позитивным — содействие христианизации и просвещению известного мира во имя спасения. Такое самоотождествление помимо материальных дивидендов позволяло византийцам чувствовать свою высшую правоту в противостоянии с любым противником и создавало для империи — особенно для правящего класса — запас прочности и стабильности. Стабильность — одно из ключевых определений тысячелетней Византийской империи. Во многих отношениях. Как и сегодняшняя Россия в представлении Путина, Византия следовала срединному пути и была уравновешивающим фактором тогдашней ойкумены. Хочу напомнить девятнадцатую стратагему из древнего китайского трактата, а точнее — ее толкование в «
Хотя с точки зрения самоотождествления как стратегического преимущества Путину, конечно, труднее, так как Российская империя создавалась (!) не только как многонациональная, но и как многоконфессиональная[56] (на сегодняшний день в России представлены все мировые религии, и они все для России — коренные). Поэтому объединительный принцип Путин предложил другой — традиционные ценности, которые, как он сам все время повторяет, у этих религий по большей части совпадают. Опора на традиционные ценности как элемент самоотождествления укрепляет образ России в мире как острова стабильности в хаосе постмодернистской распущенности и нравственного релятивизма, превращаясь тем самым в стратегическое преимущество.
Что касается престижа, который все современные авторы отмечают как важный параметр стратегии, то в Византии ему придавали огромное значение, особенно с учетом того, что «в отличие от войска или золота престиж не расходуется при использовании»[57]. Столица империи поражала воображение даже тех послов, купцов и паломников, которые приезжали не из степных юрт, а из больших городов того времени вроде Рима, Дамаска или Иерусалима. В Константинополь как в культурную и религиозную столицу ехали люди со всех концов известной ойкумены (а еще в надежде на карьеру, титулы или золото), а потом разъезжались по городам и весям и «рекламировали» столицу христианской империи. Двор императора манил к себе всех, кто надеялся «приобщиться» к власти. «Тот, кто хоть раз увидел и испытал жизнь при дворе, не отказывался от нее добровольно», — пишет Эдвард Люттвак (книга «Большая стратегия Византийской империи», глава «Использование имперского престижа»). И продолжает: «Но прежде всего там было постоянное присутствие власти, магнетизм которой в той или иной степени чувствуют все, а презирают лишь те, кто лишен всякого доступа к ней»[58]. Тут Люттвак, который сам поработал в высоких кабинетах имперской Америки[59], пишет как представитель именно этой новоявленной «империи». Более того, автор проводит прямую аналогию с современными США: «В современном Вашингтоне даже способные люди соглашаются занимать низкооплачиваемые должности в Исполнительном управлении президента ради непосредственной близости к средоточию власти, даже если им едва ли удастся увидеть президента живьем в течение целого года. Удостоверение сотрудников Белого дома часто, как бы по забывчивости, носят с собой вне службы, то и дело размахивая им у всех на виду»[60]. Однако тут я с Люттваком поспорю. На самом деле, не умаляя вопроса о дизайне власти[61], дело было не в пирах, подарках и представлениях, царивших при дворе императора Византии, и не в мелком тщеславии. Здесь целесообразнее говорить о близости к центру принятия решений, которые касались всей обозримой ойкумены — уже не только многонациональной, но и полирелигиозной. И неважно, что решения, принятые при дворе или самим императором, не были обязательными для всех, особенно за пределами империи. Статус и престиж Нового Рима это не умаляло. Важно то, что все сильные мира того в разных частях ойкумены, принимающие решения, которые могут иметь последствия не только для них самих, но и для соседей — близких и дальних, были вынуждены учитывать мнение Константинополя. Будь то Рим или Багдад. Особенно это касалось вопросов войны и мира, а также межгосударственных торговых договоров, которые сами зачастую становились причиной войны или мира. Таким образом, имперский престиж работал на статус Византии как мировой державы того времени и в тех пределах.
Собственно, сегодня Путин тоже активно использует престиж как часть стратегического арсенала. Даже в том, что касается трансляции образов. Кремль, который производит неизгладимое впечатление на гостей как центр власти; Москва как мировая столица; Петербург как европейская столица России; Казанский Кремль как образ империи; мечеть в Грозном как символ государственного единства и религиозной терпимости и равноправия; Владивосток как ворота России в Тихоокеанский регион и т. д. Отдельной строкой здесь стоят возрожденные Путиным или при Путине монастыри и храмы — в первую очередь Валаамский и Новоиерусалимский монастыри. Особая история в этом образном ряду — Сочи и Крымский мост. Но главное, конечно, не в дизайне власти и не в продвижении образов, а в создании таких ситуаций, когда именно в России принимаются решения, которые сущностно важны — без преувеличения — для всего мира.
И наконец, о самом главном параметре большой стратегии Византийской империи, которым воспользовался Путин при реализации своей большой стратегии, — о дипломатии. Сошлюсь еще раз на Э. Люттвака, писавшего об «изобретении новой византийской стратегии, в которой прямое использование военной силы для разгрома врага стало уже не первым инструментом государственной политики, а последним»[62]. По большому счету ставка на дипломатию была вынужденной мерой. Византийской империи не хватало ресурсов для того, чтобы воевать раз за разом и на всех фронтах. Именно поэтому византийцы научились создавать непропорционально высокую мощь из малых сил, помноженных на силу убеждения (дипломатию) и собирание обширных сведений о близких и дальних «партнерах» (разведку). Такая стратегия стала возможной в результате изменения глобального позиционирования Византии — Восточной римской империи — в окружающем мире. В отличие от единой Римской империи, которая считала себя не только центром цивилизованного мира, но и всем этим цивилизованным миром, за пределами которого жили «варвары» — люди без имен, без лиц, без истории и тем более без права на собственное мнение. Так вот, Византийская империя считала себя одним из центров полицентричной ойкумены, в которой свое место занимали другие империи, национальные государства и народы. В этом смысле Рим монологичен, линеен и прост, в то время как Византия полифонична, нелинейна и обладает сложностью как особым сущностным признаком: сложность в сложном мире. В этом отношении Россия Путина — прямой потомок Византийской империи. Разумеется, Византия тоже считала себя единственной в своем роде, но эта уникальность скрывалась внутри и не приводила к спесивому высокомерию по отношению к другим.
В целом развитие византийской дипломатии стало свидетельством признания Другого и уважения к нему. Это проявилось даже в византийских трактатах, например у Константина Багрянородного в его собрании «О церемониях византийского двора», в котором по отношению к каждому послу — от язычника-славянина до мусульманина из Халифата — были выработаны не просто вежливые, но учитывающие их национальную и вероисповедную самобытность формулы. Вообще через дипломатов и разведку византийцы впервые проявили искренний интерес к тем, кто жил рядом с ними и не очень. Именно этот интерес и уважение к Другому позволили Византии состояться, во-первых, как многонациональной империи, а во-вторых — создавать такие союзы и коалиции, которые помогли продержаться под натиском врагов тысячу лет и которые мы сегодня назвали бы сетевыми альянсами.
Известный английский историк русского происхождения Дмитрий Оболенский ввел даже в свое время термин «византийское содружество наций», под которым понимал содружество прежде всего православных народов Восточной Европы, Балкан, евразийских степей и Северного Причерноморья, включая Древнюю Русь. «Эта общность, — пишет Оболенский, — воспринималась жителями Восточной Европы главным образом как некий единый православный мир, признанной главой и административным центром которого была Константинопольская Церковь. Политические, юридические и даже культурные черты этой общности различались менее ясно. Хотя правители сознавали, что византийский император обладал большой властью над Церковью, к которой они принадлежали, что он был конечным источником закона и что его авторитет выходил за политические границы империи, они были озабочены тем, чтобы отстоять свои претензии на национальный суверенитет, и потому, вероятно, не считали необходимым или хотя бы желательным устанавливать свои отношения к нему с какой-либо определенностью»[63]. Не менее симптоматично отношение к этому «содружеству» и в Константинополе, по версии Оболенского: «Византийцы, со своей стороны, полагая, что политическая организация этого мира является частью божественного порядка, видимо, не чувствовали необходимости глубоко размышлять о подлинном механизме международного сообщества»[64]. Можно сказать из дня сегодняшнего, что Византия, с одной стороны, создавала ситуативные коалиции для обеспечения безопасности империи, а с другой — свободные объединения народов и государств, построенные по сетевому принципу на основе общих ценностей: тысячу лет назад — это православие, язык и культура; сегодня — традиционные (консервативные, направленные на сохранение стабильности, устойчивости и равновесия) ценности, которые у каждого народа разные, но в своем ядре у всех почти одинаковые.
В этой связи приходится признать, что Византийская империя создала такие модели организации своего собственного и окружающего ее пространства и такую стратегию этого строительства, которые более чем востребованы в сегодняшнем мире, особенно для России. Трудно тут не согласиться с Владыкой Тихоном (Шевкуновым), автором фильма «Падение Империи. Византийский урок», где главное слово — урок. Собственно, этот очерк о том, что Владимир Путин — верховный правитель России — это понимает.
Отдавая себе отчет в том, что темы, поднятые в этом очерке, требуют каждая отдельного и обстоятельного рассмотрения, подведем краткий итог разговора о византийских истоках стратегического арсенала Путина. Уязвимое геостратегическое положение и дефицит ресурсов для ведения постоянных войн на всех фронтах подвигли Византийскую империю к расширению стратегического арсенала за счет дипломатии, а также к включению в пространство стратегического действия всей обозримой ойкумены — от Северной Африки до Скандинавии, от Пиренейского полуострова до Прикаспийских степей. Это существенно расширяло для империи набор сценариев в каждый текущий момент реализации большой стратегии. Именно поэтому, а также потому, что в основании византийской стратегии находилась православная вера и, соответственно, формулировалась миссия, Византия стала образцом и источником вдохновения для большой стратегии Путина.
Стратегический талант Путина, использование им максимально широкого арсенала стратагем из разных культур в такой же мере радует нас, в какой приводит в замешательство его западных «партнеров». У Путина мы видим в основе своей византийскую стратегию, которая потом получает западную (линейную, рассудочно-логичную) интерпретацию, — и этот завершающий стратегический ход (несоответствие действия и языка описания) вводит западных «партнеров» в ступор, а иногда наводит на них мистический ужас перед «драконом, сокрытым в облаках». Американцы и европейцы думают, что с ними ведет большую игру «европеец» Путин («немец в Кремле»), а на самом деле большую игру ведет «Лис Севера», как назвал Наполеон Кутузова, и истинно византийский стратег, прошедший факультативно китайскую и западную школу. Немудрено, что западные политики регулярно удивляются тому, что Путин раз за разом выигрывает партии, притом что у него на руках до недавнего времени всегда были более слабые карты.
* * *
В заключение этого очерка необходимо отметить еще два принципиальных момента. Первое: как и обещал, я попытался расшифровать большую стратегию Владимира Путина, определить ее параметры и основные источники стратегического знания, прояснить большие цели. И вот как раз в отношении последнего есть одна недосказанность. Дело в том, что цель, которую поставил себе Путин с приходом к власти (как я уже писал в статье «Россия на рубеже тысячелетий», опубликованной 30 декабря 1999 года), достигнута. Путин смог обеспечить стране те почти 20 лет на сосредоточение, которые просил в свое время и не получил Петр Столыпин. И Путин использовал это время предельно эффективно, за очень короткий (с исторической точки зрения) срок восстановив для России статус великой державы и вернув ее в первый эшелон государств мира, превратив в один из важнейших центров принятия решений. Более того, во время исторического выступления 1 марта 2018 года Путин показал, что у России есть еще время, так как на обозримый срок она обеспечила себе стратегическую безопасность. Но тогда возникает вопрос: а что теперь?
Я вспоминаю реакцию писателя Захара Прилепина на последнюю прямую линию Путина. Прилепин тогда сказал, что все было хорошо и правильно, но чего-то явно не хватало: большой идеи. Так что с этой большой идеей? Ее больше нет? И тут мы оказываемся на развилке. С одной стороны, есть полное ощущение, что еще ничего не закончено и что большая стратегия Путина, как в китайских стратагемах, определена не только далекоидущим планом, но и неким предельным замыслом, превосходящим все наличные понятия. Что это может быть? Переустройство мира, «новая Ялта» и «новый Бреттон-Вуд»? Укрепление Большой Евразии и создание мегарегиона от Северного Ледовитого океана до Индийского и от Атлантического до Тихого с Россией в центре? Гадать сейчас не буду, пусть это станет темой для следующего очерка, быть может, футурологического. Однако скажу, что сейчас, после достижения поставленной самому себе и России цели, Путин, скорее всего, обратится к «тылу», нарастающие процессы в котором могут сорвать любые следующие цели и достижения России в мире.
Накануне того дня, когда я должен был сдавать материалы этого сборника в издательство, Владимир Путин выступил на заседании Валдайского дискуссионного клуба. Меня очень порадовало, что многое из того, что я написал и сегодня, и десять, и даже более пятнадцати лет назад, созвучно убеждениям Путина. Значит, мои многолетние исследования личности и взглядов нашего президента не прошли даром. Приведу здесь одну цитату из выступления Путина, которая прямо попадает в резонанс с тем, что я здесь написал о Византийской империи и отличии ее от Римской: «Поэтому без системности мирового порядка не обойтись. Но нужна, безусловно, и гибкость и, добавлю, нелинейность, которая означала бы не отказ от системы, а умение организовать сложный процесс исходя из реалий, что предполагает способность учитывать разные культурно-ценностные системы, необходимость действовать сообща, переступая через стереотипы и геополитические шаблоны. Только так можно эффективно разрешать задачи на глобальном и региональном, да и национальном уровне».
Второй момент касается миссии, о которой я уже несколько раз высказался и которой в этом сборнике посвящены несколько материалов, изданных мною более десяти лет назад. Вот что сказал на Валдайском форуме Владимир Путин, подтверждая то, о чем я писал ранее (лекции «Идеология партии Путина» в этом сборнике) и даже раньше (критика идеологии «Единой России» в этом сборнике): «Россия с самого начала, кстати говоря, ее создания, формирования — это многонациональная, многоконфессиональная страна. В известном смысле это страна-цивилизация, которая органично впитала многие традиции и культуры, сберегла их своеобразие, уникальность и при этом сохранила единство, что очень важно, — единство живущих в ней народов. Мы этой гармонией самобытности и общности судьбы народов Российской Федерации очень гордимся и очень этим дорожим. Для нас очевидно, что многообразие внутри государства — это норма. А она учит и терпению, и терпимости в подлинном смысле этих слов — как способность понять и принять разные точки зрения, традиции, уклад, а не навязывать свою модель в качестве аксиомы. Думаем, что этот наш опыт может быть полезен многим нашим партнерам»[65]. Это ровно то, что я писал о миссии в лекциях «Идеология партии Путина», ссылаясь на «Пушкинскую речь» Ф. М. Достоевского: «Способность к устроению мирного рядомжительства разных народов и разных религий, не раз продемонстрированная Россией за ее тысячелетнюю историю, есть не только вклад России в мировую культуру, но и миссия. Русская цивилизация может продемонстрировать миру такой образ будущего, в котором народы — оставаясь самими собой, сохраняя свое национальное своеобразие и традиции — живут в мире и согласии (вопреки процессу глобализации, который “ведет” западная цивилизация, в отличие от русской)».
Поразительно, но даже про «концерт народов» я писал десять лет назад в своих лекциях. А сегодня о «концерте культур, традиций и государств» говорит Путин: «В свое время говорили в XIX веке о “концерте великих держав”. Сегодня пришло время поговорить о глобальном “концерте” моделей развития, интересов, культур и традиций, где звучание каждого инструмента важно, незаменимо и ценно. И чтобы “музыка” исполнялась без фальши, без какофонии, а, наоборот, звучала гармонично, важно учитывать мнение и интересы всех участников международной жизни. Повторю: именно между самостоятельными, суверенными государствами могут выстраиваться по-настоящему взаимоуважительные, прагматичные, а значит — предсказуемые и прочные отношения».
Значит, пока будем обустраивать наш «тыл» и прежде всего «тыловую экономику», а объявление новых еще более амбициозных целей, я думаю, не заставит себя ждать. А если заставит, мы снова с Божьей помощью возьмемся за «расшифровку».
Путин начал строительство империи нового типа, организованной по сетевому принципу
ПРЕАМБУЛА-2019
В прошедшем внешнеполитическом году многие темы достойны отдельного упоминания, но по итогам хотелось бы сделать некоторые обобщения, поскольку, на мой взгляд, именно прошлый год стал переломным во внешней политике России. Переломным по самому большому счету. Некоторые политологи заговорили даже о «русской дипломатической революции», подразумевая под этим, правда, всего лишь «драматический по своему масштабу и потенциальным последствиям прозападный внешнеполитический разворот» (А. Мельвиль). Однако мне кажется, что все гораздо серьезнее.
СЕТЕВОЙ ИМПЕРИАЛИЗМ
Можно сказать, что с 2002 года Россия вошла в новую эпоху, окончательно порвав с традиционными внешнеполитическими технологиями как российской, так и советской империи. Похоже, речь идет о создании империи (а Россия не может не быть империей, так как это одна из базовых составляющих ее цивилизационного кода) нового типа — сетевой. Точнее, о создании империи нового типа в условиях сетевой геополитики. Вполне в духе времени и адекватно новым вызовам (например, международному терроризму, который построен по сетевому принципу и на генетическом уровне связан с сепаратизмом — главным врагом империй во все времена). В какой-то степени при построении сетевой империи используются принципы построения Всемирной паутины. Все международные акторы, которые входят в зоны интересов и влияния имперского центра, являются самостоятельными, суверенными членами коммуникационной системы, в повышении самостоятельного веса и качества которых заинтересован имперский центр (так, в прошедшем году ВВП предложил передать Кучме председательствование в СНГ; опять же, по предложению ВВП было продлено председательствование Назарбаева в ЕврАзЭС). Только в том случае, если участники сети обладают самостоятельной ценностью, становится жизнеспособной вся имперская сеть и получает пространство для маневра имперский центр — «узел».
Вообще сетевой принцип в построении империи нового типа провозглашен (и неоднократно) президентом Путиным. Можно вспомнить, что президент постоянно говорит об укреплении двусторонних связей как с отдельными странами, так и с интеграционными объединениями (стремящимися стать самостоятельными игроками на международной сцене) по всему периметру границ и далее по всему миру. При этом интенсификация двусторонних отношений (которая способствует укреплению суверенитета обоих участников), как это ни парадоксально, происходит параллельно с интеграционным строительством на евразийском пространстве и, более того, одно не мешает другому, а, наоборот, стимулирует.
Пример: на фоне нарастающего взаимодействия с Евросоюзом Москва укрепляет связи с его ведущими игроками — Францией, Германией, Италией и др. Так, российско-французский Совет безопасности (Министерство иностранных дел и Минобороны) обещает стать одним из базовых элементов евроатлантической безопасности и в будущем сможет оказывать существенное влияние в том числе на Брюссели — евросоюзный и натовский. То есть Россия через этот Совбез получает рычаг давления на ЕС (который без давления способен принимать только подарки, а не взаимовыгодные компромиссные решения), а Франция повышает свой военно-политический вес у себя в европейском доме.
Может показаться странным, что для демонстрации принципов построения сетевой империи я привожу связку России с далекой и сильной Францией. Но в этом и заключается в данном случае сетевой принцип. География отходит на второй план. Основным становится политическое и экономическое взаимодействие. Что касается «силы», то одним из принципов функционирования сети является взаимоусиление партнеров, своего рода взаимное делегирование силы. И в этом случае Россия, тесно взаимодействуя со своими сильными партнерами (США, Евросоюз и отдельные его члены, Китай), получает от них дополнительный политический вес, который усиливает ее во взаимодействии со своими более слабыми партнерами (например, по СНГ). А совокупный вес более слабых, но и более тесно привязанных к России партнеров увеличивает ее вес в диалоге с более сильными.
Кстати, аналогичные примеры, когда укрепление двустороннего сотрудничества ведет, с одной стороны, к ускорению интеграционных процессов, а с другой — к усилению позиции имперского «узла», можно привести из практики СНГ (например, Россия — Киргизия).
Реальному укреплению имперского «узла» способствует то, что он становится единственным или одним из центров множества сетей — политических, экономических, военных, правовых, культурных и прочих. При этом Россия, «завязываясь» с Западом, Востоком и Югом, становится не только необходимым участником в решении тех или иных вопросов международной жизни (Ирак, Северная Корея, Ближний Восток и т. д.), но и одним из условий существования международной политики вообще.
Принципиально важным является то, что все эти «завязки» получают материальное наполнение. Россия продолжает опутывать — и тем самым намертво включать себя в евразийские просторы — своими трубами, рельсами и проводами, прокладывает транспортные коридоры во всех средах (Север — Юг, Дальний Восток — Западная Европа и др.). Последние «завязки» — меморандум о строительстве нефтеналивного терминала под Мурманском, который позволит наладить регулярные поставки нефти в США (и тем самым приведет к новым атакам на Россию арабских террористов, незаинтересованных в диверсификации нефтяных источников для Запада) и открытие «Голубого потока» в Турцию.
При этом надо помнить, что включение в геополитические и геоэкономические сети не является самоцелью. Прежде всего это должно дать России время и ресурсы для восстановления себя как самостоятельного центра силы, что в свою очередь принесет (и уже приносит) реальные экономические дивиденды. Кроме того, включение в различные сети будет содействовать укреплению суверенитета России и поубавит желание развалить ее со стороны тех международных игроков, которые ставят себе такую цель. Ведь вместе с Россией рухнут все с таким трудом налаженные и столь выгодные для всех участников союзы.
Начало строительства сетевой империи высветило некоторые проблемы и перспективы во внешнеполитической деятельности России. В первую очередь вопрос о реформировании МИДа — одного из самых консервативных ведомств, доставшихся в наследство от СССР, — стал не просто актуальным, а горячим. Громоздкий забюрократизированный МИД с его фронтальным принципом деятельности явно устаревает. Сейчас внешняя политика вынуждена работать в условиях военного времени — и речь идет о «войне XXI века», то есть о войне нового типа, когда обремененные тыловыми службами армии и фронты оказываются в изначально проигрышном положении. Во внешней политике настало время точечных ударов (спецопераций), когда мобильные и наделенные полномочиями спецпредставители, согласовав предварительно свои базовые представления о путях решения той или иной проблемы с центром принятия решений (в нашем случае непосредственно с президентом), отправляются в более или менее автономный рейд по тылам партнера/ противника, поддерживая связь с центром. При проведении такой внешнеполитической спецоперации полномочный представитель может по ходу дела менять силу и направление ударов, тем самым выигрывая качество у «противника» и, как минимум, демонстрирует внутреннему и внешнему наблюдателю готовность своей страны к творческому поиску решения (одновременно показывая косность и упертость противной стороны).
Примером такой внешнеполитической спецоперации в прошлом году стала миссия Рогозина по урегулированию «проблемы Калининграда». Со стороны ВВП это было вполне современное решение. И надо признать, что, несмотря на некоторую неудовлетворенность результатом (впрочем, тема ведь не закрыта, и в этом году с европейскими южанами — греками и итальянцами, которые не так близко к сердцу принимают дела Северной Европы, можно значительно скорректировать брюссельские договоренности в пользу России), удалось добиться того, во что мало кто верил — сдвинуть Брюссель с мертвой точки и заставить его с уважением относиться к российскому суверенитету. Кроме того, во время «спецоперации “Калининград”» были продемонстрированы — в том числе самим европейцам — косность и замшелость евросоюзной бюрократической машины. Решительность и хорошая агрессивность Москвы в калининградском вопросе стала еще одним стимулом для европейцев задуматься о реформировании принятых в ЕС процедур и механизмов принятия решений. Если Евросоюз как самостоятельный международный игрок станет более мобильным, гибким и оперативным, Россия только выиграет, поскольку обречена на совместное житие с объединенной Европой и, следовательно, на обустраивание общего жизненного пространства.
Для сетевой империи с особой остротой встает вопрос об укреплении суверенитета, причем не только своего, но и всех участников всех сетей, завязанных на имперский центр — «узел». При этом, казалось бы, на нынешнем этапе инкорпорирования России в международную систему возникает противоречие. С одной стороны, двусторонние отношения ведут к взаимному укреплению суверенитета партнеров, а с другой — интеграционные процессы размывают суверенитеты. Однако это противоречие хотя и реальное, но временное. Просто все ныне существующие и строящиеся блоки, союзы и договоры (за исключением реального объединения, как в случае с Россией и Белоруссией), во-первых, являются вчерашним днем международной политики, а во-вторых, действенными оказываются только ситуативные коалиции с постоянно меняющимся набором участников. Так что игры в интеграцию, в которые продолжила или начала вновь играть Россия в прошедшем году, приобретают скорее инструментальный характер. Просто в одном случае легче решать оперативные задачи в рамках ШОС или ОДКБ, а в другом (и другие задачи) — в рамках Совета Россия — НАТО или ООН.
В нынешний период, когда вся международная среда революционизирована и контуры будущего мироустройства только-только намечаются, внешняя политика России по необходимости является реактивной. И это правильно. Претензии, которые регулярно предъявляются Кремлю в связи с отсутствием у него «геополитического позиционирования» и вообще «внятной внешней политики», безосновательны, поскольку внешняя политика России в условиях международной анархии, наступившей с окончанием холодной войны, и должна быть реактивной, многоуровневой, разновекторной, дискретной и точечной.
Поэтому одним из важных позитивных итогов прошедшего года стало то, чего Россия НЕ сделала. А именно — она не поддалась искушению сделать выбор между Западом и Востоком, к которому ее подталкивают различные силы как извне, так и изнутри.
Однако, несмотря на отсутствие пресловутой «внятности», место России в международных раскладах проясняется — и ее образ становится все более отчетливым. Если говорить об этом предельно обобщенно, то в глазах всего мира Россия в рамках условного, но оперативно значимого глобального разделения на «запад» и «восток» воспринимается, безусловно, как часть западного мира, хотя и со своим собственным цивилизационным кодом. В рамках другой глобальной дихотомии Россия, несмотря на политический и экономический коллапс 90-х, воспринимается как страна «севера» (правда, характеристика «богатый» к ней не очень-то применима пока), что было подтверждено преобразованием «большой семерки» в «большую восьмерку» в канадском Кананаскисе в прошедшем году. Хотя очевидно, что Россия также обременена фрагментами «юга». А все эти оговорки, указывающие на некоторую невписываемость России в стандартные геополитические схемы, проистекают из ее своеобразной пограничности. Причем эта пограничность — что в полной мере проявилось во внешнеполитических усилиях страны в прошедшем году — является особо ценным ресурсом.
В силу этой пограничности Россия может себе позволить быть «знакомым Западом» для Востока и «знакомым Востоком» для Запада. Результатом — и очень успешным — такого положения стала маятниковая дипломатия Москвы. Так, после весеннего «броска на Запад» (встречи Россия — США, Россия — ЕС, Россия — НАТО, на которых ВВП однозначно заявил — и его услышали — о стремлении Москвы к достижению более высокого уровня взаимодействия с западными сообществами по всем направлениям вплоть до военно-технического), «его человек» Сергей Иванов отправился в Пекин, чтобы успокоить восточных партнеров и восстановить, так сказать, равновесие между нашим Западом и нашим Востоком. Всего через месяц после римской встречи Россия — НАТО в Петербурге подписывается хартия ШОС, которая очень быстро приобретает военное измерение (контртеррористический центр в Бишкеке). То же самое повторяется в конце года, когда после приема Буша в Петербурге ВВП уезжает в большое азиатское турне (Пекин — Дели — Бишкек). Причем наблюдатели, много шумевшие о попытке ВВП реанимировать примаковскую идею «стратегического треугольника» Москва — Пекин — Дели, так и не вспомнили, что еще за три месяца до путинского азиатского турне в рамках 57-й Генассамблеи ООН в Нью-Йорке — одном из центров западного мира — состоялась первая совместная трехсторонняя встреча министров иностранных дел России, Китая и Индии, на которой (за закрытыми дверями) согласовывался общий подход к основным региональным и мировым проблемам. Тогда надо было бить тревогу. Если надо, конечно.
Подобная маятниковая дипломатия приводит к тому, что интеграция России как в западном, так и в восточном направлении идет по нарастающей. Каждый новый шаг по пути интеграции с западными сообществами бумерангом приводит к укреплению позиций России на Востоке. При этом каждый из партнеров как на Западе (США, Евросоюз), так и на Востоке (Китай) именно себя считает старшим в связке с Россией. И это хорошо. Россия все равно не готова пока тягаться со своими партнерами на Западе и на Востоке за первенство. Да это и не нужно при строительстве империи нового типа, основанной на сетевом принципе. Главное — повести внешнюю политику так, чтобы стать «узлом» в мировой сети координат. И наличие других «узлов», или центров силы (мировых или региональных), можно только приветствовать, так как это ведет к созданию реально полицентричного мироустройства.
Последнее, о чем хотелось бы сказать при подведении итогов внешнеполитического года, это о роли России в антитеррористической коалиции. Во-первых, по-прежнему актуальной остается предложенная ВВП идея о «дуге стабильности», которая должна стать оборонительным рубежом Севера от «пояса насилия». За время, прошедшее с момента объявления этой идеи, она наполнилась уже некоторым конкретным содержанием — и сейчас вырисовывается линия противостояния террористическому интернационалу от Парижа и Берлина через Москву к Пекину и Дели. Причем Москве в этой «Курской дуге»[67] отводится центральная роль, так как европейским лидерам и лидерам Востока, между которыми имеется не только географический, но и ментальный разрыв (чтобы не слишком углубляться, достаточно упомянуть представления европейцев и китайцев о правах человека), нужен посредник. Таким образом Москва, которая как раз выступает этим посредником, становится «узлом» в еще одной сети — антитеррористической. Кстати, построение «дуги стабильности» на евразийском пространстве может привести со временем к тому, что США станут «партнером Евразии», а это автоматически уменьшит влияние (по крайней мере политическое) Вашингтона — как внешнего (!) участника — на евразийские дела.
Однако главной задачей России, которая была успешно сформулирована в прошлом году, является определение терроризма как такового. Здесь явно обозначилось расхождение между Вашингтоном и Москвой. Если Белый дом определяет терроризм как глобальное явление, не знающее границ и не привязанное к конкретным государствам (при этом проводя операцию против Афганистана и готовясь к операции против Ирака), то ВВП настаивает на том, что терроризм, будучи явлением глобальным, генетически связан с сепаратизмом, подрывающим суверенитет современных государств. Такое определение терроризма проистекает не только из того, что у России есть Чечня, но из более глубокого понимания природы современных деструктивных процессов в мире. Действительно, сепаратистские движения (особенно после того, как они проходят «кровавое причастие»), будучи изначально слабее «своего» государства, не могут не призвать себе в союзники террористический интернационал и международные преступные группировки, обещая в качестве их «доли» в предприятии неподконтрольную государству территорию. Эта территория становится торговой и транзитной базой для наркотрафика и торговли оружием. В этих сепаратистских анклавах расположены учебные центры террористов. И поддержку такому понимаю терроризма ВВП нашел именно на Востоке — в Китае с его Синьцзяном и в Индии с ее Кашмиром. Более того, по мнению некоторых китайских дипломатов, ВВП может взять на себя роль модератора понятия антитеррористической деятельности и содействовать сближению позиций своих восточных партнеров и США. И это шанс стать «узлом» в борьбе с одним из главных вызовов нового века — террористическим интернационалом.
Поделиться книгой: